Александр Прозоров 
Князь: Зеркало Велеса. Заклинатель. Золото мертвых (сборник)

Фэнтези-коллекция (АСТ) – 

«Князь: Зеркало Велеса. Заклинатель. Золото мертвых. Сборник»: АСТ; Москва; 2017
ISBN 978-5-17-100959-5
Аннотация

Общий наркоз стал для Андрея Зверева воротами в иной мир. Придя в себя, он обнаруживает, что находится в боярском имении недалеко от Великих Лук и что здесь все считают его сыном боярина Павла Лисина. После недолгой растерянности он пытается применить свои знания человека двадцать первого века, дабы снискать славу и известность.
Но вскоре Андрей узнает, что провалился в прошлое не по прихоти природы, а стараниями нелюдимого волхва Лютобора, живущего на ближнем болоте. Андрей требует от колдуна вернуть его обратно в будущее. Если бы он знал, к чему приведет это пожелание!
Вместе с княжеским званием Андрей получает имение на Сакульском погосте, на берегу Ладожского озера. Увы, его имение оказывается на пути шведских войск, рвущихся к Валаамскому монастырю. Из Новгорода же вместо помощи приходит предложение участвовать в заговоре против Ивана Грозного: князь Владимир Старицкий принял переселенца с южного порубежья за литовского сторонника. Выбор непрост: то ли вернуться в свой уютный двадцать первый век, то ли сражаться насмерть против сотен врагов в одном из самых глухих уголков еще совсем маленькой Руси.

Александр Дмитриевич Прозоров
Князь
Зеркало Велеса. Заклинатель. Золото мертвых
Сборник 

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону 

© Александр Прозоров, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2017

Зеркало Велеса

Пролог

Поздней осенью семь тысяч пятьдесят третьего года от сотворения мира, незадолго до заката Куприянова дня на левом берегу реки Большой Удрай, напротив Козютина мха, что раскинул свои топи верстах в тридцати на закат от Великих Лук, одинокая женщина натянула поводья чалого коня, останавливаясь возле самой воды. На вид путнице было немногим менее сорока, волосы закрывал темный пуховый платок, сквозь который местами проблескивали жемчужины, на плечах ее лежал суконный, изрядно повыцветший и вытертый кафтан, ноги прятались в мягкие сафьяновые сапоги, тоже порядком поношенные и растерявшие вышивку – на голенище осталось только множество мелких дырочек да несколько алых и зеленых нитей.
Впрочем, если путница желала выдать себя за нищую селянку, получалось у нее плохо. На сжимающих поводья пальцах поблескивали несколько перстней с яркими самоцветами, жемчужная понизь и золото сережек просвечивали через платок крупной вязки; в оторочке рукавов и обшлагов кафтана легко угадывался благородный бобровый мех – слишком дорогой для смердов, обходившихся даже для праздничных одеяний простеньким горностаем, а то и вовсе белкой и лисицей. Да и золота в таких количествах селянке или горожанке ни муж, ни отец не подарят. Ладно серьги, ладно пара перстеньков, ладно понизь – но не все же сразу!
Да и кони у женщины были ладные, тонконогие и рослые, мало похожие на неприхотливых низких, брюхатых лошадок, которых и в плуг, и в возки запрягают, а при нужде и под седло подводят. Судя по поджарому брюху, кормили скакунов не только сеном-соломой, но и зерна изрядно в ясли подсыпали. Тонкие ноги и рост означали изрядную примесь туркестанской крови. А может статься, коней и вовсе из Бухары на продажу привели – тогда за них немало золота пришлось отсыпать. Без золота таких красавцев разве на меч, в походе взять можно. Но смерды в походы ратные не часто ходят, подобная добыча на их долю выпадает редко. Вот боярин родовитый такой дуван и захватить, и при себе оставить мог, на золото не менять. Но тогда и в седло мог только сам он подняться – либо супружница его, боярыня.
Шедший в поводу конь остановился и опустил голову, ткнувшись хозяйке мордой в колени. Путница охнула – скорее от неожиданности, чем от боли, – торопливо дважды перекрестилась, кинула быстрый взгляд на спину заводного скакуна. Там, накрытый по плечи овчиной, лежал темноволосый парень лет четырнадцати. Глаза его были закрыты, а дышал он тяжело, мучимый хворью.
Женщина вздохнула, перевела взгляд на Козютин мох, раскинувшийся по ту сторону реки. Пальцы ее, выдавая беспокойство, нервно затеребили темную кожу поводьев.
День, несмотря на низкие серые облака, выдался теплый – но со стороны болота тянуло влажной прохладой, смешанной с запахом грибов и гнили. Да и чего еще от нее взять, от топи-то? Мертвое место. Разве что лягушкам да гадюкам в нем хорошо.
Через сочную, еще не пуганную первыми заморозками, прибрежную осоку к реке ныряла узкая тропка, чтобы потом выбраться по ту сторону Удрая и, обогнув камышовую поляну, уйти куда-то под низкие корявые березы. Стало быть, кому-то было дело и до топи, коли тропу пробили. Хаживает кто-то.
Путница и сама зачем-то пробиралась к берегу по этой тропе, но сейчас вдруг заколебалась, никак не решаясь двинуться дальше. То ли брода не знала, то ли воды боялась, то ли еще что беспокоило. Оно и понятно – место глухое. В омут ухнешься – подмоги не дозовешься.
Парень на заводном коне вдруг застонал, качнув головой из стороны в сторону. Женщина резко оглянулась, облизнула губы, после чего перекрестилась еще раз, вытащила на свет нательный крестик, с надеждой его поцеловала и пнула пятками брюхо коня, посылая его вперед.
Скакун недовольно фыркнул, однако с берега спустился и медленно двинулся по темной воде. Глубина выдалась всего ничего, до брюха река не достала – и меньше чем через минуту всадница оказалась на правом берегу. Следом, разбрызгивая холодные капли, на сушу выбрался и конь с хворым пареньком.
Женщина опять замешкалась, словно никак не решаясь на некий опасный подвиг, с надеждой оглянулась на покинутый берег, но потом уверенно тряхнула поводьями, заставляя скакунов перейти на шаг. Лошади побрели по узкой тропинке, пробитой в высокой осоке, под копытами плотоядно зачавкала черная торфяная вода.
Тропа вела женщину за собой, виляя меж берез и тонких, как прутья, сосенок с желтыми иглами, то и дело круто уходя вправо или влево, а иногда и вовсе по широкой дуге в обратную сторону. То ли следы запутывала, то ли топи неведомые огибала. Одно хорошо – комары над болотом почему-то не вились. А то за час и зажрать могли, высосать досуха.
Версты через три березы и сосенки остались позади, и перед путницей, за широким и ровным полем коричневого мха, заблестели многочисленные окна открытой воды. Тропинка вела вперед, но уже через несколько саженей ноги коней начали проваливаться, мох заколыхался, словно занавеска под резким порывом ветра, – и лошади, тревожно заржав, остановились, не поддаваясь ни на какие понукания.
Через несколько минут женщина сдалась, двинулась вдоль поля, у крайних березок, – и вскоре с удивлением обнаружила, что пересекает ту же тропу, по которой забралась в самую вязь. Наверное, это был намек на то, что следовало возвращаться обратно – но путница упрямо повернула вправо, в глубь болотных мхов. Верста, другая – и опять она оказалась перед бездонными окнами. В этот раз путница повернула в другую сторону – и через некоторое время вновь вышла к тропе.
Немного поколебавшись и глянув на предзакатное небо, упрямая гостья Козютина мха все же опять направилась к топям, заставляя коней все тем же мерным шагом месить тухло пахнущий торфяник и корни осоки.
В небе каркнул ворон. Он сделал над путницей стремительный круг, сложил крылья и упал на ветку совсем черной, с несколькими лишь белыми пятнами, березы, поднявшейся едва на высоту человеческого роста. Потоптался, склонил набок голову.
– К Лютобору я пробираюсь, – натянув поводья, сказала ему женщина. – Сказывали, с любой хворью он управиться способен. Сын у меня занедужил. Совсем плох… Спаси его, Лютобор, коли слышишь. Спаси, матерью твоей заклинаю!
Ворон опять каркнул, упал с ветки и, расправив крылья только над самой землей, метнулся поперек тропы, взмыл над плотной стеной ежевики, что поднималась слева в полусотне саженей, и умчался дальше, тяжело взмахивая крыльями. Женщина проводила его взглядом, подумала, а затем потянула повод, поворачивая вслед за птицей. Лошади, ощутив нетерпение всадницы, перешли на широкий шаг. Их ноги опять начали проваливаться глубоко в торф, зажурчала, разливаясь по сторонам, вода – но на этот раз скакуны беспокойства не выказали. Да и то уже сажен через тридцать земля стала тверже, болотная осока сменилась обычной травой.
Вблизи в стене ежевики неожиданно обнаружился просторный проход. Шел он не прямо сквозь кустарник, а наискось, так что с болота оставался не виден. За проходом начиналась новая тропа, более широкая и уже не торфяная, а глинистая. Еще через полверсты всадница увидела впереди поросший дубами взгорок и, облегченно вздохнув, перешла на рысь.
Вскоре кони вынесли ее на утоптанную глиняную площадку перед невысокой, в половину человеческого роста, пещерой, густо обросшей бузиной. По правую руку от площадки тянулись пять черных, уже пустых по осени грядок, за которыми виднелись еще пещера и два крупных, крытых дранкой лабаза. По левую – сразу за россыпью крупных валунов – начинался высокий густой малинник, уже растерявший свою листву.
Путница спешилась, кинула поводья коней на ветки малины, покрутила головой, подергивая свисающие кончики платка. Никто к ней не выходил, никто не привечал, ни о чем не спрашивал. Тогда она сама двинулась к пещере, пригнулась, входя под закопченный свод.
Поперек пути, почти под самый потолок, оказались натянуты пологи. Два – сшитые из сыромятных пятнистых козьих шкур. Третьим, самым дальним пологом служила мягкая кошма, сразу за которой открывалось обширное логово. Потолок его находился на уровне пещеры, а к полу, что темнел на глубине добрых пяти саженей, вела вдоль стены длинная пологая лестница. Здесь пахло едким дымом, сосновой смолой и чем-то чуть сладковатым, дрожжевым, как от кадушки со сдобным тестом.
Освещалось помещение не свечами или факелами, а продолговатым камнем с сажень длиной и локоть в толщину, вмурованным в стену на высоте в полтора роста. Свет был слаб – при взгляде на колдовской валун глаза не испытывали никакого неудобства, – но благодаря ему в пещере царила не полная мгла, а слабый полумрак, в котором различались и ступени лестницы, и длинный стол внизу, возле которого стояли две грубо сбитые скамьи. Чуть дальше тянулись многочисленные ниши с туесками, кувшинами, баклажками, торбами, кожаными мешочками. Обложенный валунами очаг с рогатками для вертела располагался между двумя высокими кучами хвороста и сухих осенних листьев, и в нем еще тлели бурыми огоньками недогоревшие угли.
В конце лестницы гостью встретили два деревянных идола высотой по пояс, их рты были испачканы чем-то темным. Женщина охнула, испуганно перекрестилась – и в тот же миг груда листьев зашевелилась, из нее появилась голова с вытянутым лицом и редкими седыми волосами на макушке.
– Что же ты непокойна так, боярыня? – прошептали бесцветные губы. – Коли пришла к богам исконным, отчего пришлых демонов знаками своими привечаешь?
– Я… – Женщина попятилась, уперлась спиной в стену. – Я… я пришла за помощью, колдун… За исцелением…
– Вот вы каковы, неблагодарные смертные, – вздохнул хозяин пещеры. – Коли жертвы приносить – в святилища с золотыми куполами ступаете, а как занедужили – враз к кровным богам бежите? Отчего же так, боярыня? Пришлым богам бы и кланялись… Отвернись.
Гостья послушно отвернулась к стене, вскинула ко лбу руку, но спохватилась, опустила. Жалобно пролепетала в сухую глину:
– Я молилась, колдун. И жертвовала, и молилась истово, и постилась, и милостыню раздавала. Ничто не помогает…
– Колдун… – за самой спиной услышала она и испуганно развернулась.
Хозяин пещеры оказался стариком невысоким – едва доставал ей до подбородка, – безусым и безбородым, с белым морщинистым лицом. На плечах его лежал серый суконный балахон, подвязанный кожаным ремешком с двумя ножами и вышитым кисетом, над ремешком не очень сильно, но заметно выпирало брюшко.
– Колдун… Слов иных не знаешь, боярыня? Молвила бы «волхв» – ведомо тебе сие слово? Али на худой конец ведуном бы нарекла. Небось, мудрецами токмо пришлых жрецов чтишь?
– Прости… Лютобор, – нашлась гостья. – Мудрый Лютобор…
– И то складно, – похвалил колдун, вытянул руку и провел ладонью женщине от лба до низа живота. Та попыталась отпрянуть, но уперлась спиной в стену. – Рот открой, страдалица.
Гостья открыла было рот, но тут же спохватилась, захлопнула его, вскинула сжатые пальцы ко лбу – и опять в последний миг опомнилась и остановила руку.
– Есть хворь у тебя, есть, женушка, – кивнул старик. – Да не столь велика, чтобы по весям бездонным с нею шастать. Живо чрево твое, да больно лениво. Спит, не добудилися добры молодцы.
– Сын, сын у меня наверху, мудрый Лютобор, – замахала руками на лестницу женщина. – Уж вторую седмицу, как немощен стал. Горяч, беспамятен. Потом исходит, нешто в парилку попал. Не ест ничего, насилу водицей поить удается. Спаси мне сына, мудрый Лютобор. Спаси – чем хочешь, отплачу! Все, что пожелаешь, все исполню!
– Что пожелаю? – прищурился на нее колдун. – Коли так, то желаю бор за Удраем в свое владение, дабы лесорубы да бабы-ягодницы не досаждали, да еще гору, что Сешковской ныне кличут. От вашей усадьбы аккурат с полверсты до нее будет. Ту, на которой под полнолуние смех да песни слышны.
– Как же я тебе отдам сие, Лютобор? – отпрянула женщина. – То же не мое, то князя Друцкого земли будут!
– Отчего же обещаешь, чего дать не можешь, глупая баба? – отчитал боярыню старик. – Помысли поперва, а уж потом словами кидайся клятвенными.
– Серебра, золота отсыплю, сколь спросишь. Что есть, все отдам. Исцели сына, мудрый Лютобор! Исцели, матерью твоей заклинаю!
– На что мне серебро твое, боярыня? – хмыкнул колдун. – В очаге его не разожжешь, на плечи не накинешь, в горшке не сваришь. Что проку мне с такой награды?
– Сын… наверху… – Гостья уже не знала, что и пообещать, в ее голосе зазвучали слезы. – Исцели сына, Лютобор. Милости у тебя прошу. На тебя все указывают. Сказывают, ты все можешь. В тебе сила великая есть. Коли пожелаешь, так и мертвого оживишь. А уж немощного к свету вернуть тебе – что на воду дунуть. Спаси его, Лютобор. Спаси кровинушку мою, радость единственную. Спаси…
Старик поджал губы, отчего те совсем побелели и стали светлее кожи, развернулся, отошел к куче хвороста, выбрал пару сучьев, провел ими над очагом. Сухое дерево тут же затрещало огнем. Одну из деревяшек колдун кинул на угли, с другой двинулся к лестнице:
– Ладно, боярыня, неча тут сырость разводить. Показывай отрока своего. Може, и придумаю чего. Мертвого не оживлю, а на живого, коли роду не чужого, крови нашей, найдем снадобье верное. Внука Сварожьего Маре не отдам, не для того ныне небо копчу…
Возле малинника гостья выпутала из кустарника поводья своего скакуна, отвела его в сторону, вернулась назад и принялась распускать ремни, что удерживали недужного паренька на широкой спине заводной лошади.
– Оставь… – Колдун положил ей руку на плечо, отодвинул просительницу в сторону, повернул голову хворого мальчишки к себе, открыл ему рот, посветил туда факелом, потом приподнял больному веко, недовольно цокнул языком: – Что же не шла так долго, боярыня?
– Молилась я, мудрый Лютобор. И сама, и молебны за здравие заказывала…
– Молитвы хороши, – буркнул себе под нос колдун, – да к ним иной раз и отвар целебный не помешает.
Старик ловким движением снял с факела язычок огня, повел его над телом больного. Над животом паренька огонь потух, превратился в округлый сизый дымок, устремившийся ввысь. Колдун повторил ритуал еще раз – и с тем же результатом. Мудрый Лютобор тихо зарычал, с силой провел ладонью по лицу, повернулся к женщине:
– Прости, сестра, нет во мне силы, чтобы сына твоего вернуть. Он ушел. Ныне уж поздно. Прости.
– Нет… – Гостья подступила ближе, схватила его за плечи, с неожиданной горячностью затрясла: – Нет, нет, колдун! Нет, не говори этого! Верни мне его, колдун. Отдай! Отдай Андрейку моего, отдай! Ты ведь можешь, колдун! Я знаю, можешь!
– Поздно, сестра, – с удивительным спокойствием снес ее выходку хозяин пещеры. – Ушел он от нас, женщина. Ушел. Плоть наша земная – лишь сосуд души. Нет души – ни к чему и вместилище. Вот и угасает плоть его смертная. Нет в ней надобности. Никто уста не отверзает, никто членами не шевелит, никто чресла не тревожит. Нет души, нет человека. Ушел твой сын, бедная моя. Украла, видать, его Божиня Ледяная. Ушел, нет его боле с нами. А ныне и плоть в небытие отправляется.
– Нет! Нет, не надо, колдун! Не оставляй, не отказывай мне, колдун, мудрый Лютобор, не гони… – Голос матери прервался, она упала перед стариком на колени, ловя его свободную от факела руку. – Пощади меня, колдун! Чрево мое иссохло, не тяжелеет оно от ласк мужниных. Сколько лет дитятю вымаливали, да токмо одного родить и смогла. Нет иного у нас ребеночка, кроме Андрея! Спаси его, мудрый Лютобор! Верни его! Что мужу скажу, когда со службы государевой вернется, как оправдаюсь, что кровинушку нашу единственную не уберегла?! Что со мной, что с ним, что с нами будет, колдун? Кто глаза нам в старости закроет, кому добро наше оставим, кто род наш древний продолжит? Верни, верни мне его, колдун. Мою душу, мою жизнь забери, но мальчика мого возверни! Нет детей – зачем жить, колдун? Верни его мне, мудрый Лютобор, не то и я рядом с ним тут останусь, руки на себя наложу…
– Нет детей, нет детей… – стряхнул с себя ее руки хозяин пещеры, отступил на шаг. – А на пашне поднятой зачинать пробовали? Хлебами опоясывались? Зарю на Иванов день встречали? Заветов не чтите предков ваших, а опосля на чрево плачетесь? Откуда чреву взяться, кроме как не от бабок ваших перейти?
Женщина, потеряв опору, ткнулась лбом в глину, плечи ее продолжали вздрагивать. До колдуна доносились только обрывки ее мольбы: «верни…», «кровинушка…», «единственный…», «прервется…»
– Ну, род, скажем, может, и не прервется… – Старик пожевал губами, повернулся к пареньку, снова снял с факела огонек, посадил его хворому на грудь. Огонек горел ровно, уверенно – пока колдун не смахнул его на землю. – Род, положим, я тебе сохранить помогу… Могу помочь. Семя – оно ведь не в душе, а в плоти земной растет. Плоть от плоти, кровь от крови… Плоть, душа. Душа ушла, юдоль пуста… Нет души, нет жизни…
Женщина затихла, прислушиваясь к непонятному бормотанию.
– Слушай меня, несчастная, – наконец заговорил с ней колдун. – Плоть без души мертва. Хотим сохранить плоть и семя рода вашего – надобно душу ребенку твоему сыскать.
– Где же я возьму ее, мудрый Лютобор? – не вставая с коленей, прошептала гостья.
– Тебе и не найти, несчастная, – покачал головой старик. – Душа не чужая надобна, а родная. Чтобы под теми же звездами появилась, тем же путем росла, теми же глазами смотрела. Пусть не та, но чтобы плоть ее не отвергла. Чтобы и года те же имела, и родичей, и крови не чужой, и ростом не отличалась, и жилами, и костьми. И отцом с матерью. И боль чтобы ту же испытала, в тот же час и день от зачатия своего, и заметалась между долинами черными и зелеными. Чтобы жаром реки Смородины согрелась, что под Калиновым мостом. Тогда плоть его признает, примет. Будет тогда тебе мальчишка, плоть от плоти из рода вашего, и семя у него будет ваше, не свое. Понимаешь ли ты меня, несчастная?
– Ты вернешь мне Андрюшу? – с надеждой спросила боярыня.
Колдун разочарованно вздохнул.
– Шесть вихрей, шесть огней, шесть слов заветных пошлю. Коли найдут душу, коли выдуют, коли выманят, коли к месту заветному приведут… Знамо, тогда и спытаем дело наше. Будет мужу твоему сын, а роду – продолжатель. Найдут ли?
– Хочешь, я отдам тебе свою душу, мудрый Лютобор? – опять предложила гостья.
– На что мне душа твоя? – отмахнулся старик. – Я же не Мара Ледяная, у меня полей и царствия свого нет. И мальчишке бабья душа не к месту. Ему надобна та, что неотличима окажется… Найду ли? – Колдун вздохнул: – Снимай, клади чадо на камни сии. Головой на черный валун, спиной на красный, ногами на серый. Я покамест за мазью и снадобьем схожу. Опричь трава мне и свечи понадобятся. Ты воска пчелиного прихватить не догадалась? Плохо, у меня совсем кончился. Но на сей раз, мыслю, достанет. И сало барсучье… Крылья… крылья… Ничто, пером обойдусь. Шесть перьев, шесть вихрей, шесть сторон…
Припоминая вслух нужные для предстоящего ритуала составы и атрибуты, мудрый Лютобор скрылся в пещере. Женщина же, облегченно утирая слезы, принялась освобождать сына от ремней…

Барчук

Он как раз входил в вираж, преследуя пирата. Грубоватый, словно слепленный из картонных ящиков, «F-22» выплескивал два длинных, желтых снопа пламени, но даже отчаянный форсаж не мог спасти воздушного разбойника. Ближе, ближе, ближе… Он видел раздвоенный хвост американца совсем рядом, казалось – можно было достать до него рукой, но на панели приборов все равно никак не загорались лампочки, сигнализирующие о захвате цели. Андрей довернул своего «Бизона» еще немного, скинул предохранитель на штурвале, со всей силы вдавил гашетку. Истребитель затрясся, загрохотал, выплескивая шквал пушечных снарядов. Он явственно увидел, как трассеры вытянулись к вражеской машине, как коснулись ее фюзеляжа – но проклятый американец летел, как ни в чем не бывало, и даже скорости не снизил. Оставалось одно – таран. Не прекращая огня, Андрей сделал «горку» и обрушился на «Раптор» сверху, воображая, как от того отлетает оперение, стекла фонаря, куски обшивки. Но стоило подняться выше, чуть сбросить тягу – и пиратский самолет вновь предстал во всей красе, без единой царапины!
«Значит, это компьютерная игрушка», – с чувством острой обиды понял Андрей и… проснулся.
Будильник, продолжавший стрелять длинными очередями, показывал шесть часов сорок минут, если не считать быстро прыгающие, зеленые циферки секунд. За окном плотной серой пеленой висели подсвеченные уличными фонарями, влажные сумерки. Андрей приподнялся на локте, хлопнул по кнопке звукового сигнала, с надеждой глянул на нижнюю строку. Там злорадно светилось английское «thursday». Значит, день не выходной.
– Андрюша, ты встал? – послышался за дверью женский голос.
– Так еще только без двадцати семь, мама, – откинулся на подушку паренек. – Мне еще два часа до школы спать можно!
– Какие два часа? – Распахнулась дверь. – Ты помнишь, что мне вчера обещал? Что утром всю математику сделаешь. Надо было не «Назад в будущее» до полуночи смотреть, а уроки делать. Тогда бы и выспался. И поменяй наконец звук в будильнике! Дождешься, соседи милицию вызовут. Скажут, перестрелка у соседей.
– Пусть вызывают, – отмахнулся мальчик. – За будильник еще никого не сажали.
– Ты это отцу объяснишь, когда ему выбитую дверь чинить придется. Давай, поднимайся, нечего бока отлеживать! Смотри, нахватаешь двоек – в институт не поступишь, в армию на два года загремишь. Там тебе враз все мозги отобьют, тупым солдафоном по гроб жизни останешься.
– Ну, что ты говоришь, Оля? – вступил в разговор густой мужской бас. – Какие солдафоны? Армия – школа жизни, через нее каждый мужчина пройти должен.
– Армия – это та школа, которую лучше пройти заочно. И не сравнивай свое время и нынешнее. Теперь в армии только калек делают да мозги последние парням высушивают. И зачем она вообще нужна? Мы чего – воевать с кем собираемся? Вот кто хочет, тот пусть и служит. А нормальному мужчине о жизни и карьере думать нужно.
– Все, я пошел.
– Да, сейчас. Давай, Андрюша, вставай, садись за уроки. Отца провожу – приду проверю.
Старшеклассник вздохнул, откинул одеяло и, отчаянно зевая, принялся натягивать джинсы. Сверху надел рубашку со множеством мелких пуговиц. Все равно ведь потом в школу напяливать придется. Сел к столу.
Он не очень понимал, почему его должны забрать в армию, если он не возьмет именно эти несколько интегралов, но спорить с матерью было бесполезно. Опять же срок в два года за неуспеваемость, о котором ему постоянно твердила родительница, был довольно внушительным аргументом. Два года «срочной»… За что? На фиг ему это надо! Набрали бы узбеков каких или таджиков – и пусть служат. Это им все равно – что здесь улицу за двести баксов подметать, что на плацу маршировать. А он себе дело поинтереснее найти сможет. И когда же наконец эту «контрактную армию» введут? Хотя до окончания школы никак не успеют. Всего год остался. Три года с хвостиком до восемнадцати лет. Не успеют.
Интегралы оказались простенькими – пара производных, график от руки, – и через полчаса он уже был свободен. Сон, впрочем, все равно уже пропал, а потому оставшийся час он провел с «одноглазым другом», компьютером, в авиасимуляторе гоняясь на лихом индийском «Миг-21» за «Торнадо» и «Еврофайтерами». Напоследок он опять попытался завалить «Раптора», но «F-22» легко ушел на форсаже, а потом долбанул его ракетой откуда-то слева. Чтобы сбить американца, «двадцать первого» нужно было проапгрейдить до уровня «Бизон», но заработанных на дряхлых «Фантомах» и корявых «европейцах» очков для решительного рывка никак недоставало – лишь на топливо и ракеты.
На вторую атаку времени Андрею уже не хватило. Только переодеться, наскоро проглотить две сосиски и картофельное пюре, запить это кислым апельсиновым соком, в котором, по маминому мнению, содержалось больше всего витаминов, и – рвануть в школу.
Алгебра и начала анализа шли первым уроком. Тут же стало понятно, что вскакивать до света не имело ни малейшего смысла: проверять домашнее задание математичка не стала, тут же приступив к анализу точки перегиба. Андрей слушал вполуха, больше глядя не на доску, а на Вику Аминеву, что сидела впереди в правом ряду, через парту.
Он сам не знал, почему одноклассница стала так его притягивать. Что-то изменилось в ней в этом году. Те же длинные каштановые волосы, те же ямочки на щеках, тонкие губы, те же пронзительные голубые глаза. Но… Но ему хотелось смотреть на нее снова и снова. Смотреть, как она поправляет волосы над ухом с маленькой золотой серьгой, как улыбается, как перебирает пальцами ручку, слушая учителей.
Нередко Вика ловила его взгляд, оборачивалась, но он каждый раз успевал уткнуться носом в тетрадь или учебник, делал вид, что занят чем-то своим. Глупо, но именно в этот год он как-то ни разу не нашел повода подойти, поговорить с ней. Предложить сходить куда-нибудь, хотя бы в кино. В прошлом году как-то естественно все получалось, нормально общались. А в этом… Две недели учебы, глаза каждый день поедом едят, а ноги к Вике не несут.
«Сегодня подойду, – решил он. – Сегодня обязательно подойду. Нет, не сегодня. Прямо после урока подойду. Все, подойду. Подойду…»
Ноги опять предательски заболели, и сильная тянущая боль внезапно скрутила живот. Настолько сильная, что он согнулся, едва не врезавшись лбом в столешницу парты. К счастью, никто этого не заметил – не то смеху было бы…
«Ничего себе… – удивился Андрей. – Это что, робость так проявляется? Не хило… Все равно подойду! Решил так решил…»
Боль, словно смиряясь пред его волей, отступила, позволила выпрямиться и перевести дыхание. Едва зазвенел звонок, Андрей, отрезая себе пути к отступлению, резко выдохнул:
– Вика, можно тебя на минуту?!
Аминева вздрогнула, вскинула ладонь к левому уху, шевельнула темными и пушистыми, как беличья кисточка, бровями.
– Ну, вот я… А что случилось?
– Ничего… – Про то, что он будет говорить, Андрей подумать не успел. – Скажи… Скажи… Ты где летом была?
– В разных местах, – пожала она плечами. – В Геленджике, на даче, на экскурсии по Золотому кольцу. Ты из-за этого меня звал? Я уж подумала, случилось что. Серьгу потеряла, или еще что-то такое…
– Не потеряла, – мотнул головой он. – Ты не беспокойся, я за ней следить буду. Хорошо?
– А-а, так ты за ней смотришь? – улыбнулась девушка. – Тогда понятно.
Андрею вдруг страшно захотелось ее поцеловать, попробовать своими губами вкус ее алых влажных губ. Настолько сильно – он даже побоялся, что мысли проявятся на лице, а потому повернулся и принялся торопливо собирать рюкзак, скидывая в него учебники и тетради.
– Так это все? – поинтересовалась Аминева.
– Нет, не все. – Задернув молнию, он кинул рюкзак на плечо, повернулся – и взгляд почему-то уперся именно в ее грудь, с силой выпирающую из-под кремовой блузки с вышивкой под воротником. Юбка плотно облегала широкие бедра.
Ну, почему ему самолеты компьютерные снятся, а не Вика?! Ведь во сне он мог бы позволить себе с ней все, что угодно…
– Зверев, ты меня слышишь?
– Ну да, конечно.
– Чего ты еще хотел сказать?
– Я? – удивился Андрей. – Ах, да. Давай я твой портфель до химии отнесу. Тяжелый ведь, наверное?
– Нет, не тяжелый. Я половину учебников не ношу. Зачем, если они только дома, когда уроки делаешь, нужны? То есть, – спохватилась девушка, – спасибо. Отнеси, если не трудно. Конечно. А почему ты про лето спросил?
– Любопытный я, Вика. А что, не так что-то?
– Да нормальное лето получилось! Самые дожди на даче пересидела, и никто на грядки не выгонял. А потом в Геленджик поехали… – Вслед за остальным классом они вышли из кабинета. – Ты знаешь, Андрей, я шашлыка, наверное, на всю жизнь наелась. Там на каждом перекрестке мангалы стоят. Пиво, вино и шашлыки. Мы с отцом эти шашлыки и на завтрак, и на обед, и на ужин ели. Целый месяц – одни шашлыки. Мамочки мои, если меня кто-нибудь теперь на шашлыки за город позовет, я тому всю рожу исцарапаю!
– Не буду, – пообещал Зверев. – А мы на Волге были. Отца туда в командировку посылали, он меня с собой взял. Мы там каждый день на рыбалку ходили, и на выходные ездили. Какие там щуки! А окуней я один раз за час ведро наловил. И леща вытащил, размером… ну, с твой портфель.
– Врешь ты все, Зверев, – мотнула она головой. – Не бывает таких больших лещей!
– Спорим, бывают! – обиделся Андрей.
– И на что спорить?
– Ну… Давай на поцелуй, – окончательно обнаглел он.
Но Вика на подобное предложение не обиделась, только глянула искоса и поинтересовалась:
– Это как?
– Ну, как обычно, – пожал плечами Андрей. – Если я выигрываю, тогда я тебя целую. А если проигрываю… Ну, тогда, значит, все по-твоему, тогда ты меня целуешь.
– А чем доказать сможешь?
– Отца можно спросить.
– Подожди… – остановилась Аминева. – Ты меня, я тебя… Ну, ты жулик, Зверев!
– Так мы поспорили?
– А ты все равно не докажешь, жулик! – Она решительно двинулась вперед. – Мало ли кто чего говорит? Жулик!
Однако своего портфеля она не потребовала, да и убежала вперед, дернув плечиком, всего на пару шагов. Плечи, талия, бедра, ножки в колготках, туфли на низком каблуке… Андрей отвел глаза, глянул на встречную девчонку из параллельного класса. Тоже плечи, тоже грудь и губы. Но воображение почему-то рисовало приоткрытые губы именно Вики Аминевой – и все!
Первая перемена короткая – звонок зазвенел почти сразу, как класс успел собраться перед кабинетом химии. Раиса Михайловна открыла дверь, и он, мимоходом поставив портфель однокласснице на стул, снова занял свое место слева и сзади от Вики. На уроке она больше не оборачивалась на его взгляд, но волосы за ухом поправляла вдвое чаще прежнего. Во время второй перемены он донес портфель Вики до кабинета географии, потом Вика разговорилась с Ирой Ершовой, и они куда-то пошли. Андрею тоже нужно было отлучиться – но до туалета он не добрался. Посреди коридора его вдруг перехватили Баршак, Страхов и Ганус, прижали к стене.
– Ты чего это портфельчики чужие таскаешь?
Самым крупным из троицы был Баршак – почти на голову выше всех и вдвое шире в плечах. Но заводилой в компании всегда являлся хитрый остроносый Ганус, фантазия которого была неистощима на всякие пакости и просто развлечения. То он придумывал плоты из камер сделать, чтобы на озерце за высоковольтной линией кататься, то указку историку селитрой пропитать, то ссору во время уборки спортзала затеять и «случайно» девчонок водой окатить, чтобы сиськи через мокрые футболки рассмотреть. Именно он и зашептал зло Андрею прямо в лицо:
– Нравится чужие шмотки таскать? Так ты наши носи, понял?
– Чего «ваши»?
– Рюкзаки наши носи, понял?
– А почему это?
– Потому что иначе мы тебе каждую перемену морду будем чистить, понял? – Ганус схватил его за горло, прижал к стене: – Не слышу, ты понял?
– Я… – Андрей попытался оттолкнуть одноклассника от себя, но не со всей силы. Он отлично понимал, что дай он хоть один повод – Баршак и Страхов тут же начнут драку. Или, скорее, избиение: куда он один против троих? Да еще когда каждый из врагов заметно сильнее? Тут особо не повыступаешь.
– Ты, ты, – кивнул Ганус. – Чтобы после этого урока взял наши рюкзаки и отнес на историю. Понял, зубрила? Не то мы твой фейс так начистим, что от тебя даже компьютер шарахаться будет, понял?
И попробуй только смыться, мы тебе мозги быстро вправим, умник. Чего молчишь? Слышал, чего тебе сказано? Ну?! – Ганус тряхнул рукой, крепче сжав его горло.
– Слышал…
– Чего слышал? – потребовал ответа Страхов.
– Портфели носить… – вынужденно повторил Андрей Зверев, мысленно уже поклявшись, что не сделает этого никогда в жизни. Но пока приходилось говорить то, что заставляют.
– Вот и молодец. – Хватка на горле ослабла. – И не вздумай таскаться за Аминевой, она моя.
– А может, она не хочет? – На этот раз Зверев попытался повысить голос и двумя руками отпихнул от себя одноклассника. Тут же голова дернулась назад от сильного удара в правую скулу.
– Тебя не спросили, – хмыкнул Страхов и ударил еще раз, но уже не так сильно.
Андрей рванулся на него – и вдруг его скрутило резкой болью под ребрами справа. Зверев застонал, сполз по стенке на пол.
– Уже и заплакал, сосунок, – подвел итог Ганус. – Смотри, рядом с Аминевой еще раз увижу – вообще урою. Ладно, пошли, пусть утрется.
Боль не отпускала, однако постепенно притуплялась, сменяясь подташниванием. Когда зазвенел звонок, он даже смог подняться и дойти до класса, сесть на свое место. Географичка с ходу понесла что-то про население южной Африки, но Зверев ее не слушал, пытаясь сдержать непрерывные рвотные позывы. А когда стало невмоготу – сорвался с места, кинулся из класса к питьевому фонтанчику в рекреации, склонился над ним и… Тошнота тут же отпустила.
– Эй, Зверев, что за фокусы? – окликнула его от дверей класса курносая географичка со втянутой в плечи, словно вбитой сильным ударом, головой.
– Кажется, съел чего-то не то, Марья Ивановна, простите. – Он отпил немного воды, медленно выпрямился. Боль не отпускала, но оставалась на терпимом уровне. Тошнота прошла совсем. – Я сейчас…
– Ты, Зверев, коли болен – иди в медпункт, коли прикидываешься – тогда к директору. А на уроке не фокусничай.
– Я сейчас… – Он медленными шагами вошел в класс, сел за парту.
– А зубрилка наш со страху совсем сбрендил, – громко сказали сзади.
Андрей резко повернулся на голос – и в глазах потемнело от боли. Кажется, он даже застонал.
– Зверев, Зверев… – Географичка подошла ближе, наклонилась. Положила руку ему на лоб. – Э-э, Зверев, да у тебя температура! Ну-ка, давай бегом в медкабинет! Нечего нам тут рассадник гриппа устраивать.
Отвечать у Андрея сил не было. Стараясь не делать резких движений, он поднялся, вышел из класса и отправился на первый этаж.
К счастью, медичка оказалась на месте. Похожая на школьницу блондинка в белом халате, с маленьким носиком и огромными, вечно удивленными глазами над розовыми, как у новорожденного поросенка, щеками сидела за укрытым толстым стеклом письменным столом и, сделав губки бантиком, напряженно читала малоформатную книжонку в мягкой потрепанной обложке. Наверное, какой-то женский любовный роман.
– Чего тебе? – не отрываясь от книги, спросила она. Видать, у больших глаз обзор хороший.
– Под ребрами болит.
– Сверху, снизу? – Она перелистнула страницу.
– Здесь, – показал Андрей.
– Снимай пиджак, рубашку, садись на топчан. Кашель есть?
– Нет… – Он начал раздеваться.
Медичка, кивая головой, сочувственно вздохнула, сунула меж страницами иглу от одноразового шприца и захлопнула книжку. Поднялась, вставила в уши черные наконечники стетоскопа:
– Давай, дыши… – Она быстрыми движениями попереставляла чашку своего инструмента в разные места грудной клетки, потом повесила стетоскоп на шею. – Рот открой. К окну повернись… Нет, все в порядке. Хрипов у тебя никаких, горло не красное. Так что одевайся и топай на уроки. Здоров.
– У меня здесь болит… – опять показал на нижние ребра Андрей. – Очень сильно.
– Ладно… – вздохнула блондинка, открыла шкаф, достала градусник: – Вот, держи.
Она глянула на часы и снова уселась за книгу. Зверев сунул градусник под мышку, откинулся назад, к стене – боль ослабла. Он замер, боясь упустить удобное положение, а мысли сами собой перескочили к Вике. Что у нее было с Ганусом? Она с ним встречалась? Может быть, уже… Уже целовалась? Почему она ничего не сказала? Или это Ганус все врет? Хотя – а чего бы ей это говорить? Ведь он всего лишь отнес ее портфель!
Так и прошло несколько минут, пока медичка, злобно вонзив в книжку иглу, не выдернула у него термометр:
– Та-ак… – задумчиво протянула она, глядя на ртутный столбик. – Ну, и что скажем?
– Сколько там? – спросил Андрей.
– Чем греем, мальчик?
– Что?
– Ты меня совсем за дуру считаешь? У тебя ни кашля, ни чиха, ни хрипа, гланды не опухшие – а на градуснике температура! Чем грел?
– Ничем… – Зверев даже не шевельнулся в ответ – боялся, что боль под ребрами снова вернется.
– Ну да, ты больной, а я римский папа… – Медичка профессиональными движениями прощупала его бока, топчан за спиной, школьный пиджак, рубашку. – Ну что, сознаваться будешь или к директору пойдем?
Андрей промолчал.
– Ну, хорошо… – подумав, кивнула блондинка. – Ты домой хотел, освобождение получить? Будет тебе сейчас освобождение, по полной программе… – Она сняла трубку с телефона, набрала номер из двух цифр. – Здравствуйте. Это тридцать пятая школа, медицинский пункт. У меня подозрение на воспаление легких у учащегося, в тяжелой форме. Нужна срочная госпитализация. Да, жду.
У Зверева начали затекать плечи – все же поза его была не очень удобная. Он качнулся вперед – боль тут же напомнила о себе. Попытался откинуться в левую сторону – стало хуже. Качнулся вправо – вроде ничего. Тогда он полностью завалился на правый бок и замер, сложив руки на груди.
– Будет тебе освобождение, – тем временем злорадно пообещала медичка. – Полное освобождение. С такой температурой тебе не телевизор дома на диване, а полная госпитализация положена. Поколют витамины пару дней в задницу большим шприцем, клизму сделают, бромчиком попоят – быстренько поймешь, как здоровье беречь надо.
Единственное, чего не успела пообещать блондинистая врачевательница за те двадцать минут, которые они ждали «скорую», – так это того, что, если он не перестанет болеть, его обязательно «забреют» в армию.
Наконец дверь распахнулась, вошел усатый круглолицый мужчина с грузинским горбатым носом, и комнатенка наполнилась запахом свежего хлеба. Из-под руки гостя выглядывала невысокого роста женщина в халате и в белой косынке, с кожаным саквояжем в руке.
– Добрый день, где больной, на что жалуется?
– Подозреваю воспаление легких, – подпрыгнула на стуле медичка. – Жалуется на боли в грудине, температура высокая. Шумов в легких нет, горло не покраснело…
– И давно он в такой позе лежит? – прищурился гость, подошел ближе. – Тошнота есть? Что скажешь, герой? Тошнило, рвало?
– Тошнило, – тихо подтвердил Андрей.
– Ты попытайся сесть, мой мальчик. Только осторожно. Вы о симптоме Ситковского слышали, милочка? – повернулся мужчина к блондинке. – Учились где-нибудь, или мама сюда пристроила?
– Я? – запнулась медичка. – Училась, конечно…
– Тогда ответьте, почему он на левый бок не поворачивается?
– Неудобно, наверное…
– Ну-ка, мальчик… – Мужчина присел перед Андреем, мягко нажал пальцами куда-то ниже пупка, и буквально все тело отозвалось резкой болью.
Зверев громко охнул.
– Все, все, больше не трогаю, – пообещал врач. – Ты правую ногу только выпрями и осторожно попытайся поднять. Не торопись!
Андрей стал выполнять команду – но опять его старания пресек приступ боли.
– Все, опускай. Вика, носилки. И предупреди диспетчерскую, что у нас «острый».
– Я сам дойду, – предложил Зверев.
Но мужчина махнул рукой:
– Лежи! Мне только перфорации отростка не хватает.
– Аппендицит! – наконец-то дошло до блондинки.
– Вот именно, милочка, – кивнул врач. – Вы при таких признаках обязаны немедленно антибиотики прокалывать на случай перитонита, а вы книжонки глупые читаете. Рад был знакомству. А ты лежи, мой мальчик, все нормально будет. Чай, не шестнадцатый век на дворе, у нас из-за аппендикса не умирают. Сегодня его из тебя выдернут, а дня через четыре на своих двоих домой уйдешь. Тебе сейчас главное мышцы не напрягать, чтобы нарыв не лопнул. Ага, вот и носилки. Ну, герой, поехали.
Через минуту Андрей Зверев, укрытый рубашкой и пиджаком, мчался в холодном салоне медицинской «ГАЗели», а еще через полчаса его на этих же носилках уже катили по длинному больничному коридору. Перед дверьми с надписью «Операционная» медсестры с помощью врача переложили его на другие носилки, убрали сложенную на груди одежду и принялись стягивать носки.
– Успеха, герой, – подмигнул ему мужчина и покатил носилки обратно.
Андрея тем временем лишили брюк, в голом виде закатили за дверь, где оказалось весьма прохладно.
– Зверев? С матерью твоей из школы уже созвонились, скоро приедет. – Полуобнаженный старикан в белой бандане и мясницком фартуке, но в очках и с благообразной бородкой пробежал пальцами по его животу, кивнул: – Настя, сполосни его хлоргексидином и спиртом протри. Вы как относитесь к новокаину, молодой человек?
– Не знаю, не пробовал, – ответил Андрей.
– Значит, попробуешь, – пообещал старикан. – Как закончишь – на второй стол его клади. Тут ничего сложного, не задержим.
– У него свежий шрам на правой скуле, Михаил Сергеевич.
– Да? – Врач наклонился к его лицу. – Думаешь, нервный мальчишка попался?
– Вы же знаете, Михаил Сергеевич, сейчас проще такого, нежели нормального встретить.
– Ладно, Настя, скажешь анестезиологу – под общим работать будем. Оно и с новокаином меньше риска. Все, я руки мыть пошел, готовьте его…
Андрею обильно полили живот какой-то жидкостью, протерли бинтом, опять полили, но на этот раз отерли ватным тампоном. Носилки дрогнули, покатились дальше, еще за одну дверь. Зверев увидел большущий плафон с фарами – как в зубоврачебном кабинете. Его переложили на нечто, формой напоминающее распятие, причем руки тут же развели в стороны и прихватили бинтами. Сестра, которую называли Настей, подкатила капельницу, стала прицеливаться иглой в вену.
– А как же наркоз? – забеспокоился Андрей, опасаясь укола не столько из-за боли, сколько из-за ощущения полной беспомощности. Наверное, именно так чувствует себя приготовленная для препарирования лягушка.
– Все будет, все будет, – пообещал старик, невесть как оказавшийся у его бедра. – Здесь болит? А здесь?
По животу опять побежали холодные пальцы. В какой-то момент тело ответило на прикосновение болью, и старик кивнул:
– Давайте! Ты, кстати, в каком классе учишься?
– В девятом, – ответил Андрей. – У нас десятилетка, как раньше.
– Это хорошо, – кивнул старик. – Считать, надеюсь, научился?
– Да.
– Сколько пальцев? – выставил он свою пятерню.
– Пять.
– А так?
– Четыре.
– Верю, мальчик, учишься хорошо, – улыбнулся старик, и на лицо Андрея легла маска. – Но давай попробуем еще раз. Сколько пальцев?
Старшеклассник напрягся, пытаясь разглядеть руку, но перед глазами стремительно сгустилось какое-то красно-коричневое марево.
Андрей тряхнул головой, шире открыл глаза. Марево рассеялось. Он увидел светло-коричневые, плотно подогнанные доски, по которым скакали разноцветные зайчики. Тело ощущало приятную легкость, плавало в чем-то теплом и ласковом.
«Это я чего, вниз головой над полом вишу? – подумалось Звереву. – Хотя полы тут, в больнице, должны быть с линолеумом».
Он попытался перевернуться, взмахнул руками, хлопнул по чему-то мягкому и сел в постели, опершись на выставленные назад руки. Его взору открылась обширная палата с бревенчатыми стенами, ломаным витражным, но одноцветным окном. Да и коечка у него была явно не казенная – размером с половину домашней спальни.
– Андрюшенька, дитятко мое! Очнулся, исцелился, миленький! Вернулся, вернулся ко мне, кровинушка! – Рассмотреть комнату подробнее он не смог, поскольку его сгребла в объятия какая-то тетка и принялась тискать, словно кусок пластилина. – Радость моя, солнышко единственное, чадо мое лю́бое! Да ты, вестимо, голоден, что зверь лесной? Почитай, неделю росинки маковой во рту не бывало. Я сей же час, стряпухам крикну. Принесут чего быстренько…
Тетка вышла, оставив Андрея одного, и он смог осмотреться еще раз.
Палата была обширной, не меньше двадцати метров. Дощатый пол, такой же дощатый потолок. Стены срублены из бревен в пол-обхвата, но за изголовьем шла широкая полоса изразцов. Окно собрано из небольших кусочков неправильной формы, вклеенных в светлую оправу – то ли из олова, то ли из свинца. Скорее, олово – свинец ведь мягкий слишком. Справа, в дальнем от окна углу, за небольшими занавесочками, стояла на полке темная икона с болтающейся на окладе крохотной медной рукой. Или золотой?
Еще на стене висел широченный, с ладонь, ремень с саблей, ножами и еще какими-то мешочками и подсумками. Под ним – застеленный красно-синим войлочным ковриком сундук, и под иконой – еще один. Возле окна стоял полутораметровый деревянный пюпитр, чуть дальше имелся высокий, но узкий темно-вишневый шкафчик с вычурной резьбой. На подоконнике пылились два трехрожковых подсвечника без свечей, а на пюпитре – масляная лампа с длинным носиком, из которого выглядывал почерневший фитиль. С улицы доносились коровье мычание, кудахтанье кур, блеянье, лай, гоготание – в общем, звуки живущей полной жизнью сельской глубинки. А чего тут не имелось – так это люстры, розеток, фонарей, ламп, компьютера, телевизора, магнитолы и стола со стопкой учебников и тетрадей.
– Однако, – пробормотал Зверев, закончив осмотр, – классно меня ширнули. Интересно, это у всех общий наркоз так проходит, или у меня одного глюки? И главное, натурально все так… Не то что за фантомами бессмертными по небу гоняться.
Мысль о том, что наркоз может вот-вот кончиться, заставила его подняться, пройти по холодному влажному полу к окну. Ему хотелось увидеть, что творится снаружи, за окном – но не тут-то было! Вблизи выяснилось, что вместо стекол в окна вправлена тонкая слоистая слюда, сквозь которую различались только полутона: справа что-то темное, сверху светлое, слева опять темное.
Он попытался сдернуть крючки запора – и тут впервые обратил внимание на свои руки. Смуглые мясистые пятерни украшали два крупных золотых перстня, один из которых был к тому же с печаткой, а другой имел посередине глубокую бороздку. Это были совсем не те пальчики, которыми он стучал каждый вечер по клавиатуре, катал мышку и крутил джойстик. Хотя и мозолей на ладонях он не нашел – Андрей из наркозного сна тяжелым трудом все же не занимался.
Зверев торопливо ощупал себя, опустил глаза вниз. На нем висела длинная, до колен, полотняная рубаха с разрезами по сторонам и завязкой под горлом. На шее болталась льняная нитка с нательным серебряным крестиком.
– Зеркало, – закрутился он. – Зеркало хочу!
Зеркала в палате не было. Хотя какая же это палата? В больницах ничего подобного не бывает. Даже в психлечебницах – если его вместе с глюками занесло именно туда. Андрей прыгнул к поясу на стене, дернул из ножен клинок. Из полоски полированной стали глянули все те же карие глаза, которые он каждое утро наблюдал в зеркале над умывальником. Каштановые волосы, чуть приплюснутый нос, широкие губы, слегка ушедший назад подбородок – мать все обещает в поликлинику отвезти, прикус правильный сделать.
Хотя клинок – это, конечно, не зеркало. Не такой ровный, не такой большой. Картинку искажает.
– Никак, спала горячка, барчук? Ну и славно! А то дворня о недобром бормотать ужо начала…
В дверь без стука заглянул похожий на сказочного лесовика мужичок. Ростом с Андрея, одетый в похожую рубаху, но с красной оторочкой понизу, он оброс торчащими во все стороны русыми с проседью волосами так, что наружу выглядывали только глаза и кончик носа. Его борода, сливаясь с усами в единое целое, плавно перетекала в лохматую шевелюру, укрытую лишь небольшой тюбетейкой. Самым забавным в лице незнакомца были тонкие, изящно изогнутые брови, словно украденные с лица какой-то прелестницы.
– Ты как, подыматься надумал али еще отдохнуть мыслишь? Сил-то опосля колик совсем, небось, не осталось?
– Каких еще колик? – не понял Зверев.
– Дык, на прошлой седмице слег ты, барчук, с коликами брюшными. Да так занедужил, что вскорости и вовсе в беспамятство впал. Нешто не помнишь? Хотя, коли в беспамятстве, може и не помнишь…
– А ты кто?
– Я? – Мужичок вздрогнул, склонил набок голову: – Дядька я твой, Пахом Белый. То Белым на дворе кличут, то Пахомом… Боярин к тебе, барчук, для воспитания приставил… Не прилечь ли тебе, сердешный? Гляжу, не отпустила еще горячка-то!
– А я кто?
– Ты – Андрей Лисьин, боярина Василия Лисьина сын. Нечто и это забыл, дитятко мое?
– Не знаю… – зачесал в затылке Зверев. – Мне сейчас пятнадцать лет?
– Пятнадцать годков от роду набежало, – согласно кивнул дядька.
– А маму мою зовут Ольгой?
– Матушка наша, боярыня Ольга Юрьевна, – признал Пахом. – Стало быть, помнишь, барчук? А я уж спужался.
– Сыночек! Андрюша, в трапезную пойдем. Федосья балык и сбитень принесет, да хлеба. Перекусишь покамест, а опосля вечерять будем… – В комнату зашла хозяйка, бросила на сундук штаны, длинную безрукавку, поставила на пол синие сапоги с набитыми по верху голенища желтыми пластинами.
– Мама? – неуверенно предположил Андрей.
В лице женщины угадывались многие знакомые ему черты, но все облачение: повойник, сарафан, из-под которого проглядывала нижняя рубаха и пачка юбок, тяжелые золотые серьги и перстни с крупными изумрудами и рубинами – делали ее совершенно неузнаваемой.
– Да, чадо мое, – улыбнулась женщина. – Одевайся. Вижу, молитвы мои пошли на пользу. Лихоманка ушла. Откушаешь, ветром свежим подышишь, ввечеру баньку стопим, пропаришься. Не останется ни следа от твоей горячки. Пахом, помоги ему.
– Помогу, помогу, матушка. А ты чего же не опоясался, барчук? Не дай Бог, опять бесы какие прилипнут, чур меня, чур… – Дядька торопливо перекрестился, после чего подобрал в ногах кровати тонкий пеньковый шнурок и протянул Звереву.
Андрей принял веревку, покрутил перед собой, раздумывая, на какое место его нужно намотать.
– Прям как дитя малое! – Бородач отобрал шнурок, решительно обвязал паренька на поясе поверх рубашки, снял с сундука белые полотняные штаны, протянул.
Зверев надел их, отпустил – портки поползли вниз. Пахом хмыкнул, поддернул на место, вытянул из пояса кончики матерчатой тесьмы, завязал, встал на колени и соорудил «бантики» из завязок на щиколотках, плотно притянув штанины к ноге. – Шаровары-то сам надеть сможешь, али тоже подвязать?
Зверев взялся за штаны из плотной шерстяной ткани, натянул, завязал бантик на поясе – внизу «хвостиков» не было. Закрутил головой в поисках носков. Как бы не так! Вместо них заботливый дядька протянул байковые портянки:
– Давай, барчук, наматывай. Бо холодно нынче на улице.
Андрей задумчиво уставился на полоски ткани, и Белый, тяжко вздохнув, принялся их накручивать:
– Ты хоть ногой к полу угол прижми, барчук! Неудобно же!
Последней была надета темно-синяя суконная жилетка почти до колен, расшитая спереди и на спине рисунками в виде треугольников, с несколькими квадратными бархатными заплатами, украшенными бисерными тюльпанами, с пуговицами в виде палочек из сладко пахнущего сандалового дерева и тонкой меховой оторочкой спереди и вокруг ворота – вместо привычного Звереву воротника. Одеяние это Пахом насколько раз назвал ферязью, и спорить с ним Андрей, естественно, не стал.
– Управились, – застегнув последнюю пуговицу, облегченно вздохнул дядька. – Ну, айда в трапезную, голоден ты, мыслю, ако зверь дикий. Девять ден не жрамши! Варя тут пока приберет. Али прилечь опосля хочешь?
– Зря, что ли, одевался так долго? – усмехнулся Андрей. – Нет, не лягу. Осмотреться хочу.
Он остановился у двери, постучал ногой по крайней доске. Из нее выходили два шипа, вверху и внизу, которые попадали в отверстия соответственно на полу и потолке. Вдоль косяка шла кожаная полоска – наверное, чтобы не дуло. Это была первая дверь без петель, которую Зверев видел в своей жизни. Забавно, что наркотический сон способен предусмотреть подобную мелочь. Сны, вообще-то, обычно ограничиваются перебиранием того, что есть в памяти, и никогда не показывают ничего нового и неведомого. А тут – нате вам! Дверь без петель, на поблескивающих салом подпятниках.
– Идем, барчук. Матушка, небось, заждалась.
– Да, идем, – кивнул Андрей, притворяя дверь за деревянную ручку.
В широкой горнице, на угол которой выходила лестница, ничего странного не обнаружилось, если не считать бревенчатого потолка, затянутых чем-то, похожим на пергамент, окон и сплетенных из тряпочных обрезков половиков. Лестница со скрипучими ступеньками тоже мало отличалась от тех, по которым Звереву приходилось бегать в реальности. Ну, деревянная, а не каменная, как в школе или дома – что с того?
Зато трапезная поразила его изрядно. Помещение было размером с половину баскетбольной площадки, потолок подпирали четыре стоящих ровным рядком, резных деревянных столба. Укрытые скатертями столы разворачивались ко входу основанием буквы «П» и могли вместить, наверное, с сотню гостей – и то если не тесниться. Вдоль столов тянулись укрытые толстыми пушистыми коврами скамьи, но во главе стола возвышалось кресло – разумеется, резное, темно-темно-красное, с высокой спинкой, обитой чуть более светлым бархатом, и широкими подлокотниками, на каждом из которых легко разместился бы обед из школьной столовой: две тарелки с супом и вторым, компот и два кусочка хлеба. Еще для ложки, вилки и тарелки с пирожком место бы осталось.
Пирожки, кстати, имелись в наличии: низкое блюдо с десятком румяных пирожков, деревянный ковш, над которым струился белый парок, и массивные бутерброды ждали его на углу стола, справа от кресла. Андрей ощутил, как у него и вправду засосало под ложечкой, быстрым шагом прошел к угощению, перебросил ноги через скамью, сел.
– Кушай, кушай, сыночек, – предложила стоявшая рядом «матушка боярыня Ольга Юрьевна», но стоило ему протянуть руку к пирожку, как она испуганно охнула: – Как же ты, не помолившись, Андрюша?
Зверев замер от неожиданности, но сюжет забавного сна решил не разрушать, сложил руки перед грудью, пошевелил губами, размашисто перекрестился, после чего ухватил облюбованный пирожок и принялся уплетать.
Пирог оказался с рыбой и грибами. Сочетание неожиданное – но на вкус приятное. Вот только тесто было суховатое. Паренек придвинул к себе ковш литра в полтора, отхлебнул светло-коричневого напитка и поперхнулся от неожиданности: горячий напиток был злобно пряным, в нем ощущалась и корица, и миндаль, и ваниль, и мед, и что-то очень терпкое, и, кажется, даже перец. Андрей прокашлялся, снова отхлебнул. Теперь, когда он был готов к такому невероятному букету пряностей, жгучий напиток легко проскочил в горло. Юноша почувствовал, как он сразу разлился по жилам, согревая тело до кончиков ушей и пальцев на ногах, взбодрил разум, прогнал остатки сонливости.
Отставив ковш, Андрей потянул к себе бутерброд с толстым ломтем копченой рыбы… и замер. До его сознания наконец дошло странное понимание того, что все, что он только что ел, – вкусно. Причем угощение не просто имело вкус – оно имело вкус ярко ощутимый, а напиток – даже резкий.
– Что ты, дитятко? – забеспокоилась боярыня. – Поперхнулся? Так ты сбитнем запей.
Андрей кашлянул, сделал пару глотков. Сбитень был горячим, остреньким, сладким. Острым и сладким настолько, что даже наяву такой вкус не часто ощутишь…
Во сне со Зверевым случалось всякое. И в пропасть падал, и «Хорнеты» сбивал, и в море купался, и шашлыки ел. Но и невесомость падения, и холод морской воды, и жар горящего самолета, и вкус шашлыков всегда были слегка «картонными», ненастоящими. Огонь не обжигал, холод не выстуживал. Пища осязалась, но не имела вкуса. А тут… Он – ощущал! Он чувствовал вкус еды, вкус незнакомый, вкус, который невозможно придумать, а уж тем более – вообразить во сне, увидев глазами. Эта была такая же настоящая еда, как та, что он ел в столовой. И вдобавок – она утоляла голод и жажду. Во сне же, как известно, сколько ни ешь, а если голоден – голодным и останешься.
– Ты кушай, кушай, – напомнила женщина.
– Спасибо… – Он откусил край бутерброда с рыбой, принялся медленно жевать, теперь уже вполне сознательно прислушиваясь к ощущениям. Это была рыба, по вкусу похожая на форель, но только белая. В меру жирная, в меру сочная, почти несоленая. Настоящая…
– Господи, как оголодал, кровинушка, – погладила его по голове боярыня. – Прямо с хлебом балык кушает!
– Матушка Ольга Юрьевна, – заглянула в дверь пухлая женщина в повойнике и белом платье с коротким рукавом. – В погребе, никак, крынки с гусями тушеными потрескались.
– Да ты что? – охнула боярыня и быстрым шагом устремилась к ней. В дверях она оглянулась, кивнула: – Кушай, Андрюша, кушай. Вечерять нескоро будем, – и вышла из комнаты.
Оставшись без присмотра, Зверев расслабился, хорошенько приложился к ковшу со сбитнем, съел копченую рыбу, закусил парой пирожков. В животе появилась приятная, неправдоподобная для сна тяжесть. Наелся.
Он встал, подошел к окну, но и здесь выглянуть на двор не смог – вместо стекол в раме стояла сеточка из ромбовидных пластин слюды.
Юноша пожал плечами, вышел из трапезной, пересек по длинному половику горницу, приоткрыл одну дверь – за ней оказалась большая комната с кирпичной печью. Толкнул другую – там было просто помещение с лавками, на одной из которых дремал бородач в засаленной рубахе и портах. За третьей дверью открылась еще горенка, застеленная половиками, с несколькими скамьями. Но самое главное – здесь на стенах висело несколько кафтанов, душегреек и тулупов, стоял целый ряд сапог, полусапожек и низких туфель, болталось на деревянных штырях с десяток картузов и шапок разного размера и фасона. В общем – прихожая.
Андрей пересек комнатенку, с силой толкнул тяжелую створку, сколоченную из досок в ладонь толщиной, и зажмурился от ударившего в глаза яркого света. Он оказался на высоком крыльце, поднятом над землей не меньше, чем на три метра. Сверху оно было крыто уложенными встык досками со смолистыми подтеками в щелях, ступени уходили вниз вправо, вдоль самой стены, а впереди… Впереди открывался вид на обширный двор, который можно было бы назвать хозяйственным, если бы не два могучих камнемета, что стояли по дальним углам, метясь куда-то Андрею за спину. Между ними тянулась стометровая земляная стена, в которой темные пещеры (а как их еще назвать?) чередовались с жердяными загородками. Поверх стены шел частокол в полтора человеческих роста высотой с частыми бойницами размером с голову и еще тремя довольно широкими. Напротив крупных бойниц стояли на деревянных станинах длинные, метра по два, арбалеты с деревянными дугами. Возле одного из них болтали два мужика в долгополых коричневых кафтанах, опоясанные саблями. Если прислоненные к тыну копья принадлежали тоже им, то это наверняка был караул. Или стража – как она тут должна называться?
Поразило Зверева то, что суетящиеся во дворе люди совершенно не обращали внимания на столь фантастические агрегаты. Они невозмутимо занимались своими делами. Какой-то мужик в шляпе с обвисшими полями деловито переливал воду из высокой пузатой кадки из плотно подогнанных досочек в деревянную же лохань. Из нее бок о бок пили пара телят и четыре упитанные хавроньи. Другой мужик ковырял что-то долотом в колесе с желтыми деревянными спицами, третий – опаливал факелом растянутую в рамке шкуру. Пара теток, сидя друг против друга, ощипывали здоровенных гусей. Рядом с ними возвышались две кучки – птица голая и птица в перьях. Малышка лет пяти с прутиком в руках сидела прямо на станине одного из камнеметов, следя за роющимися в пыли курами. Куры частью крутились у ее ног, частью забрели в ближнюю «пещеру» и выклевывали что-то меж сваленных там огромной кучей камней – видимо, снарядов для «тяжелого оружия».
Впрочем, большая часть хозяйственных хлопот наверняка оставалась скрыта от глаз: справа, начинаясь от дома, к дальней стене тянулись жердяные сараи, в которых кто-то мычал, ржал, хрюкал, стучал и позвякивал, слева стояли стена к стене несколько амбаров, срубленных из бревнышек всего в голову толщиной, причем каждый имел прочную дверь с наружной железной пластиной поперек створки. За амбарами виднелся стог сена высотой с трехэтажный дом. Мало того – каждая из хозяйственных построек имела чердак, и из каждого чердака тоже выпирало плотно набитое сено.
Впрочем, Андрея больше всего заинтересовало, естественно, оружие. Он сбежал по лестнице, двинулся через двор к дальней стене и…
– Вика? – Он остановился, глядя на девицу в длинном платье, подвязанном красным пояском под самой грудью, и в платочке, из-под которого свисала чуть ниже лопаток коса с атласным бантиком. Розовые щеки с ямочками, те же тонкие губы, те же глаза и вздернутый остренький нос. Он повысил голос: – Вика?
На этот раз величаво ступающая с коромыслом на плечах девушка повернула к нему голову, смущенно улыбнулась:
– Меня кличешь, Андрей Васильевич?
– Ты кто?
– Варвара я, Андрей Васильевич, – остановилась та. – Старого Трощенка дочь, нешто не признали?
– Считай, что признал… – Зверев перевел взгляд на деревянные ведра, и его осенила мудрая мысль: – Ну-ка, поставь!
– Зачем тебе, Андрей Васильич? Никак, напиться желаешь? Так вода – она колодезная. А ты, сказывали, недужил изрядно…
Тем не менее, коромысло Варвара опустила, положив поверх ведер, и смущенно потупила глаза. Андрей убрал коромысло в сторону, подождал, пока вода успокоится, и наклонился над одной из бадеек. Не зеркало, конечно – но уж получше узенького клинка.
Из темной воды на него глянуло почти знакомое лицо. Разве только чуть попухлее, и волосы длинноваты. Отросли, что ли, за время наркоза? Тело тоже показалось не совсем знакомым. Вроде и не жирное – живота он у себя нынешнего не отметил, – а все равно крупноватое.
Зверев решительно расстегнул ферязь, сунул ее девушке, содрал с себя рубаху, снова склонился над водой.
Зрелище открылось весьма неплохое. Чертовски неплохое. Не Шварценеггер, конечно, но мышцы вырисовывались весьма рельефные. Витя Стеблов с параллельного класса уже год культуризмом занимался – так он даже близко к такой картинке не подошел, хотя и любил выпендриться, в одной футболочке после физкультуры по этажам пройтись – как бы жарко ему, вот и не одевается. Да, такое и вправду только во сне привидеться может.
И тут Андрея посетила еще одна мысль, на этот раз шальная. Он решительно поднял бадью и опрокинул себе на голову.
– Ой-ё-о… – От неожиданного ледяного холода на миг перехватило дыхание. Кожа мгновенно покрылась мелкими мурашками, плечи свело. Мерзкий холодный ручеек заструился со спины в штаны.
– Да ты что же, барчук?!! – с крыльца с дробным топотом слетел Пахом Белый, накинул ему на плечи опашень. – Что же ты творишь?! В горячке еще вчерась метался, а ныне уж, не помолясь, без парилки, под воду холодную лезешь! А ты, дура, чего смотришь?! Плетей на конюшне давно не пробовала? От, боярыня тебя вдосталь накормит!
– А я? – растерялась Варя. – Я чё? Я…
– Порты сухие тащи, дура! Белье за домом сохнет. Неси, пока не заметил никто…
Дядька, обняв Андрея поверх овчинного опашня, потянул его вверх по ступеням, в дом, и дальше – в комнату, в которой Зверев очнулся. Здесь торопливо растер юношу внутренним мехом одежды, сбросил ее на пол, откинул с постели покрывало с кружевным краем, приподнял одеяло и чуть не насильно уложил Андрея туда:
– Что же ты, барчук?! Ну да ладно. Я быстро одежку отнесу да баню велю стопить. А как Варька порты принесет, в сухое переоденешься.
Молодой человек не ответил, переваривая неожиданные результаты эксперимента.
Он чуть не задохнулся от холода! Во сне такого не бывает. Во сне может быть просто холодно. Но уж ведро колодезной воды на голову во сне – от такого просыпаются, порой даже с криком. Если наяву спящего облить – вскочит. Да чего там сон! Сознание человек потеряет – и то его ведром воды в чувство привести можно! А тут… Как наяву!
В дверь бесшумно просочилась девушка. Втянув голову в плечи, она кинула на сундук неглаженые портки и черные шаровары, тут же выскочила наружу. Андрей поднялся, переодел нижнее белье, опоясал рубаху и снова лег в постель. Ему нужно было хорошенько подумать.
В глубине души он все еще продолжал надеяться на то, что это все-таки сон. Или наркоз. Всплыла даже мысль о коме, но ее молодой человек усилием воли запихал обратно в подсознание. Безнадежные варианты Звереву не нравились.
– Итак, пусть это будет просто очень крепкий, правдоподобный сон, – вслух предположил он. – Такой яркий сон, что в нем можно утолить жажду, наесться, ощущая вкус, и чуть не схватить паралич от холода, вылив на себя ведро воды. Неплохие впечатления. С другой стороны – что будет, если тут во сне мне дадут дубиной между глаз? Сотрясение мозга и полный букет сопутствующих ощущений? А если в водоворот речной попаду и утопну? Я на самом деле копыта откину – или все же проснусь, получив все полагающиеся впечатления?
Ближайшая аналогия, что пришла в голову, – это фильм «Матрица». Только там человек во сне мог получать такие же яркие впечатления, как в реальности. Но в «Матрице» после «впечатления смерти» герои умирали…
– И проверять на себе, правда это или нет, как-то не хочется… – закончил мысль Андрей, вылез из-под одеяла и принялся одеваться. Лежа думалось плохо – хотелось побегать из угла в угол.
– Да, влип я по полной программе. – Накинув на плечи ферязь, он отошел к окну, выдернул-таки из кольца крючок и толкнул выходящие на двор створки. – Сон не сон, а шкуру надобно беречь со всем тщанием. Если, чего доброго, после смерти мне еще и ад так же ярко причудится, то – бр-р-р.
У дальней стены между камнеметами на длинном поводе мальчишка гонял по кругу серого коня, а другой сидел у скакуна на спине.
– Наездники… – пробормотал Андрей. – А ведь мне, верно, в этом сне тоже придется к седлу привыкать. И почему я на компьютер, кроме авиа– и автосимуляторов, ничего не ставил? Сейчас бы половину проблем уже снял.
Теперь оставался вопрос номер два: что делать с этим смачным сном до пробуждения? Оставаться в усадьбе – или признаться, что он никого и ничего не знает, никому не родственник и вообще чужой?
– Допустим, я признаюсь, – прикинул он. – Вариантов два. Либо мне поверят и отпустят на все четыре стороны, либо сочтут, что я после горячки сбрендил. Тут, судя по мечам, камнеметам и арбалетам, царит глухое средневековье. Как в те времена сумасшествие лечили? На цепь в холодный погреб, и бить плетьми, пока болезный за ум не возьмется? Нет, что-то не нравится… Особенно с учетом яркости впечатлений… А если поверят – что тогда? Пинка под зад и за ворота? И я останусь в чистом поле голый, босой, без денег, без дома, да еще не представляя, что это за мир, с чем его едят, каковы его законы и где вообще я нахожусь… Классная перспектива. Даже не знаешь, что и лучше. Психа хоть и бьют, но подкармливают. А тут… Траву, как лошади, жрать? Так ведь даже на траве только до первого снега дотянешь.
Получалось, у него оставался единственный разумный выход: признать себя пока здешним барчуком. Тем более что именно таким его вроде и считают, а странности на недавнюю горячку списывают. Язык здешний он вроде понимал – видать, некоторые навыки в новом теле остались. Относятся все с дружелюбием, отдельные промахи простят. Можно пожить да хоть немного оглядеться первое время. А там видно будет…

Отцовский подарок

– Оделся, барчук? На, выпей! – Пахом вошел с каким-то кожаным мешочком в руках, протянул Андрею.
Бурдюк туго стягивался вокруг деревянного горлышка с болтающейся на коротком шнуре пробкой. Зверев запрокинул непривычную флягу над головой, не сразу догадавшись, что мешочек нужно отдельно поднять за острый хвостик, сделал несколько глотков и только тут сообразил, что в мешочке – чуть сладковатое терпкое вино. Он оторвался, отер губы, протянул бурдюк обратно:
– Спасибо. Хорошая штука.
– Ты допивай, допивай, – потребовал дядька. – Пусть кагор кровушку согреет да по жилам разгонит. Пей.
Андрей не заставил себя уговаривать дважды, допил вино, вернул кожаную флягу Белому. Ему действительно сразу стало тепло, даже захотелось расстегнуть ферязь. В голове тоже появилась приятная расслабленность. Во всяком случае, чувствовал себя Зверев уже не так тревожно. А может, беспокойство ушло с принятием решения. Теперь он знал, что делать.
– Пожалуй, чувствую я себя вполне здоровым, Пахом, – решительно сообщил Андрей. – Нечего мне более в постели валяться. Давай, покажи мне крепость.
– Какую крепость, барчук? – не понял дядька.
– Ну… – Андрей запоздало сообразил, что как сын хозяина, выросший в этих стенах, он и так все должен отлично знать. – Я хотел сказать, давай пройдемся немного? Свежим воздухом подышу после болезни.
– То мысль добрая, – тут же кивнул Белый. – Пошли. Токмо, чур, не обливаться боле!
– Не буду, – пообещал Зверев. – То помутнение на меня нашло какое-то. Но теперь буду держать себя в руках.
– Да я и вижу, горячка след свой оставила, – согласился дядька, выходя в горницу. – К озеру пойдем? Свечу за исцеление, опять же, поставить надобно.
– Давай на стену сперва поднимемся?
– Отчего не сходить? Глянем заодно, все ли ладно там…
Спустившись с крыльца, Пахом повернул направо, нырнул в проход между домом и хлевом, обогнул груду соломы, прикрытую рогожей, затем по узкой тропе, вытоптанной вдоль склона, поднялся на земляной вал и тут же глянул в одну из бойниц:
– Блестит сегодня золото как, барчук, глянь.
Андрей подошел к соседней бойнице, выглянул. По сторонам, куда ни падал его взгляд, растекался бескрайний океан густого зеленого леса. Лишь изредка то тут, то там, светились проплешины полей или поблескивали влагой небольшие озерца. Слева, справа, вдалеке поднимались еще холмы, но уже не такие высокие, а далеко у горизонта поблескивало что-то желтое, словно велосипедный катафот.
– Что это там такое, Пахом?
– Как что? То ж Луки, барчук, нечто забыл? Купол храма Вознесенского золотом на солнце отливает.
– Какие Луки-то?
– Да не какие-то, а Великие! В прежнюю-то пору звали их оплечьем Новагорода Великого супротив Литвы, а ныне предсердием Москвы кличут!
«Великие Луки, – тут же щелкнуло в голове Зверева. – Это, помнится, где-то в Псковской области. Граница с Белоруссией, кажется. Ну, теперь хоть что-то понятно. Значит, я в России. Вот только…»
– А какой ныне год, Пахом?
– Дык, семь тысяч пятьдесят третий, барчук, какой же еще? Али изменилось что округ, пока ты недужил?
«Так я, что, в будущем? Мир после атомной войны? Ничего себе фокус!»
– Семь тысяч пятьдесят третий… От Рождества Христова? – после короткой заминки уточнил он.
– Шутишь, барчук? – рассмеялся Белый, постукивая по торчащим из земли кольям в полметра толщиной. – От Рождества Спасителя! От сотворения мира, вестимо.
– А-а-а… – Перевести одни даты в другие Зверев с ходу не мог, но понял, что находится все же в прошлом. Где-то лет четыреста тому назад.
– Подгнило бревно… – остановился возле одного из кольев дядька. – Тут, конечно, не так опасно, но поменять надобно.
– Пахом, а почему с той стороны и самострелы, и камнеметы, а с этой – ничего?
– Склон здесь и круче, и выше, барчук, сам глянь. Опять же, через дубраву лестницы нести неудобно, а без них тут не залезешь. С востока речушка к стене не даст подойти, с запада – озеро всего в ста саженях, лучники всех ратников посекут, пока те на штурм сбираются. Твердыня любая – она ведь не стенами, она людьми сильна. А с северной стены и приметы поставить можно, и дорога до самых стен имеется. Ее держать крепче всего и надобно.
Они двинулись дальше, к западной стене. С нее Андрею открылось озеро в форме правильного креста – прямо как рукотворное. Возле самого берега поднималась рубленая церквушка с остроконечной маковкой, обнесенная простенькой изгородью в три жердины. За изгородью чернели вскопанной землей ровные грядки, однако возле самых стен покачивались ветви сирени – священник здешний заботился не только о желудке, но и о красоте. По ту сторону, к северу от озера, поднимался еще один холм, куда более высокий, нежели тот, на котором стояла боярская крепость, и почти совершенно лысый, если не считать редких чахлых кустиков.
– Вон, еще одну крепость соорудить можно, – кивнул на нее Андрей.
– На Сешковской горе, что ли? – Пахом торопливо перекрестился. – Скажешь тоже, барчук… Там же нечисть водится! Что ни полнолуние, то огни странные светятся, голоса звучат. Леших не раз смерды на ней видели, духов вида страшного. Сам Диявол, сказывали, раз с горы к дальнему Колошину озеру напиться ходил, а наутро там рыба вся передохла и вода серой воняла до ужаса. Кровь из земли еще, сказывали, от плача детского проступает, навки хороводы водят в ясные ночи и уж с полтора десятка парней с окрестных селений переловили. Сказывали, князь старый, Семен Друцкий, сюда наезжал, мыслил обосноваться у озера святого, а как домой вернулся, в три дня и зачах. Ты не ходи туда, барчук, ой, не ходи. Знаю, дело молодое, удаль показать хочется, девок попугать. Но ты не ходи. Там и в обычный день враз сгинешь, голоса подать не успеешь. А уж ночью али днем перед полнолунием такие страсти случаются…
Вон, с благословения епископа Филарета церковь поставили, землю от бесов отмаливать. Двое батюшек там, без матушек, и послушников двое с Печорской обители. Трудятся, молятся, поклоны кладут, власяниц не снимают. Ходят на гору, водой святой поливают. Ан, что ни год, а из святых отцов половина наш мир покидает. В детстве твоем, барчук, случилось, что ночью прибег отец Афанасий – простоволосый, седой весь, без креста и в платье рваном. Призвал Господа нашего Иисуса громким голосом да прямо на пороге и упал. А за ним по пятам туман шел цвета желтого, и голоса из него звучали. Насилу успели батюшку втащить да ворота запереть. У нас тут освящено все, с благословением выстроено, к нам нечисть не ходит. Вот… Пошли мы поутру в храм – а в нем ворота с петель сорваны, кресты опрокинуты все, и нет никого. Так и не нашли в тот раз никого из святых отцов. А отец Афанасий до утра кричал страшно да с первыми лучами и преставился. Вот так, барчук. Спустя месяц токмо новые монахи приехали, подвиг вершить.
Дядька внушительно цокнул языком.
– Коли так страшно на горе, откуда люди знают, что там кровь из земли течет или духи всякие из угла в угол бродят? – недоверчиво поинтересовался Андрей. – Кто же ходит туда за водопоем дьявола наблюдать?
– А куды ты денешься, коли баран или коза отбились и на гору ушли? Трава там, глянь, какая зеленая, хоть и осень ныне. Летом и вовсе смотреть завидно. Скотина и блазится. Забредет буренка на гору – тут и Дияволу в пасть полезешь, кормилицу выручать.
– Да, жизнерадостные места, – передернул плечами Андрей. Он думал о том, в реальности он находится или все же во сне? Если во сне – то тут вполне могут водиться и лешие с навками, и дьяволы с огнедышащими драконами. – А в другие места эта нежить не ходит?
– Некуда, боярин. До усадьбы князя Друцкого отсель верст десять, так далеко лешаки наши не захаживают. До Лук Великих им и вовсе не добраться. Деревня Бутурли, что отцу твоему принадлежит, – за озером Крестовым в пяти верстах, за речкой Линницей, на всходне. Норково еще дале, в аккурат у самого озера Северета. Здешние же смерды в усадьбе привыкли обитать. Места наши неспокойные, токмо за стенами не страшно. В дальних деревнях люди в схронах лесных, почитай, столько же, сколь и в домах своих живут. А наши хоть и не так вольготны, ан за живот свой не боятся. Крепостные люди. Завсегда при крепости. Да ты, барчук, и сам знаешь.
Пока они добрели до северной стены, ратники уже успели разойтись в разные углы и, сжимая копья, сурово таращились в бойницы. Пахом на них внимания не обратил, простучал только бревна тына. Андрей же первым делом самострел осмотрел. Устройство это было простое. Деревянная дуга с толстой тетивой, ворот для натягивания и штырь, что утапливался в ложе при нажатии на медную боковую кнопку. Судя по размеру ложа, стреляло оружие одиночными стрелами – но довольно толстыми, с большой палец диаметром.
Из бойницы вид открывался благостный: сразу за крутым, градусов сорока пяти, склоном начинался луг, который тянулся до древних курганов – пяти остроконечных холмиков в три человеческих роста высотой. За курганами начиналась густая дубрава. Судя по всему, здесь вообще ничего, кроме дубов, и не росло. Через луг от усадьбы тянулась дорога, что отворачивала за дубравой куда-то вправо. Там еще проглядывал край желтоватого жнивья – видимо, скошенного хлебного поля.
Над воротами на стене стоял бревенчатый терем – тоже с бойницами, с дырками в полу. Зачем, Андрей и сам догадался: если враг взломает первые ворота, то, пока он ломится во вторые, через дыры в него можно стрелять из луков, метать копья и лить кипяток.
– Здесь колья сухие, – подвел итог осмотру Белый. – Пару лет простоят. На дуб мореный тын менять надобно, на дуб. Да пока его вымочишь, ужо внуки вырастут.
– У тебя много внуков, Пахом?
Дядька дернулся, сморщился:
– Мыслю, много быть должно. Да где они все ныне? Кто ведает… Ты как, барчук, отдыхать ныне пойдешь, али делом займемся?
– Делом, – тут же встрепенулся Андрей. – В постели поваляться еще успеется.
– И то верно, – согласился дядька. – Негоже молодцу к перине привыкать. Перина – для стариков немощных. Отроку же в седле жить надобно. Спускайся к воротам, а я лук принесу.
К терему вела своя, деревянная лесенка. Зверев спустился по ней, миновал скучающего паренька лет шестнадцати с копьем и круглым щитом. Тот низко поклонился. Андрей кивнул в ответ, вышел из усадьбы и остановился, повел носом, втягивая влажный аромат травы, прислушиваясь к стрекоту кузнечиков, дыша полной грудью.
Нет, все здесь было настоящим. Слишком, слишком настоящим. И все же… Четыреста лет в прошлое – разве это возможно? Как он мог сюда попасть? И как долго здесь пробудет?
– С другой стороны, – отметил он, – теперь мне не нужно ходить в школу и зубрить уроки. А главное – уж отсюда меня точно в армию не призовут. Руки у военкомата коротки.
– Держи, – появился из ворот Пахом. За спиной его, на скрещенных ремнях, висели два колчана. Андрею же он протянул широкий серебряный браслет, украшенный синей, зеленой и красной эмалью и несколькими жемчужинами. – Чего любуешься? На запястье надевай! Бо забудешь, опосля тетива руку порежет.
– Как порежет?
– Как-как… Как стрелу выпускаешь, тетива часто до руки, что кибить держит, достает. Тугая – оттого и режет, что нож вострый. Айда на озеро.
У основания «перекладин» крестообразного озера поднимался небольшой взгорок, перед ним из земли торчал совершенно иссеченный пень в половину человеческого роста. Дядька остановился метрах в двухстах от него, расстегнул колчаны. В одном оказался двояковыгнутый лук, в другом – толстый пук стрел.
– Давай, – разрешил Пахом, вешая колчан со стрелами Андрею через плечо, а сам уселся на травку позади паренька.
Зверев вытянул одну из стрел, наложил ее на тетиву, попытался натянуть, зажав двумя пальцами.
– Да ты чего, барчук, первый раз лук в руках держишь?! – неожиданно возмутился Белый. – Чего ты комель, как девку за сосок, тискаешь? Кольцо у тебя на что? Браслет? Ты чем тетиву держишь? Ох, горе мое!
Дядька подскочил, развернул браслет выпуклой стороной внутрь, потом показал, как вложить тетиву в паз кольца, что украшала у Андрея большой палец, как зажать кончик большого пальца указательным.
– А стрелу комельком аккурат меж пальцев клади. Припомнил? А коли так, то стреляй!
Андрей решительно натянул лук – от натуги зазвенело в ушах и что-то затрещало в позвоночнике. Каким-то усилием воли ему удалось еще и направить кончик стрелы в сторону пня. Он ослабил указательный палец – тут же тугая тетива, расправляясь, вырвала большой и басовито запела, подобно гитарной струне… А у пня, в самой середке, вырос новенький оперенный сучок.
– Молодца! – похвалил дядька, усаживаясь обратно в траву. – Токмо запутался ты маненько. Неча натягивать лук, покуда не приметишься. Этак у тебя никакой силы не хватит. Ты прицелься, а уж опосля натягивай да спускай.
Сказать это куда легче было, нежели сделать. Лук – это не «Калашников», прицела на нем нет. И как только Зверев попытался как следует целиться – стрелы тут же начали лететь куда угодно, но только не в пень. Вторая, третья… десятая… двадцатая… Мимо. Вскоре развлечение начало ему надоедать, заныли мышцы спины и рук, тетива нахлестала синяк рядом с браслетом – он оказался закреплен слишком низко.
– Да, не ладится у тебя ныне, барчук, – покачал головой Белый. – Ладно, положь пока лук, отдохни. Давай в ножички поиграем, разомнемся маненько. Ты чего, пояса свого не надевал? Ну, да ладно, у меня два.
Дядька поднялся, выдернул из ножен у себя на поясе два ножа. Тот, что подлиннее, с половину локтя, оставил себе, а тот, который лезвием всего с ладонь, протянул Андрею:
– Давай, барчук, нападай.
– Так нечестно! – возмутился Зверев. – У тебя нож больше!
– А я тебя не справедливости учу, дитятко. Я тебя побеждать выучиваю. Невелика мудрость того, что слабее, одолеть. Ты сильного завали!
– Ладно, давай… – вздохнув, смирился Андрей.
Он взялся за нож, чуть пригнулся и сделал выпад, норовя уколоть Пахома в живот. Тот отскочил, возмущенно сплюнул:
– Да ты, никак, все на свете запамятовал, барчук?! Кто же так нож держит? Кто колет им, яко мечом? А ну, у меня кольчуга под рубахой, али пряжка какая, али на ребро клинком попадешь? У тебя лезвие упрется, а перекладины на ноже нет. Рука соскользнет – сам же и порежешься. Это мечом так бить надобно, он и броню, и ребра, что масло, рассечет. А ножом режут, барчук, режут! Давай, рукоять в кулак, да лезвие вниз опусти, дабы не светилось понапрасну. Неча раньше времени его ворогу показывать. Кулаком бьешь как бы, а клинок следом и проскальзывает. И лучше сразу в горло, коли открыто, метить. А не достать – по рукам секи, по рукам. Чем боле порезов, тем сильнее кровь стекает. Чем сильнее течет, тем ворог слабее. По запястью с внутренней стороны чиркнуть удобно али выше, вот тут, под локтем. Но коли плечо подставилось, то и его секи, и поглубже. Больше пусть истекает, больше. Десять порезов длинных один удар смертельный заменяют. Уклониться от них куда как сложнее, а сделать проще. Дотянешься до груди – тоже секи. Хоть знать будешь, есть броня какая али нет. Коли на землю тебя свалят – вот здесь, под бедрами режь. Место тут смертельное, жила толстая. Чикнешь – за минуту ворог истечет. А брони тут даже у кавалеров ливонских нет, коли снизу бить. Понял, барчук? Ну, так давай!
Андрей перехватил нож по-испански, клинком вниз, и начал новую атаку, метясь дядьке в горло. Не тут-то было. Пахом отскакивал, уворачивался, отмахивался, уклонялся. Зверев то и дело чувствовал, как по его рукам чиркало тыльной стороной пахомовского лезвия. Пару раз оно же «резануло» и ноги. Поняв, что «убит» уже раз пять, Андрей сменил тактику. Теперь он не столько стремился к горлу противника, сколько не упускал возможности то «подрезать» руку, которой дядька парировал его выпад, то чикнуть выставленную вперед ногу. Белый при этом очень правдоподобно вскрикивал, отдергивал руки, припадал на ногу – и в один из таких моментов Андрей с гордостью прижал кулак к его горлу:
– Ты убит, Пахом!
– Ой! – Дядька охнул, отвалился на спину, раскинул руки и простонал: – Все, лежать мне ныне на сырой земле. А тебе, барчук, лук в руки брать да опять в пенек метиться. Отдохнул – и хватит.
– Хитрый ты, Пахом, – покачал головой Андрей, но за лук взялся. Достал из наполовину опустевшего колчана очередную стрелу, зацепил тетиву пальцем, поставил паз стрелы на тетиву, навел острием на пень.
Ему внезапно вспомнилось, откуда взялся знаменитый символ «виктория»: пальцы, поднятые в виде буквы «V». По слухам, попавшим в плен английским лучникам немедленно отрубали на правой руке указательный и средний пальцы, которыми они оттягивали тетиву. Поэтому на вопрос, как дела, более удачливые лучники обычно вскидывали эти два пальца: дескать, видишь – не отрублены. А значит – все в порядке.
На Руси знак этот особо не прижился. Зато прижился другой. Когда спрашивают про дела здесь, то люди с готовностью вскидывают большой палец. Может быть, потому, что именно этим пальцем он сейчас оттягивает тетиву…
Андрей потянул правую руку к себе, одновременно выпрямляя левую, с луком. Свистнув, низко запела тетива, и стрела задрожала во пне рядом с первой.
– Чегой-то у тебя, барчук, токмо первые выстрелы справными случаются, – отметил с земли Белый.
Зверев хмыкнул, наложил еще стрелу, пустил… Мимо! Дядька громко хмыкнул.
– Ладно, сейчас. – Андрей снова схватился за стрелу, навел наконечник на пень и… Опустил оружие.
Метиться из лука в цель было бесполезно. Все равно тетиву он оттягивал не к глазу, а за ухо. К тому же стрела уходит не прямо, а чуть влево, куда ее уводит выпирающая в обе стороны толстая рукоять. Прицелиться из лука невозможно. Можно только знать, куда пойдет выпущенная из этого лука стрела. Можно привыкнуть к тому, куда нужно смотреть, куда направлять оружие, чтобы попасть в выбранную точку.
Это как на велосипеде. Нельзя научиться ездить на нем по книжке. Все равно при первых попытках будешь падать, падать и падать. Можно только приноровиться, научиться держать равновесие, научиться нажимать на педаль, а не тормозить, чтобы не упасть; нужно привыкнуть инстинктивно выбирать нужный уровень наклона, при котором не падаешь во время поворота, причем наклон каждый раз должен быть иным в зависимости от скорости и крутизны поворота, но каждый раз единственно верным – иначе не обойтись без драных коленок и разбитого лба.
Точно так же и с луком. Здесь нет смысла в остром глазе или трезвом расчете. Все решает только опыт, практика. Умение точно стрелять из лука – это навык, засевший в мышцах спины, рук, ног. Это умение не человека, а его тела, выработанный за несколько лет инстинкт. Чтобы попасть в цель, нужно выстрелить раз сто. Чтобы попадать сто раз, нужно выпустить тысячу стрел. Чтобы попадать всегда – сто тысяч. Два раза он выстрелил без тщательного прицеливания – и оба раза попал. Значит, в его теле этот навык есть. Нужно только не мешать ему своими стараниями…
Андрей коротко выдохнул, поудобнее расставил ноги, примериваясь – где находится пень, а где он сам, – поднял лук и, не столько целясь, сколько просто желая попасть между двумя первыми стрелами, рванул тетиву.
Цок! Между двумя первыми появилось еще одно оперение. Зверев поднял колчан, перекинул его перевязь через плечо и раз за разом расстрелял последние стрелы. Чок, цок, цок, цок, цок! Пять попаданий, два промаха.
– Ужо славно, славно, барчук! – поднялся Пахом. – Погоди-ка, я сбегаю, стрелы соберу. Опосля еще раз опробуем.
Второй раз из полусотни стрел Андрей вогнал в древесину не меньше сорока. Дядька сбегал за ними, а вернувшись, взял воспитанника за руку и отвел уже метров на триста от пня:
– Давай, барчук. Раз десять попадешь – и вечерять пойдем. Чую, смеркается. А тебя еще банька жаркая ждет, остатки немочи из тела выгнать.
«Триста метров – дальность прямого выстрела из „АКМ“», – почему-то вспомнилось Андрею. Он повел уже изрядно ноющими плечами, удобно расставил ноги, сыпанул стрелы в колчан, сдвинул его за бедро и взялся за тетиву.
Под басовое пение тетивы стрелы одна за другой ушли в сторону озера. Зверев перевел дух, неторопливо спрятал лакированный лук в чехол, накрыл крышкой.
– Готово.
– Че, и глянуть не хочешь? – прищурился Пахом.
– Глянуть? – снисходительно хмыкнул Андрей, но не выдержал: – Пошли!
Быстрым шагом он первым достиг пенька и довольно рассмеялся: из деревяшки торчало не меньше полутора десятков стрел.
– А, видал? – довольно пнул он Белого локтем под бок.
– Ловок ты, барчук, в силу вернулся, – признал дядька. – Ан все едино, из пяти стрел токмо две в ворога положишь. А иной татарин из десяти девять попадает. А ну, с таким Господь встретиться доведет?
– Коли доведет, и двух из пяти тому хватит, – пообещал Зверев. – Пойдем домой, Пахом. У меня всю спину уже ломит.
– Ниче, барчук. Парком да веничком еловым всю боль прогоним. Не впервой.
Андрей подумал, что дядька шутит, но он жестоко ошибался. Когда они, вернувшись и оставив оружие и верхнюю одежду, отправились в баню, Пахом заварил в кипятке пучок зеленых еловых лап, отчего парилка наполнилась едким смолистым запахом. Пару раз поддав квасного пару, дядька уложил паренька на живот и пошел играть по спине колючими ветвями. Звереву показалось, что его гладят раскаленным докрасна утюгом. Он даже попытался выскочить – но Белый с неожиданной силой удержал его.
– Русскому на радость, бесам на испуг, – продолжал охаживать его веником Пахом. – Нет тебе, лихоманка, тут места, нет тебе тут отдыха. Коли в огне не сгоришь, то в воде потонешь, коли в воде не потонешь – в пару задохнешься, а в пару не задохнешься – в ели обдерешься. Не бывать тебе в теле человеческом, не пить жизни христианской. Во имя Отца, и Сына и Святого Духа. Аминь!
– Ой, мама… – Когда боль из спины ушла, Андрей обнаружил, что двигаться не может. Совершенно. У него не оставалось сил шевельнуть ни рукой, ни ногой. Хотя, надо признать, Белый не обманул. После елового веника мышцы на спине и в руках болеть перестали. Испугались, наверное.
– А теперича щелоком сполоснемся. Видано ли дело, полную седмицу без бани! Тут без мочалки не обойтись…
Андрей почувствовал, как на него что-то вылили, прошлись мочалкой, но отозваться смог, только когда его перевернули на спину:
– Я сам, Пахом.
– Да лежи уж, дитятко. Ты после горячки, такому в слабости стыда нет.
Где-то через полчаса, дважды ополоснувшись и облачившись в чистые рубахи, они выбрались на лавку на улицу, хлебнули оставленного на скамье холодного шипучего кваса.
– Ну, чего скажешь, Андрей, Васильев сын? – откинулся на бревенчатую стену дядька.
– Скажу, что, если это сон, то я папа Римский.
Пахом довольно захохотал, отхлебнул еще квасу, налил полный корец, протянул пареньку:
– Пей. Бо пота много вышло, надобно попить чего заместо, дабы сушняка не случилось. Хорошо. Силы старые ушли, ныне свежие появятся.
– Скоро?
– Скоро, барчук, скоро. Как матушке Ольге Юрьевне ждать нас к трапезе закатной надоест, враз и появятся.
– Белый!!! – послышался со стороны дома женский крик. – Белый, ты где?! Боярыня кличет!
– Вот и оно, барчук. Хошь не хошь, а идти надобно. Вечерять пора.
В этот раз в трапезной за столом собралось семь человек. Кресло по-прежнему пустовало, справа от него сидела здешняя хозяйка, внешне и вправду сильно похожая на маму Андрея – ничего удивительного, что он обознался, когда пришел в себя. Женщина постоянно смотрела на Зверева как-то по-собачьи, с мольбой и радостью, словно была чем-то перед ним виновата. Самого паренька посадили слева от кресла. Дальше, за углом стола, сидел Пахом и еще трое мужчин, похожих друг на друга окладистыми бородами и солидным возрастом. За хозяйкой, тоже за поворотом стола, неторопливо кушала сухонькая женщина лет пятидесяти. С коричневым лицом, остроносая, с мелкими седыми кудряшками, она походила на крысу, которой на голову натянули кусок овечьей шкуры. Андрей так решил, что за хозяйский стол были допущены самые доверенные и заслуженные из слуг – но он вполне мог и ошибаться. Может, это родственники?
– Ты кушай, сыночек, кушай. Тебе силы восстанавливать надобно. Вот, карасиков в сметане возьми, поутру из Крестцов выловили. Балык бери. Кашки, кашки не забудь. Сыру передать?
– Нет, спасибо… – Андрей поколебался и добавил: – Матушка…
– Да ты кушай, кушай! Чего же ты не ешь совсем?
– Ой, матушка, ем, сколько влезает. А больше, не обессудь, не могу.
Пахом Белый на своем месте тихонько хмыкнул, его сосед опустил голову ниже. Крысиная старушка, наоборот, вскинулась, но промолчала. Хозяйка же лишь улыбнулась:
– Ну, кушай, Андрюшенька, сколько сможешь…
На самом деле Зверев успел одолеть уже большущую миску запеченных в сметанном соусе рыбешек – штук пять, и каждая с ладонь, – белесое заливное из какой-то белой рыбы, обильно украшенное луком и морковкой, сладкую кашицу из тыквы и пряную, с шафраном, щучью спинку. В нормальной жизни этого хватило бы ему на неделю.
– Спасибо, очень вкусно. Но больше не могу.
– Благодарствую за угощение, матушка Ольга Юрьевна… – Пахом поднялся, широко перекрестился и склонился в поклоне.
– Благодарствую, – повторил его жест сидевший рядом рыжебородый мужик.
– Спасибо, – еще раз повторил Андрей, поднялся, перекрестился, склонился в поклоне и выбрался из-за стола.
– Устал, кровинушка моя? – Хозяйка жестом подозвала его к себе, наклонила, поцеловала в лоб. – Ну, иди, сыночек, отдыхай…
Дорогу в свою комнату Зверев уже помнил, а потому легко нашел, несмотря на сумерки, наполнившие дом. В животе было тяжело и сладко, голова чуть кружилась, глаза слипались – словно после бутылки пива. Андрей разделся догола, аккуратно сложил одежду на сундук, забрался под одеяло, глубоко утонув в нежной перине, и провалился в сон, едва коснулся головой подушки.
Почти сразу неподалеку зазвучал колокол – надрывно, упрямо, звонко.
«Телевизор, что ли, соседи включили? – сквозь дрему подумалось ему. – Зачем же в такую рань? Сегодня вроде воскресенье, в школу не нужно».
А еще он вспомнил невероятный сон, что причудился ночью. Что он – барчук в богатой усадьбе, что ловко стреляет из лука и умеет правильно драться на ножах.
Андрею даже было жалко открывать глаза и возвращаться в этот скучный однообразный мир, где нужно зубрить матанализ и органическую химию, где на завтрак кормят сосисками и макаронами с кетчупом, а потолки всегда белые, словно саван.
Но вставать, хочешь не хочешь, все равно нужно. В кровати ведь всю жизнь не проведешь.
Он откинул одеяло, сел в постели и открыл глаза. Закрыл и снова открыл, не зная – радоваться увиденному или огорчаться?
– В общем, в школу я сегодня не ходок, – сделал он верный вывод, дотянулся до сундука и через голову влез в рубаху. Опоясался, раз уж дядька так учил, натянул порты, шаровары. Встряхнул портянки, вспоминая, как их нужно наматывать.
Тут дверь приоткрылась. В комнату заглянула Варвара, коротко поклонилась:
– Доброе утро, Андрей Васильевич, – и принялась расправлять одеяло.
– Ты чего? – от неожиданности не сразу нашелся Зверев.
– В светелке приберу, Андрей Васильевич, – оглянулась через плечо девушка.
В простеньком белом сарафане – только волосы прикрыты блестящим бисерником, – она без тени смущения крутилась у него в спальне, старательно застилая постель. В отличие от Вики, ухо у нее проколото не было, и никаких сережек в нем не блестело. Но в остальном… Просто невероятно!
– Варя…
– Что, Андрей Васильевич? – с готовностью оглянулась она.
– Я хотел сказать… Ты красивая, Варя. Ты очень красивая.
Зардевшись, девушка пригнула голову и продолжила свое занятие.
И что дальше? Будь он в своем мире, мог бы предложить ей сходить в кафе или в кино, на дискотеку, съездить за город. А что здесь? Что можно предложить девчонке в этом мире, чтобы как-то завязать отношения? Не в церковь же ее звать или на Сешковскую гору за приключениями?
Тут в светелку заглянул Пахом и довольно пригладил бороду, увидев почти одетого Андрея:
– От, чудеса какие баня за един раз с немощными людьми творит! Ты ферязь не надевай, барчук. Я сейчас поддоспешник принесу. Разомнешься после ночи.
Поддоспешником оказалась плотная и короткая, до пояса, куртка из войлока в палец толщиной, с застежками-крючками на левом боку. В этом облегающем тело валенке Андрею сразу стало жарко – но если бы Белый ограничился только им! Застегнув пареньку крючки, он открыл сундук под иконой и с усилием вынул черную шелестящую кольчугу:
– Поднимай руки, барчук, помогу облачиться…
Гибкая железная броня весила килограммов двадцать и сразу навалилась на плечи, прижимая Зверева к земле. Однако дядька этого, кажется, вовсе не заметил, указал только на висящую на стене саблю:
– Пояс не забудь! Пошли.
На улице, возле крыльца, их ждали два щита и меч в кожаных ножнах. Пахом обнажил его, рассек воздух:
– Для начала попроще будем. Все же слаб ты пока. У меня меч тяжелый, у тебя сабля легкая. Бери щит. Как рубиться, помнишь? Места где слабые? Давай!
Андрей, естественно, ничего подобного не помнил, но решительно ринулся в атаку, норовя длинным клинком достать голову своего учителя. Не тут-то было! Круглый деревянный щит закрывал, казалось, Пахома целиком, и Зверев без толку вился вокруг, пытаясь ткнуть его сверху или сбоку острием клинка. Между тем меч Белого, неожиданно вылетая из-за щита, то и дело стукал Зверева то по руке, то по ноге. Паренек снова пришел к выводу, что конечности подрезать проще, чем добираться до горла и головы, немного увеличил дистанцию, уходя из зоны поражения мечом, но зазевался и получил довольно сильный удар пахомовским щитом в грудь.
– Что же ты ослаб-то так, барчук?! – укоризненно покачал головой дядька. – Сколько раз тебе сказывал: щитом, коли враг открылся, завсегда бить сподручнее! На нем заточки нет, им и по железу колотить не жалко. Щит тяжелый – и броню пробьет, и кирасу выгнет. А бездоспешному все ребра разом переломает. Понял? И еще… Вижу, сразить меня тебе хочется – голову снести али грудь проколоть. Желание это доброе, да токмо для поединка боле годное, не для сечи. В сече времени завсегда в обрез, да и силу беречь надобно. Посему шибко к победе полной не стремись. Твое дело – убрать ворога, дабы на поле не мешался, и все. Руку заметил – отсекай, и дальше наступай. Ногу кто выставил – ее руби, и забывай о вороге. Жив, не жив – то уж не важно. Важно – не рубится он более ни с кем. Упал, убежал – его дело. Кровь из жил вытечет – все едино преставится. До головы вражьей добраться – хлопот много, а проку никакого. По колену его стукни, чтобы упал и не мешался, и все. Поединок честный – дело доброе. Но в сече уцелеть – важнее. Все, бери щит. Нападай!
Андрей крутился вокруг Пахома довольно долго. Кольчуга – все равно, что рюкзак на плечах, да и щит с саблей легкими только первые десять минут кажутся. Сам Зверев в своем бы теле умер минут за двадцать. Барчук же, обливаясь потом, отвалился на перевернутую бадью где-то через полтора часа. Говорить он не мог – только дышал широко открытым ртом.
– Слаб ты еще после горячки, дитятко, – покачал головой Пахом, который, даром что раза в три старше, даже не вспотел. – Анфиса, воды от колодца принеси! Андрею Васильевичу умыться. Ты пока отдохни, барчук. Броню, как на завтрак покличут, не снимай. Боярыня не осерчает. Опосля верхом к Барсучьему лесу поскачем. В седле отдышишься. Что же ты запамятовал совсем, как не уставать, клинком работая? Ты его не держи все время-то. Как не нужен – повесь перед ногой али на сгиб руки положи, на плечо, да хоть и на щит. Сабля лежит – рука отдыхает… Ну, да припомнишь еще…
Если раньше Андрей опасался того дня, когда ему придется подняться в седло, то теперь он ждал этого часа с нетерпением. Ноги гудели, горели огнем, а кольчуга продолжала давить на плечи при каждом шаге. Хоть ты к столу иди, хоть в отхожее место отлучайся. Возможность посидеть в седле, свесив ноги, воспринималась им как шанс на райское блаженство.
И действительно, ездить на коне оказалось совсем не так трудно, как он думал раньше. Может, гнедой скакун был очень умным и сам угадывал, куда нужно скакать. А может – навыки управления лошадью сохранились в «подкорке» его нынешнего тела, и Андрей, не зная, что делать, просто не мешал.
Шпор ему не полагалось. Впрочем, Зверев ничуть не огорчился оттого, что не будет колоть шипами несчастное животное. Зато барчуку полагалась рогатина: трехметровое копье с обоюдоострым наконечником, похожим на короткий, тридцатисантиметровый меч, и толстым древком. Пахом, разумеется, отправился в путь налегке. Без пики, без кольчуги. Только сменил на поясе меч на саблю да повесил позади седла саадак с луком.
Проехав спокойным шагом версты три по дороге, тянущейся от усадьбы в сторону Великих Лук, Пахом свернул на недавно скошенный луг, пустил коня вскачь и через минуту натянул поводья возле одиноко стоящего дуба. Дерево было невысоким, но раскидистым. На одной из веток слегка покачивался на двухметровой высоте объемный чурбак размером с торс человека. Деревяшка носила следы многочисленных «ранений».
– Понятно, – опустил рогатину Андрей. – Я должен разгоняться и бить копьем в это полено?
– Нет, барчук, с ним успеется, – покачал головой дядька, закидывая на ветку тонкую веревочку с привязанным снизу стременем. – Ты должен разгоняться по тропинке во весь опор и нанизывать на рогатину эту железку.
– Но ведь ее ветром раскачивает! Как в нее попадешь?
– А ты думаешь, в сече тебе кто-то голову или плечо под острие подставит? Они, поди, тоже будут уворачиваться. Но ты все равно попасть должон. Всегда. Поезжай, разворачивайся и скачи.

* * *

Это продолжалось день за днем. Андрей стрелял с лука – стоя, с седла и на скаку, – он то ловил копьем раскачивающееся стремя, то врезался рогатиной в тяжелый чурбак. Он рубился на мечах со щитом и без, метал легкий боевой топорик и бился им против трех выбранных дядькой холопов. Он резался на ножах, прятал в рукаве кистень, а потом с одного замаха плющил им расставленные Белым на ступеньках, перилах или земле шишки. Кольчугу поначалу носил через день, но где-то недели через две снимал ее уже только на ночь, отчего тело начинало казаться невесомым, парящим в воздухе. Однако насладиться этим полетом Звереву никак не удавалось, поскольку каждый вечер он проваливался в сон, едва добирался до постели, а думать мог только о постоянно ноющих от натуги мышцах. Он ухайдакивался так, что мысли о Варе на время вылетели из головы. Радовало только, что управляться с оружием у него получалось. Тело неплохо помнило то, чему его учили раньше – да и сам Зверев был совсем не дурак.
На улице тем временем установилась слякотная осень, дожди все чаще и чаще загоняли Пахома и его ученика в дом или в терем – с лука тут не постреляешь, рогатиной не размахнешься, разве что к ножу и кистеню приноровиться можно.
В усадьбе тем временем отметили Воздвиженье, наполнившее двор капустными запахами, а затем и Трофимовы дни. По утрам на улице все чаще выпадал иней, а на Покров аккурат лег и первый пушистый снежок. К полудню он растаял, но через неделю выпал снова, и теперь уже на совесть. Что ни день снег становился лишь толще и толще, полностью погребая под собой жнивье, ведущие к усадьбе дороги, крыши и земляную стену. Встал лед на озере и на вытекающей из него речушке Окнице, что огибала усадьбу, но выходить на него пока еще было опасно. Однако, не дожидаясь сильных холодов, холопы пробили возле берега прямоугольную прорубь и на протяжении пяти дней возили в кадках на санях из нее воду, поливая стены крепости и склоны холма вокруг.
К концу работы все подходы к усадьбе были покрыты сплошной ледяной коркой в два пальца толщиной. Качество покрытия тут же начали проверять усадебные детишки, с визгами и смехом съезжая в сторону озера и дороги. Взрослые, как положено, ругались, предупреждая, что под лед, на который те выкатывались, можно запросто провалиться. Дети, естественно, не слушались. Андрею же досталось рубить на скаку снежных баб – и не просто, а в отмеченное шишкой место. Либо колоть в него же саблей. Либо бить рогатиной или кистенем. Справа, слева, с передней стороны, в спину – бить, бить, бить…
Если это и был сон, то до обидного однообразный.
Вместо ферязи Зверев теперь больше носил лисий налатник – крытую синим сукном свободную куртку примерно пятьдесят четвертого размера, длиной до колен. Правда, пуговиц на этой куртке не имелось, и она застегивалась у горла похожим на круглый рекламный значок аграфом, украшенным двумя крупными самоцветами – рубином и изумрудом. Но зато налатник легко надевался поверх поддоспешника и кольчуги, при этом не особо стесняя движения. Хозяйка пыталась навязать еще и меховые штаны, но тут Андрей встал на дыбы: он и так во время постоянных тренировок потом обливался. Налатник хоть скинуть можно одним движением – а штаны, взопрев, стягивать не станешь.
За покровом пришел Ерофеев день – первый, когда Алексей получил немного отдыха. Внизу, у озера, с самого рассвета тревожно гудел колокол, ворота в усадьбе не стали открывать вовсе, на дворе с работами никто не появлялся. Усадьба погрузилась в тревожное затишье, нарушаемое лишь заунывным пением девиц, что сидели за прялками в левом крыле дома. Остаться без дела было непривычно, и, послонявшись с полчаса по дому, Зверев отправился на поиски своего дядьки.
Пахом сидел в людской, играя на сдвинутых вместе двух скамьях в кости. Судя по унылому выражению лиц двух других холопов – выигрывал именно он.
– Отчего тоска такая вокруг, Белый? – окликнул его Алексей. – Никто не работает, ворота не открываются.
– Дык, день-то ныне какой, барчук? Лихоманский день. Сегодня, сказывают, лешие везде буйствуют. Бродят, кричат, хохочут, хлопают в ладоши, деревья ломают, гоняют зверей лесных, а человека вмиг заплутают да болотнику и продадут. Кикиморы из подвалов вылезают, овинники пошутить норовят, а в баню сунешься – банники вусмерть запарить могут. Нехороший день. Молиться сегодня надобно, душу спасать… – Дядька кинул кости на скамью: – Девять! Ну, Осип, бери кружку. Глянем, какая у тебя рука ныне! А из домов выходить ныне зело опасно, барчук. С кикиморой управиться еще можно, а со стаями нежити лесной да болотной и отцы святые не совладают.
– А кикиморы разве не на болотах живут?
– Да ты что, барчук? – чуть не хором удивились холопы. – Откель им на болоте-то взяться?
– А где же они тогда обитают?
– В подполе, вестимо, – ответил рыжебородый мужик, которого Белый называл Осипом.
– И у нас в доме – тоже есть?
– А кто их знает? – пожал плечами другой холоп, успевший выслужить себе атласную рубаху и изрядную лысину. – Може, и есть.
– Ладно, – ухмыльнулся Андрей. – Давайте проверим. Где у нас вход в подпол?
– Нешто полезешь туда, барчук? – ошеломленно переглянулись мужики.
– Никогда кикиморы не видел, – пожал плечами воспитанный в мире реальности Зверев. – Отчего не глянуть?
– Ну, ты отважен, барчук. – И, цыкнув зубом, Белый собрал со скамьи кости. – Что же, коли желаешь глянуть, так пойдем, покажу, где спускаться. Касьян, лампу принеси. Осип, и ты с нами.
– Ты бы кистень, что ли, прихватил, барчук, – посоветовал рыжебородый Осип. – Али косарь взял.
– Нечто будет польза от кистеня супротив кикиморы? – из угла ответил лысый Касьян, разжигающий масляную лампу. – То же нежить, ее железом не возьмешь. Молитва надобна, икона. Икону снять, Пахом?
– Крест святой при себе есть, и ладно, – отмахнулся Белый. – Так идем, барчук?
– А может, не надо, Пахом? – вдруг засомневался Осип.
– Отроку храбрость не токмо при встрече с живым врагом надобна, – сухо ответил дядька, – но и с мертвым. Не видишь, Андрей Васильевич сам дух свой спытать решил?
Зверев только хмыкнул в ответ, понимая, что пожилые холопы пытаются его запугать.
Вчетвером они пересекли горницу с лестницей, зашли в кладовку за ней, где висело на стенах изрядное количество старой одежды, а на полу валялись ломаные косы, подковы, стершиеся топоры, ржавые воротные петли, какие-то пруты и скобы. Андрей уже знал, что все это при нужде отдается кузнецу и под ударами молота превращается во что-то новое и полезное.
Пахом слегка разгреб хлам с середины комнатки и, нащупав ременную петлю, потянул ее к себе. Пол скрипнул, и три половицы поднялись, открыв лаз с метр высотой.
– Пойдешь, барчук?
– Естественно.
Зверев забрал у Касьяна лампу с приплясывающим желтым огоньком, наклонился. Под лазом высветились ступени, и паренек начал по ним спускаться вниз. Наверху послышался шорох, пыхтение. Андрей поднял голову:
– Пахом? А ты куда лезешь? Тут же кикиморы!
– Коли с тобой случится что, барчук, боярин мне голову снимет. Уж лучше с кикиморой повстречаться.
– Ее еще найти надобно…
Высота подпола под домом местами превышала полтора человеческих роста, местами снижалась до локтя. Землю перед строительством никто не ровнял – усадьбу просто вознесли на десятки деревянных столбов, соединенных толстенными бревнами.
– Не сгниет? – пощупал один из столбов Зверев.
– Не боись, барчук, и на твой век, и детям твоим, и внукам хватит, – пригладил бороду Белый. – Мореный дуб – чего с ним сдеется? Мы, слава Богу, не в Литве живем. Дуба у нас в достатке. Хоть все из него строй.
– А там что? – Андрей разглядел какую-то стену, повернул к ней, потрогал рукой кладку из покатых валунов.
– Печь над нами, барчук. Она, понятное дело, каменная, на столб не положишь – уйдет в землю под тяжестью. Печей у нас аж четыре, и под каждую основа подведена.
– А кикиморы где?
– Кто же их знает, прости Господи? – перекрестился дядька. – Може, обратно двинем? Отвагу ты свою ужо показал, про то все знать ныне будут…
– Сейчас… – Андрей увидел впереди небольшой кустик, подошел ближе, потрогал травинки. Это оказалась высокая кочка осоки.
– Ты это… Руками не тронь, барчук!
– Это всего лишь трава, Пахом!
– Какая трава, прости Господи, в подполе без света? Почитай, сто лет свет сюда не падал.
И тут прямо под рукой кочка превратилась в огромную гремучую змею. С угрожающим шипением она взметнулась Звереву на уровень лица и распахнула пасть, в которую без труда вошел бы человеческий кулак в зимних меховых рукавицах. В свете лампы блеснули пятисантиметровые клыки, заплясал раздвоенный язык. Подумать Андрей ничего не успел – ноги сами помчали его к лазу. Рядом, громко топоча, несся Пахом. Спустя несколько мгновений они выпрыгнули наверх с резвостью антарктического пингвина, выскакивающего на льдину.
– Видели? – с надеждой спросил Осип.
– Не, – тяжело дыша, мотнул головой Пахом, – на рохлю наткнулись. Огромный…
– Ну, рохли – они ничего, тихие, – отмахнулся Осип. – Никого не трогают, никуда не лазят. Разве только кошек в подполе пугают. Оттого мыши и крысы часто заводятся, коли рохля живет. Вот кикимора – это да… У моего соседа завелась, так он волком выл. То кур всех живьем ощиплет за ночь, то пряжу бабе его перепутает, то горшки побьет, то тесемки на одежде свяжет. Насилу отчитали дом его. А один у нас мужик – так и вовсе дом бросил. Невмоготу приживалка стала.
– Кикимора – это что, – не согласился Касьян. – Вот баечник – это да-а. Коли привязался, за един раз до смерти извести может. Коли слышишь в доме по ночам стоны да вздохи – стало быть, это он, старый, бродит. Тут уж в темноте вовсе ни с кем говорить нельзя. Ибо он через речь из человека душу вытягивает, тот чахнуть начинает быстро да и помирает совсем…
Тут все холопы как-то дружно покосились на Андрея, все сразу, и он почувствовал некое смутное беспокойство.
– А в усадьбе такой нежити часом нет? – поинтересовался Зверев.
– Он, сказывают, на старичка похож, – сказал Осип. – Коли видишь незнакомого старика в доме али во дворе, то говорить с ним не след. Вовсе. И не случится тогда ничего.
– Батюшку звать надобно, пусть подпол освятит, – задул лампу Пахом. – Рохля, знамо, не баечник и не кикимора, но от крыс тоже хорошего мало. Пойдем, мужики.
Теперь все они старательно не смотрели Андрею в глаза, только усиливая его тревогу.
Он пошел в свою светелку – и едва не столкнулся на лестнице с Варварой, волокущей бадейку с грязной водой.
– Привет, – остановился он. – Давно не виделись.
– Ты все в седле да в седле, Андрей Васильевич. – Она поставила деревянное ведро, низко поклонилась, отерла лоб. Голова ее была укрыта белым платком, завязанным под подбородком, подол серого некрашеного сарафана покрывали влажные темные пятна. – А я пол у тебя помыла. Душно там ныне, в светелке. Сыро. Уж прости, что не вовремя получилось.
– Ты про баечника когда-нибудь слышала? – поинтересовался Зверев, все еще оставаясь под впечатлением недавнего разговора.
– Нет, не слыхала… – Глаза девушки забегали по сторонам.
– Что, так совсем и не слышала ничего?
– Нет, Андрей Васильевич, ничего…
– Врешь! Как можно здесь жить и ничего про баечника не слышать?
– Нет, барчук, про него я знаю. Но про то, как ты с баечником разговаривал, мне не ведомо… – Осекшись, девушка испуганно охнула, прижав мокрые ладони к лицу.
– Когда я с ним разговаривал? – Зверев подступил ближе и повысил тон: – Когда?!
Варвара отрицательно замотала головой.
– Говори, раз начала. Говори, все равно проболталась! – Андрей подождал ответа, пригрозил: – Смотри, у боярыни расспрошу да на тебя сошлюсь.
– А матушка Ольга Юрьевна и не знает, – сквозь ладони ответила девушка. – Это по усадьбе слух пошел, будто с баечником ты в начале листопадника на дворе ночью столкнулся да заговорил. Оттого и немочен стал. Украл баечник твою душу. Мы опосля усадьбу всю наново освятили, службу отслужили на защиту от нежити, святому Георгию-заступнику подарки в три обители разные отослали…
Икона Георгия-Победоносца висела над въездными воротами усадьбы, ее Андрей видел уже не раз.
– Дальше?! – потребовал он.
– Сказывают, боярыня к колдуну на болото ездила, на Козютин мох. У него душу твою назад выкупила. Намедни ты в горячке да беспамятстве лежал – мыслили все, преставишься до рассвета. А как с колдуном матушка перемолвилась, ты поутру уж здоровым веселился.
– Что за колдун такой? – еще не осознавая важность услышанного, уточнил Зверев.
– Лютобор-вещун. – Варвара подхватила бадью, ринулась к лестнице: – Пора мне, барчук. Ключница осерчает.
– Подожди… – попытался остановить Варю Андрей.
Вскинутая рука легла девушке на грудь. Он ощутил мягкое сопротивление ее жаркой плоти – ладонь сама мгновенно стала горячей. Его словно пробило током – юноша отдернул руку, и холопка убежала вниз. Но ощущение мягкой, пышущей жаром, полностью поместившейся в ладонь груди осталось. Пальцы словно продолжали удерживать ее, ощущать ее упругость, форму, ее тепло.
– Вот, черт, – выдохнул паренек. – Глупо получилось. Нужно было о чем-нибудь постороннем поговорить. Узнать чего про нее. Спросить – может, она знает, как тут время провести, коли вдвоем посидеть хочешь. А я ей форменный допрос учинил. Теперь, наверное, и разговаривать со мной не захочет. Еще и хозяйкой пугал… Да, точно теперь и близко не подойдет. Глупо.
– Е-едут!
Снаружи сухо загудело било.
– Е-едут!!
Андрей по въевшейся за прошлую жизнь привычке кинулся к окну, чертыхнулся, упершись носом в мутную слюду, быстро заскочил к себе, сцапал с сундука налатник, опоясался саблей и побежал вниз.
На крыльце уже успели столпиться с десяток баб в душегрейках и серых пуховых платках, мужики же бежали к стене – одни к воротам, другие направо, за дом. Паренек выбрал второй вариант, промчался вдоль стены и, через минуту оказавшись у частокола, выглянул в свободную бойницу.
По реке, разбрасывая копытами неглубокий еще снег, двигалось два десятка конных воинов в островерхих шапках и папахах, в ярких зипунах и меховых налатниках, в начищенных ярких сапогах. Все были опоясаны саблями, у каждого на луке седла болтался круглый щит. За отрядом тянулся обоз из четырех полупустых телег, укрытых коричневыми рогожами.
– Кто это? – не понял Андрей.
– Батюшка Василий Ярославович со службы государевой вертается… – сообщил стоящий у соседней бойницы подворник. К счастью, повернуть голову и посмотреть, кто задает столь глупый вопрос, ему в голову не пришло. – Молва шла, на южное порубежье ныне его Иоанн Васильевич посылал. В Каширу. Землю русскую от татарвья беречь.
– Кашира – южное порубежье? – не поверил своим ушам Зверев. – Граница с чужими землями?
– Вестимо, граница. Чай, не Тверь.
– Кашира… – изумленно мотнул головой Андрей. Ему всегда казалось, что это – московский пригород. А тут на тебе – южная граница! Интересно, а Воронеж – это тогда что? Или Белгород? Или Тамбов?
Всадники тем временем свернули с речушки, по заснеженному полю проскакали сотню саженей до дороги, повернули к усадьбе. Громко заскрипели, открываясь, наружные ворота, грохнул, падая, засов на внутренних. Прибывшие скрылись за поворотом стены, и вся дворня хлынула обратно к крыльцу.
На ступени вышла боярыня в платке, поверх которого возвышалась бобровая шапка в виде полуметрового цилиндра, и в тяжелой собольей шубе, свисающей до самых пят. Дворня вокруг нее расступилась, лишь за спиной остались стоять несколько теток в возрасте. Они были в длинных темных юбках, похожих меховых душегрейках и украшенных жемчугом кокошниках.
Ворота распахнулись, во двор въехали всадники – и внутри сразу стало тесно. Воины спешивались, с кем-то обнимались, кого-то приветствовали, с кем-то целовались. Им тоже кричали приветствия, забирали лошадей, помогали скинуть сумки. Кони ржали, им отвечали другие, из конюшни, от озера продолжали звенеть колокола, скрипели запираемые ворота.
В этом шуме первый из всадников – в подбитом горностаем налатнике, в шапке из рыси и ярко-красных яловых сапогах – спешился у крыльца, кинул поводья Пахому, быстро поднялся на две ступени и обнял хозяйку. Скинул шапку, крепко поцеловал женщину. Потом рванул ее к себе, ненадолго приподняв в воздух, опять поцеловал. На его абсолютно гладкой, бритой налысо голове лежала коричневая тюбетейка с двумя парчовыми треугольными вставками, украшенными по краю мелкими самоцветами; русая с проседью, курчавая окладистая борода спускалась на грудь; пальцы желтели от крупных аляповатых перстней; на шее поверх одежды болталась толстая золотая цепь. Больше всего этот человек напоминал классического, даже несколько карикатурного, моджахеда, упертого исламиста, отринувшего мир во имя войны против неверных. И все же… И все же в нем было что-то знакомое. Глаза, нос… Общие черты. Что-то от инженера станкостроительного завода Василия Зверева, металлурга во втором поколении.
Ощутив взгляд, боярин оглянулся, скользнул глазами по толпе. Усы его дрогнули, поползли в стороны, показывая, что губы разошлись в улыбке:
– Сын! Дитя мое! – раскинув руки, он сбежал со ступеней. – Андрюшка, Андрей!
Зверев оказался стиснут в железных объятиях, тяжелые ладони застучали по спине:
– Возмужал-то, возмужал как! Не узнать даже! Вроде и не видел тебя всего ничего, а уж другой совсем стал, сынок. И взгляд, и плечи иные, и ростом выше. Растешь!
– Пахом! Осип! От холопы, все с конями да сумками разошлись! – всплеснула руками хозяйка. – Сафия! Найди этих остолопов, скажи, я баню стопить велела. И пусть квас и пиво туда из погреба приготовят. И мед хмельной.
– Матушка! – выскочила из дома Варя с большущим ковшом с резной рукоятью и заметалась, не в силах дотянуться до госпожи.
Прочие женщины зашевелились, передали корец из рук в руки боярыне. Та поклонилась, протянула мужу:
– Испей с дороги, любый мой, сбитеню горяченького, освежись.
Лисьин принял ковш, припал к нему, медленно вскидывая над головой, потом перевернул и решительно стряхнул последние капли наземь. Дворня радостно закричала, и все вместе люди двинулись в дом.
В трапезной, оказывается, уже вовсю накрывали стол. Поверх светлых подскатерников были наброшены бордовые скатерти, изукрашенные желтыми лебедями и причудливыми синими цветами. На них уже стояли блюда с копчеными рыбинами и цельными свиными окороками, лотки с заливной рыбой, миски с подернутым сальной коркой студнем, груды соленых грибов, капусты, едко пахнущий маринованный чеснок и лук, чищеные орехи, курага, изюм… Всего и не перечислишь. Разумеется, тут же стояли и кувшины с напитками, явно не самыми постными.
Боярин чинно уселся на свой трон, остальные мужчины – запыленные, веселые, пахнущие потом и дымом – рассаживались на скамьи. Хозяйка устроилась слева от мужа, Андрей занял свое место справа. Какие-то мальчишки, которых раньше в трапезной не бывало, споро наливали вино в медные, оловянные и золотые кубки. Золотые – боярину, хозяйке и Андрею, медные и оловянные – прочим.
– Ну, други! – поднял хозяин свой бокал, украшенный тремя мрачно поблескивающими, темными сапфирами. – Вот мы и в стенах родных! За возвращение, други, выпьем! За милость, которой Господь нас в делах ратных и путевых одаривал, за покой, что простер над землей и над домом моим. За супружницу мою, боярыню Ольгу, что очаг мой во дни странствий моих хранила! Выпьем!
– Любо!!! – дружно гаркнули, вскакивая, мужики. – Любо матушке Ольге! Любо боярину! Любо, любо, любо!!!
Они выпили и, тут же схватившись за ножи, принялись шустро остригать окорока, нарезать рыбу, вспарывать студень и выкладывать его на толстые ломти хлеба. На некоторое время воцарилась относительная тишина – все работали челюстями. Андрей тоже отсыпал себе на хлеб немного грибов, отрезал от ближнего окорока большой ломоть, наколол на нож. Ему впервые стало понятно, отчего на поясе каждого мужчины висит не один, а два ножа. Большой предназначен для нужд хозяйственных – колышек остругать, кожу разрезать, брюхо татю вспороть, веточки порубать, а маленький для еды – мясо, хлеб порезать, в зубах поковыряться, вместо вилки кусочек чего вкусного наколоть.
– Ты что долго так? – тихо поинтересовалась хозяйка и положила руку на подлокотник кресла. – Какой служба оказалась?
– Скучной. – Боярин накрыл руку жены ладонью. – В дозоры у Каширы ездили, за путниками приглядывали. Пару раз шайки татарские встретили. Кого посекли, кто убечь исхитрился. Ничего не случилось. Служба порубежная, пустая…
– А тебе лишь бы сечу подольше да ворога погуще?
– А чего ради еще боярину жить, как не ради боя горячего да земли отчей, любая моя? – Боярин проследил, как ему наполнили кубок, вскинул руку. За столом мгновенно повисла тишина. – А теперь, други, кубок за сердце свое поднять желаю. За счастье единственное, за радость, Богом мне данную, за сокровище, с коим сравниться нечему. За женушку мою любую, матушку вашу, Ольгу Юрьевну!
– Лю-юбо-о! – немедленно подхватили пирующие. – Славься! Любо!
Хозяйка, зардевшись, привстала. Боярин наклонился к ней с высоты своего кресла, поцеловал в сладкие уста, одним махом опрокинул в себя полулитровый кубок, поднялся, сунул руку за пазуху, достал небольшой тряпочный сверток, развернул и протянул женщине пару золотых серег, усыпанных изумрудами и яхонтами.
– Спасибо, единственный мой, – поклонилась боярыня, но примерять подарок не кинулась, положила пока в тряпице на стол. Бросила оценивающий взгляд на мужчин, стремительно истребляющих угощение, и тихо сообщила: – Велела я еще куриц десяток запечь да белорыбицу с ледника. Токмо оно часа через два лишь дойдет.
– Нам спешить больше некуда, любая моя, – покачал головой Василий Ярославович. – Мы ныне дома. Да, сын, для тебя у меня тоже подарок есть. Но нежданный, особенный.
Боярин наколол на нож кусочек балыка, не спеша прожевал и продолжил:
– Был у меня ныне повод задержаться. Повод важный, таковой не отбросишь. Ты помнишь сестру мою двоюродную, Аглаю, что за Ивана Крошинского замуж вышла? Имение у них под Полоцком, верстах в тридцати на юг будет?
– Конечно, помню, – кивнула хозяйка. – Сказывали, два сына у них и дочь растут.
– Верно, он это. Прислал родич вестника ко мне на порубежье. Беда у него случилась ныне.
– Что за беда, батюшка? – встревожилась женщина.
– Князь Юрий Радзивилл о позапрошлом годе по велению короля Сигизмунда на ливонцев рать водил, однако же под Елгавой бит был изрядно, бежал второпях, обоз и знамена побросав. Посему у Ивана двое родичей израненными лежат и в седло подняться не могут, холопов убыло изрядно, а племянник в полон кавалеру Карлу Хартмуту попал. И кавалер сей с родичей выкуп за племянника в полторы тысячи дукатов требует.
– Ох ты ж, Господи, – перекрестилась женщина. – Откель он столько золота возьмет?
– Откель у кавалера ливонского мысль появилась выкупы столь несуразные назначать – вот что непонятно! – стукнул кулаком по подлокотнику боярин и потянулся за новым куском рыбы. – Вот и отписал он мне о беде своей, Оленька моя. Помощи просит.
– Так и у нас столько золота не наберется! Откель?
– Ни у кого не наберется, любая. Однако же племянника выручать надобно. Кто еще в беде подсобит, как не родичи?
– Как же его выручишь, коли платы взять не откуда?
– Жадных да глупых учить надобно, – покивал боярин. – А выручать станем известно как. Копьем и саблей, копьем и саблей. Не впервой. Иван Крошинский дважды к кавалеру ездил, цену желал сбить. Сбить не сбил, но замок рассмотрел хорошо. И подходы, и стены, и про владения кавалера вызнал.
– А хватит сил у вас с Иваном замок ливонский взять да уйти целыми?
– Замок сей недалече от Режицы – двадцать верст всего от границы литовской. В Литву от них и уйдем. А что до сил, то как раз из-за них я и задержался. К скобарям, в Псков заворачивал. Они, известное дело, зимой скучают, а руки на дело доброе у них завсегда чешутся. Вот и подговорил я охотников к кавалерам через пару недель наведаться. Ватага мечей тридцать набирается, а более и не надо. Замок ведь не стенами, а людьми крепок. Людей убрать – а уж стены одолеем, дело нехитрое. Нищий замок, Иван отписывал. Ров зарос давно, осыпался. Да и замерзнет зимой-то. Лес округ не подсекает никто, чуть не к стенам подходит. Людей ратных в замке немногим более полусотни наберется, да два кавалера там сидят. Мы с Иваном на пару тоже полста холопов наберем. А там…
– Ох, любый мой, опять сбираешься. Что же не вижу я тебя совсем? Нет тебя рядом, холодно одной.
– Здесь я, родная. Мы токмо через две недели тронемся, не бойся. И вернемся скоро… – Боярин вскинул руку: – Главное забыл, из-за чего разговор весь затевал. Слушай меня, сын. Вырос ты уже, вижу, возмужал. Оттого решил я не тянуть более, просьбы твои не отвергать. Пора. На кавалеров, с ордынцами ливонскими сражаться ты со мной пойдешь. Дозволяю!
Над столом повисла длинная пауза. Андрей не сразу сообразил, что слова эти относятся именно к нему. А когда сообразил – не знал, как реагировать. Его зовут принять участие в мясорубке. Это, что, и есть обещанный подарок?
– Он не верит, – рассмеялся боярин. – Не бойся, сын, ныне я решил твердо: беру! Пойдешь со мной славу ратную добыть, кровь ливонскую на цвет проверить. Быть тебе в походе!
Зверев хотел было сказать, что нормальные родители в военкоматы деньги засылают, чтобы ребенка «отмазать», а не пихают под рыцарские мечи – но тут все равно вряд ли кто знал, что такое военкомат.
Хлопнула дверь, вошел Пахом:
– Разогрелась баня, мужики! Идите, пыль смывайте, медом-пивом балуйтесь. А опосля горяченьким подкрепитесь.
Холопы начали подниматься, прихватывая со стола и кидая в рот куски рыбы или соленые огурчики, допивая вино из кубков. Боярин Василий проводил их взглядом, улыбнулся жене:
– Мы с тобой опосля помыться успеем, правда? Идем, не видел я тебя уже сто лет!
Андрей остался наедине со столом, с которого проворные мальчишки начали собирать тарелки и подносы. Зверев прихватил один из кувшинов, налил себе полный кубок, выпил, налил еще, выпил снова. Покачал головой:
– Вот тебе, бабушка, и институт с отсрочкой от призыва. От военкомата удрал – так папа почти родной в солдатики забривает. Будем надеяться, тут хотя бы дедовщины нет. Хотя «отцовщина» имеется точно.
Он наполнил себе третий кубок, выпил, потом пошел к себе в светелку и упал на постель.

Полтораста сажен

– Огорячился ты, барчук, погорячился. – Пахом похлопал его по плечу, и даже такое легкое сотрясение вызвало резкую головную боль и приступ тошноты. – Петерсмену корчагами пить – это не каждому по силам. Я бы и не взялся.
– Вчера сказать не мог?
– Кто же умные советы опосля первого кубка слушает? Их токмо наутро понимать начинаешь. На, выпей.
Андрей медленно, стараясь не растрясти голову, поднялся, принял от дядьки оловянный ковш, полный до краев шипучего, пахнущего ржаным хлебом, кваса, выпил. Голову чуть отпустило, он даже смог подняться, отряхнуть ферязь:
– Я, что, в одежде спал?
– А ты как мыслишь, барчук? – усмехнулся Белый. – Вот, и постель не разобрана. От Варьки тебе благодарствие, ей хлопот меньше. Ты давай, в трапезную поспешай. Там щи кислые вчерашние поданы, да студень стоит. Поешь, тебе легче станет.
Зверев послушался, спустился в трапезную, где приводили себя в чувства еще человек пять, перекусил приготовленными «лекарствами» и выбрался на улицу, на холодок. На дворе было так же пусто, как вчера. Лишь конюх плавными, размеренными движениями добывал из колодца воду, да одинокая баба в овчинном тулупе шла с дымящимся кожаным ведром к правому крылу, где располагалась кухня. Видимо, несла парное молоко. Оно и понятно – ни кони, ни коровы в празднике не участвовали. Хочешь не хочешь, а поить да доить скотину каждый день надобно.
– Не застудись, барчук, – кинул ему Пахом на плечи налатник. – Ты бы все же оделся да баб снежных у озера порубал. Батюшка, вестимо, еще долго отдыхать будет. Но как поднимется, пусть видит, что ты делом занят. А то гляди, передумает, не возьмет тебя в поход, не даст сабелькой вострой побаловать.
– Это что – награда такая, да? – не утерпел от сарказма Андрей.
– А ты, что, в смерды решил податься, барчук, али в юродивые? – тем же тоном ответил Белый. – Без сабли ныне и в монахи не возьмут. Святым отцам тоже копьем и саблей стены монастырские то и дело оборонять приходится. Ты не беспокойся, я тебя понимаю. Как сам первый раз в поход сбирался, тоже в животе свербило. И хотел идти – ан душа все едино в пятках сидела. Иди лучше, броню надень. А я пока серого оседлаю. Кистенем помашешь часок, тревога и уйдет.
Кистенем паренек махал не час, а до обеда, начавшегося далеко за полдень. На трапезу собрались уже все участники вчерашнего пира – мужики опять пили вино, кричали здравицы хозяйке, боярину и Андрею. Сам Зверев предпочел сегодня вина не касаться – при одном взгляде на кубок его мутило. Обошелся квасом и пряным горячим сбитнем, что тоже стояли на столе.
– Ты, вижу, молодец, сын, – отметил Василий Ярославович после того, как холопы выпили за его супругу. – Времени зря не теряешь. Но одно дело баб снежных разить, а другое – ворога живого да ловкого. Вечор смерды из Бутурлей наябедничать успели, что волки им досаждать начали. Двух буренок зарезали, в овчарню раз забрались. Все про волкодлаков талдычат неуязвимых. Посему, мыслю, надобно нам показать серым, кому земли сии Богом дадены. На охоту завтра поедем. На волков. Там удаль свою и покажешь. Повеселимся да и дело доброе сотворим. Чай, наших смердов забижают. Прощать такое не с руки!
После этой речи хозяин с хозяйкой удалились, и холопы устроили гомон, вспоминая что-то из минувшего похода. Андрей, чувствуя себя в компании чужим, переложил себе запеченную куриную полть, наскоро обглодал косточки и тоже ушел. В седле с рогатиной он чувствовал себя куда более уверенно, нежели за столом с незнакомыми мужиками.
Утром Пахом разбудил его еще затемно, помог собраться при свете лампы. Саблю с собой сказал не брать, оставить на поясе только ножи и ложку, помог верно заправить в рукав кистень – чтобы и не вываливался, пока не нужен, и не застрял, коли понадобится, – посоветовал вместо поддоспешника надеть ферязь, вытащил из сундука зипун.
– Прочее Осип в сумки положил, – кивнул он. – Пошли.
На дворе стояли уже оседланные лошади, подворники увязывали на их спинах чересседельные сумки, крепили саадаки.
– Возвращайтесь скорее! – вышла вслед за боярином на крыльцо хозяйка. Крепко его поцеловала, поправила мужу ворот овчинного охабня. Мелко закрестила лоб сыну.
– Это ты не мне, это ты серым говори… – усмехнулся Василий Ярославович, скользнул ей ладонью по щеке и сбежал вниз, на ходу просовывая руку в ремешок плети. – По коням!
– Давай, барчук… – Дядька придержал Андрею стремя, кинул в руку повод: – Это твой заводной. С Богом!
Кавалькада из шести всадников одвуконь шагом выехала за ворота, спустилась по дороге с оледеневшего холма, повернула вправо, перемахнула реку и перешла в галоп.
Зима еще не успела накопить снега, чтобы начисто перекрыть все пути-дороги, белый ковер в толщину едва достигал ладони, и кони легко мчались по промерзшей земле. Первым скакал, естественно, боярин. За ним двигался Андрей. Особого труда он для этого не прикладывал – просто холопы соблюдали субординацию и вперед барчука не совались. Да и конь был ходкий, не полукровка.
К тому времени, когда охотники влетели под кроны вековой дубравы, солнце только-только начало подниматься над горизонтом. Однако даже в лесных сумерках Василий Ярославович не сбрасывал скорости, неведомо как определяя дорогу под сплошным снежным покровом. Видимо, земли свои знал так, что и с завязанными глазами каждую тропку мог найти. Минут десять – и они вынеслись на широкий простор. То ли луг, то ли поле, то ли болото – поди определи, когда все вокруг белым-бело!
Только оказавшись под солнечными лучами, Андрей понял, что одет, как настоящий щеголь – в ярко-синий зипун, отороченный по краю и вдоль стоячего ворота коричневой ондатрой. Причем все швы зипуна были закрыты витым желтым шнуром, а с плеча свисали несколько петель и кисточек, тоже из шнура, но уже алого. Шапка у него была бобровая, рукавицы – из горностая. Все прочие были одеты куда как скромнее: длинные суконные плащи без рукавов, подбитые на плечах лисицей, лохматые шапки то ли из росомахи, то ли из персидской кошки. Боярин и вовсе обошелся простым охабнем да песцовой ушанкой.
Зверев закрутил головой, нашел взглядом Пахома, но высказать свое мнение по поводу наряда не смог: галоп – не лучший аллюр для разговоров.
Охотники перемахнули холм, и впереди показалась деревенька из шести широко раскиданных дворов: от дома до дома метров триста, не меньше. Василий Ярославович перешел на рысь, и через пару минут всадники въехали в деревню. Тем не менее, их уже заметили – от домов к центру деревни побежали мужики, укутанные в платки женщины.
– Здорово, Ерема! – натянув поводья, громко крикнул боярин. – Жалишься, сказывают. Отговорку ищешь оброк скостить, защитника и благодетеля своего голодом уморить же лаешь?
– Помилуй, батюшка… – сбив шапки, начали кланяться мужики. – Замучили совсем серые. Скотину, что ляхи бездушные, режут, спать не дают, в деревню прямо выходят. За малых боязно. Однако же в самоловы не суются, требуху отравленную обходят. Токмо вороны от нее передохли. Четырех собак по дворам порвали. С косами мужики ходили – никого в лесу не нашли. Не иначе, волкодлаки завелись. Токмо на ночь в зверя перекидываются, на свету же в людском облике бродят.
Говорили все это люди на разные голоса, но довольно слаженно, без разнобоя. За разговорами появилась девица с ковшом, закутанная в платок так, что снаружи был виден только острый нос и голубые глаза, окаймленные длинными черными ресницами:
– Вот, батюшка, испей горячего с дороги.
Василий Ярославович принял подношение, решительно выпил, передернул плечами, вернул корец:
– Благодарствую, красавица! А вы, грешные, чем жалиться, сказывайте, откуда серые в деревню приходят?
– От Щекатина леса, боярин. Туда следы уходят.
– Стая большая?
– По следу судить, зверей пять, не менее.
Пока Василий Ярославович выяснял подробности, Андрей повернул коня к Пахому:
– Почто ты меня так вырядил, дядька? Все люди как люди, а я – как скоморох!
– Дело молодое, барчук. Тебе по летам красоваться, девкам глаза застить да души бередить. Это мы токмо за зверем диким охотимся. Ты же удаль свою кажешь.
– Тогда скажи, чего мужики здешние деревню не огородят? Мало ли чего?
– Городи не городи, а от ворога тут не уберечься. Тут они, коли беда случается, зараз в леса, в схроны уходят. Там прячутся, покуда чужаки восвояси не уберутся, а опосля в дома возвращаются. Али новые рубят, коли родные сожжены. Зверь же к жилью редко ходит. Вот и не боялись ранее.
Андрей почувствовал на себе пристальный взгляд, но стоило ему вскинуть голову – девица отвернулась и побежала назад к дому, размахивая ковшом.
– Стало быть, в чаще Щекатиной логово устроили? – подвел итог боярин. – Ладно, глянем в чащу – что там за волкодлаки поселились. Пошли!
Чуть не расталкивая смердов грудью коня, Василий Ярославович выехал из селения, перешел на рысь и помчался через поле, начинающееся за огородами.
– Глянь, Вторуша! Вот и следы пошли. Вроде свежие.
Андрея обогнал один из холопов, громко подтвердил:
– Свежие, края не осыпались еще. Не иначе, ночные. Часа три назад серые прошли. Не спешили.
– Коли так, то и нагоним… – решил боярин, снова переходя на галоп.
Скача по следу, всадники повернули в небольшой кленовый лесок, пробились через орешник. За кустами на утоптанной поляне все было заляпано кровью, валялись кости и ошметки шкуры.
– Косулю задрали, – с ходу определил холоп. – Мыслю, час они тут потеряли, не менее.
– Стало быть, недалеко где-то, – кивнул Василий Ярославович. – Веди, не томи!
– Здесь они игралися… Сытые звери, не опасались ничего. Здесь скакали, не уходили. Четыре. Четыре волка, боярин, не пять. Один пошел, остальные погнались… Волчица, что ли? Ага, туда пошли, к дубраве. И вправду, к Щекатину лесу повернули.
Охотники шагом обогнули густой орешник, под которым проскочила волчья стая. Вторуша спешился, пригнулся над несколькими темными катышками, утонувшими в снегу:
– Горячие еще, боярин! Здесь они где-то!
Словно в ответ метрах в ста дрогнули, роняя снег, ветки низкого куста, и через разделяющую клены и дубовый лес вдалеке низину стремглав помчались сероватые тени. Лошади громко заржали, затопали на месте.
– Заводного давай! – крикнул Пахом. Не дождавшись, он рванул повод у Андрея из рук, дохнул в ухо: – Чего стоишь?! – И хлестнул серого по крупу.
Конь сорвался с места, несколько раз скакнул, разгоняясь во весь опор. Зверев лишь чуть-чуть поправил поводом направление – и скакун помчался вслед уходящим зверям. Волки стлались над самым настом: серые с проседью спины, белые «чулки» на лапах, возбужденно приоткрытые пасти, – но конь оказался быстрее и каждую минуту сокращал расстояние на пару саженей. Андрей, поначалу против желания, входил в азарт. Догонит – не догонит, догонит – не догонит. До дубравы оставалось с полкилометра, и звери вполне могли уйти, скрыться в густом кустарнике, спрятаться в норах или оврагах. В лесу скачку не устроишь – на валежнике, на выпирающих корнях, на невидимых под снегом ямах запросто ноги коням переломать можно.
– Давай, давай! – подгоняя серого, пнул он пятками лошадиное брюхо. – Давай!
Человек по натуре своей – хищник, и вид убегающей добычи окончательно подавил в голове паренька человека разумного. Инстинкт охотника взял верх, и Зверев уже не думал о том, что каждое живое существо имеет право на жизнь. Он думал о том, что брать нужно не просто волка, а самого крупного, матерого, шедшего вторым.
– Давай, родной, давай! – Он привстал на стременах, пригнувшись к гриве. – Ближе!
До дубравы оставалась всего сотня метров – но серый уже наступал волкам на пятки. Самый задний, коротко оглянувшись, шарахнулся от коня в сторону – и остался жив. Андрей нагнал второго. Тот тоже оглянулся, но вместо того, чтобы спасаться, попытался цапнуть коня за ноги, кинулся под брюхо. Зверев, пригибаясь, сколько можно, взмахнул рукой – грузик кистеня выскользнул из рукава и четко впечатался хищнику между глаз. Волк полетел кубарем, а паренек еще раз пнул пятками брюхо:
– Гони!
Матерый чуть повернул голову, оскалился, попытался увеличить скорость, но до леса все равно никак не поспевал. Внезапно он подпрыгнул и, перевернувшись в воздухе на сто восемьдесят градусов, оказался к преследователю мордой. Тут же взметнулся в прыжке. Андрей понял, что раскрытая пасть вот-вот схлопнется на горле коня, и рванулся из седла навстречу. Они со зверем столкнулись в воздухе – он угодил волку плечом в грудь, сграбастал пальцами густую шерсть на боках и, падая, обеими руками рванул ее вбок, как метатель молота рвет рукоять своего снаряда. В тот же миг он грохнулся на спину, но и матерый, отлетев в сторону, заскользил на боку по насту, взмахивая лапами. Наконец изогнулся, вскочил. К этому мгновению паренек тоже был на ногах. Глаза врагов встретились – и волк прыгнул снова, метясь уже в его, Андрея, горло. Зверев, чуть приседая, отклонился вправо и назад, взмахнул кистенем. Секунда – и когда морда матерого оказалась на уровне его уха, грузик стремительно ударил между ушами. Послышался тихий «чмок», и глаза зверя погасли. На землю упало уже мертвое тело.
– Ни себе чего! – облегченно выдохнул Андрей. В ногах ощутилась внезапная слабость, и он сел прямо на снег.
– Барчук! Ай, молодец, барчук! Молодец! – подъехав, засмеялись холопы. – Никак загрызть волка хотел? Весь в отца!
– Че скалитесь, пустобрехи? Коня лучше поймайте! Не видите, ускакал? – появился Пахом.
– Спасибо тебе, дядька, – улыбнулся ему Андрей.
– За что, барчук?
– За шишечки, Пахом, за шишечки сосновые. Сам не представляю, как я ему ухитрился в такой позе точно в темечко попасть! Повезло…
– Повезет, барчук, когда кошель на дороге найдешь. А для всего прочего стараться надобно. Ты так и будешь сидеть, пока снег не растает?
Паренек спрятал грузик обратно в рукав и поднялся. Его серого скакуна уже поймал один из холопов и вел за собой в поводу. Другой, держа за задние лапы, волочил за собой мертвого хищника. Подъехав ближе, кинул рядом с матерым:
– Тоже твой, барчук. Ты, вижу, токмо самых крупных выбирал?
– Это они меня выбирали, – отмахнулся Андрей. Спустя несколько минут третий холоп привез двух зверей, подбитых стрелами, а затем Вторуша кинул в общую кучу рычащего хищника со связанными лапами и перевязанной же мордой, в которую была почти целиком вбита меховая шапка.
– Живой, что ли? Как же вы его?
– А это я, сынок, – подъехав, сообщил боярин, – глядя на тебя, тоже решил детство вспомнить, руками задавить. Ты чего на волка-то прыгнул?
– Так получилось. Времени не оставалось для замаха. Он мне чуть коня не зарезал. В общем, деваться было некуда.
– Молодец, сынок! Иной ведь коня бы лучше отдал… – Боярин спешился, оглядел добытых зверей. – Крупные твари… Эк ты их, одним ударом. Пахом!
– Да, боярин!
– Шкуры со зверей сними, да в светелке сыну постелешь. Такой добычей гордиться не грех. Пусть теперь у Андрюши под ногами валяются. А этому, матерому, голову отрежь, и у стремени его повесь. Там пускай теперь скалится. Глянь, Вторуша, а волков-то пятерых завалили!
– Зябко чего-то, – передернул плечами Андрей. – А еще волков тут нет? Как-то больно быстро все кончилось.
Все опять засмеялись.
– Ты токмо при смердах деревенских такого не скажи, – попросил боярин. – Решат, будто ты это зверей на их голову скликаешь. А что до охоты… Ну, коли ты по баловству сему заскучал, можем завтра прокатиться, зайцев погонять. Матушку с собой возьмем – тоскливо ей, небось, в четырех стенах.
К обижаемой волками деревне охотники вернулись спустя час – торопиться было некуда, а потому ехали они неспешным походным шагом. Возле колодца скинули добычу, распугав сидящих на лавке старушенций. Спешились, отпустили подпруги. Вторуша кинул в черную глубину кадушку, через несколько мгновений вытянул на свет зеркало теплой чистой воды.
От домов опять начали подтягиваться смерды. К тому времени, когда охотники, пустив кадушку по кругу, утолили жажду, вокруг собрались, наверное, все обитатели селения.
– Глянь на этих матерых, Ерема, – с тайной гордостью указал боярин. – Сын мой в одиночку взял. Одного и вовсе руками. Похоже, смертны твои разбойники, хитрец ты мой. Обычному кистеню поддались.
Народ изумленно охнул, начал креститься. Андрею даже горячо стало от восхищенных взглядов.
– Мы же их гоняли, батюшка, – скинув шапку, перекрестился седой крестьянин, который, видимо, считался здесь старшим. – Не раз ходили, искали.
– Видать, так искали, Ерема, что найти не могли.
– Заговоренные они все же, боярин, – опять перекрестился мужик. – Ей богу, заговоренные. Как бы прятались так долго, коли не заговоренные? А ну, перекинутые все же?
– Видишь, связанный один дергается? Оставь себе да пригляди, допроси с пристрастием. Коли обратно человеком станет, можешь кол осиновый в сердце забить, дабы не плодилась нежить всякая. А что тебе расскажет, через неделю поведаешь, как оброк в усадьбу привезешь.
– Ужель через неделю, боярин? – удивился Ерема. – Грязник же еще!
– Ты по сторонам посмотри, грешник. Какой же грязник, коли снег вокруг? Полузимник, считай, пришел – ноябрь по-христиански.
– Мы, боярин, с волками-то за скот боялись сильно. Сена совсем не заготовили…
– Ой ли, Ерема? Завсегда ты себе на уме был!
– Вот те крест, боярин! Вот же они, звери, нечто не веришь?
– Ладно, грешный, – вздохнув, махнул рукой Василий Ярославович. – Медом возьму.
– Дык, боярин… И в лес ходить было боязно… – Имея на руках неоспоримые факты «форс-мажора», старшина всеми путями пытался выбить хоть какую-то поблажку.
– Устал, верно, добрый молодец? – Андрей вздрогнул от неожиданности, но это была всего лишь девица. Та самая, с голубыми глазами и острым носом, что выглядывал из белого пухового платка, окаймляющего лицо. – Испей кваса домашнего. И благодарность за избавление от напасти прими.
– Спасибо… – принял ковш Зверев, но его руку тут же перехватил вездесущий Пахом:
– Не тому даешь, красавица. Боярин пить просил. Ему и неси.
Белый вывернул рукоять ковша из руки воспитанника, вернул селянке. Та, сверкнув взглядом, шагнула к Василию Ярославовичу, но тут же оступилась и упала, пролив желтый квас на снег. Вокруг засмеялись над ее неуклюжестью, и девушка побежала к дому.
– Ты чего, дядька? – не понял Андрей. – Ничего не просил боярин!
– Неужто не уразумел? Приворотного зелья она принесла. Оттого и разлила. Не хотела старого, хотела молодого.
– Почему ты так решил?
– Дык, не на всех ведь принесла, тебе одному. Странно.
– Правда, странно… Как же она сама не догадалась, что заподозрят?
– А вы, молодые, вечно себя мудрее нас, стариков, мните. Да и ты ведь не догадался, барчук? Могло и получиться.
– А наказание за такие шутки у вас… У нас не полагается?
– Поди докажи, – пожал плечами Пахом. – Яду ведь нет, а прочее не проверишь.
– А-а-а…
Наличие такого понятия, как презумпция невиновности, приятно удивило Зверева. Раз для обвинения ведьмы нужны какие-то доказательства, а не просто столб и куча хвороста – значит, здешний мир не столь уж и дик. Значит, тут и суды наверняка есть, понятия морали и аморальности. Не только меч и звание все решают.
– Все, хватит спорить! – повысил голос боярин, давая понять, что теряет терпение. – Бортничество прощаю, мед можете не везти. Но сено доставишь полной мерой. Сам же сказываешь, скота у вас ныне мало, вам излишки ни к чему. Убоины десятину скидываю. И все! Вторуша, волков забирайте, и по коням.
В усадьбе Андрей тоже стал героем номер один. В рассказах холопов об охоте как-то совершенно забылся кистень, и получилось, что барчук голыми руками задушил двух матерых зверей, причем оба хищника достигли совершенно невероятных размеров. И в прямом смысле: снятые шкуры Пахом растянул на стене амбара, и получилось, что каждая закрывает торцовую стену целиком. Бычка молодого в такую шкуру завернуть можно. Дворня смотрела на Андрея круглыми глазами. Ему было неудобно – но не станешь же каждому объяснять, что охотники, по извечной привычке, слегка приврали!
– В общем, Геракл по сравнению со мной – жалкий карлик, – сделал он вывод, укладываясь вечером спать. – Он всего лишь змей придушил, а я – волков. Интересно, а как у него было на самом деле?
Однако обещанной на завтра охоты он ждал с нетерпением.

* * *

В этот раз они снарядились на охоту всемером и без заводных. Помимо вчерашних холопов за добычей отправилась Ольга Юрьевна, прихватив с собой чернавую холопку, имени которой Андрей не знал. Да и поехали недалеко – на то поле, где Зверев через день с копьем под дубом упражнялся. Только отвернули не налево, к опушке, а вправо, да проскакали еще с полверсты. Там дубрава сменилась низким ивовым кустарником – видимо, летом тут было сыровато. Холопы начали прочесывать кусты. Боярин Лисьин придержал коня, Андрей сделал то же самое. Несколько минут – и вдруг из кустов через поле порскнул белый ушастый зверек.
– Давай, сынок… – позволил боярин, и Зверев отпустил поводья, пнув скакуна под ребра.
Заяц оказался еще медлительнее, нежели волки, Андрей догнал его за пару минут, но тут косой заметался из стороны в сторону. Первым ударом паренек даже промахнулся, но при второй попытке стал более внимательным и взмахнул рукой через секунду после того, как ушастый свернул в очередной раз. Белый комочек закувыркался по снегу – Андрей натянул поводья, повернул назад и на ходу, резко качнувшись вниз прямо из седла, подобрал добычу. Со вторым зайцем Андрей управился и вовсе с первого удара: помчался наперерез, а когда косой отвернул в сторону – сбил его кистенем.
Третьего пришлось ждать долго, почти четверть часа. Зверев расслабился, а потому проморгал момент, когда заяц выскочил из кустов. Тот успел промчаться метров сто, прежде чем охотник кинулся в погоню. Пять минут, десять… Горя азартом, Андрей начал заносить руку. Взмах! Косой внезапно скользнул под брюхо коню – Зверев попытался дотянуться до него там и… Наклонившись слишком далеко, вывернулся из седла, на всем ходу ухнулся на спину и по инерции прокувыркался по снегу вслед за конем метров пять.
– Проклятье! – Андрей поднялся на ноги, но скакун его, почему-то взбрыкивая ногами, скакал далеко справа, косой же, прижав уши, во весь опор мчался к дальнему лесу.
– Ловок шельмец, – остановился рядом боярин. – За что помилование и заслужил. Вот так и надо. Бороться нужно всегда, до конца. Даже если все безнадежно. Только тому, кто не сдается, Господь дарит свою милость. Ты как, не зашибся, сын?
– Ерунда, до свадьбы заживет, – повел плечами Зверев. – Зипун толстый – упал, как на подушку.
– Помаши матери рукой, а то беспокоится. Может, хватит охоты, пора дичь зажарить?
– Еще одного… Обидно ведь, прямо из-под кистеня ушел. Одного, хорошо?
– Сколько угодно, – расползлись у боярина усы. – Хоть двух.
Он нагнал немного успокоившегося серого, поймал за поводья, вернулся, подождал, пока сын сядет, и дальше они поехали стремя к стремени.
– Скажи… отец, – после неловкого молчания спросил Андрей, – я все понять не могу, почему часть дворни меня по имени-отчеству величает, а многие барчуком зовут или просто Андреем?
– Андреем тебя холопы кличут, сын, а по отчеству – прочая дворня.
– А почему?
– Нешто сам не понимаешь? Холоп с тобой в сечу бок о бок идет, живот свой за тебя и землю отчую кладет. Оттого он и ближе, почти ровня. Оттого и позволительно ему более. А обычный смерд – он что? Так, прах земной.
– Не люди, что ли?
– Как же не люди? Те же христиане… Но токмо не совсем те же. Понимаешь, сын… Есть люди, которые созданы володеть, и те, которые созданы ради того, чтобы ими володели.
– Ты считаешь, что это справедливо, отец? – покачав головой, мягко, издалека, начал излагать свою, правильную точку зрения Андрей. – Разве все люди не рождаются одинаковыми, ничем не отличимыми друг от друга? Разве можно в младенце отличить смерда от князя, графа от ремесленника? Разве они не рождаются равными?
– Ты прав, сын, – неожиданно легко согласился боярин. – На Руси все рождаются равными. А станешь ты владеть или принадлежать – это каждый решает сам. Господом так заведено, что землей имеет право владеть только тот, кто готов ее защищать. Разве не в этом высшая справедливость?
– Свою родину должен защищать каждый! – тоже согласился Андрей. – Это священный долг каждого, если на страну враг нападает.
– Вот видишь, ты мыслишь, как боярин, – довольно усмехнулся Василий Ярославович. – Как воин. И это значит, что ты рожден владеть. Но есть те, кто не хочет защищать отчину. И это те, кто выбрал долю раба.
– Разве такие существуют?!
– Ты настоящий боярин, – опять подтвердил «отец» Андрея. – И потому не веришь в сие, но так уж устроен мир. Есть такие, как ты или я. Мы храним землю и по праву владеем ею. Когда приходит ворог, мы берем меч и встаем ему навстречу. А есть те, кто не хочет класть живот за свой удел, за хлеб и детей, что растут в его доме. Они приходят к нам и говорят: «Защити нас от ворога, боярин. Спаси животы наши и добро, что трудом своим добываем». И мы допускаем их на свою землю, и защищаем их, и мы володеем ими. Так решает не Господь, сын. Так решают они сами. Так решаем мы. Разве может иметь хоть что-то тот, кто не готов сражаться за свое имущество? Разве могут быть равны те, кто сражается, и те, кто покорен? Мы бояре, сын. Потому что всегда готовы к бою. Они – смерды. Потому что не решаются встать грудью своей навстречу стрелам и мечам. Мы господа – они рабы. Разве это не справедливо?
Андрей промолчал. Все его воспитание восставало против того, чтобы делить людей на рабов и хозяев. Но он не знал, как возразить словам боярина Василия Ярославовича Лисьина.
– Что до холопов, – продолжил «отец», – то и они сами свой удел выбрали. В душе они воины, защитники, владетели. Да не хватает им терпения владения свои найти, не хватает родства али серебра оружие и броню купить. Ленивы они часто али глупы и не ведают, как стремления свои определить. Рабами быть не желают – но среди бояр места добыть не способны. Посему приходят они к нам и говорят: купи мою жизнь, боярин. Купи живот и кровь мою. Вместе будем землю оборонять, которой ты владеешь. Платишь ты им звонкое серебро, а опосля они вместе с тобой в сечу идут, наравне с тобой голову под мечи подставляют. Теперь тебе понятно, сын? Холоп тебя барчуком али Андреем кликнуть оттого право имеет, что завтра, может, ему под рогатину кидаться достанется, тебя спасая. А смерд, пока ты дерешься, в лесу али подвале отсиживаться будет.
И для него ты – Андрей Ярославович!.. Чего примолк, дитятко мое?
Звереву очень хотелось возразить, но он никак не находил нужных слов. Вспоминались крестьяне, что убегали от хозяев на свободные земли. Но ведь так и выходило, что не владели они своей землей. Не защищали – убегали, чуть что грозило. Вот казаки – защищали.
Так они никогда ни рабами, ни крепостными и не были. Даже налогов, помнится, не платили. Заместо этого – службу несли. Собственно, такие же бояре, как Лисьин, и получались. Только малоземельные.
– А вот псковичи, отец. Ты обмолвился, они завсегда подраться готовы – ты с собой какую-то ватагу, кажется, подговорил. Они как – владеют кем-то, или это ими владеют?
– Это скобари, что ли? А ты видел, как они живут? Власти никакой не признают, как чего хочется – толпой сбираются да орут до хрипоты. Вече называется. Не бояре, конечно, бестолковы сильно. Но и не рабы.
«Все, – понял Андрей. – Нокаут».
Других аргументов он придумать не смог.
– Смотри, косуля!
Из кустарника выскочило коричневое существо размером всего втрое больше зайца, с острой мордочкой и маленькими рожками и помчалось влево от всадников, к широкому кочковатому полю, на котором торчали отдельные куцые деревца.
– Ты чего, сын? – выждав пару минут, поинтересовался боярин. – Косуля! Или ты оленины не ешь?
– Ой-ё-о… – за разговором Андрей как-то забыл, что он на охоте, а не на сайте на научном диспуте. – Пош-шел!
Косуля времени зря не теряла и успела устрекотать почти на полкилометра. Правда, и скакун Андрея отдышался, так что в галоп перешел легко и теперь стремительно сокращал дистанцию.
Вот уже до белого пятнышка под торчащим хвостиком четыреста метров. Вот уже триста… Двести…
– Стой!!! Стой!!! Сто-о-ой! Барчук, стой! Стой, барчук!
Уже сто метров. Всего ничего!
– Сто-о-о-о-ой! Стой, Андрей!!! Ба-а-рчу-у-к!
Зверев оглянулся и увидел, что позади, метрах в трехстах, мчатся двое холопов, Пахом и даже боярин.
– Сто-о-ой!
Не понимая, что происходит, он все же натянул поводья, переходя на шаг.
– Стой! – вырвался вперед красный, как рак, Пахом. – Стой, барчук, топь там дальше! Провалишься!
После такого предупреждения Андрей, естественно, повернул коня, остановился. Глянул на болото. Легконогая косуля весом от силы килограммов десять бодро прыгала через кочки, то ли не зная о топи, то ли уверенная в своей безопасности. Она же не конь со всадником – пройдет.
Добыча, до которой он уже почти дотянулся, нахально уходила все дальше. Сердце барчука кольнула острая обида – и руки сами собой скользнули назад, рванули крышки саадака. Лук, стрела… Косуля уходила почти по прямой, от него к горизонту, так что упреждение ни к чему. Расстояние – метров двести-двести пятьдесят. Ерунда.
Он зацепил кольцом большого пальца струну тетивы, поставил комель в кулак, не отрывая взгляда от дичи, облизнул враз пересохшие губы, застыл, сливаясь с движениями цели. А потом резко выпрямил левую руку, одновременно оттягивая правую к уху.
Т-тень! – струна больно ударила по запястью, на которое он не удосужился надеть браслет. Косуля ушла куда-то вниз, оставив на виду только рожки.
– Мимо… – холодной волной окатило тело разочарование.
И тут зверек неожиданно подпрыгнул, решив перемахнуть какую-то кочку. Стремительный штрих, рассекавший воздух, достиг ее тела, рывком швырнул вперед – косуля рухнула на снег, привстала, упала снова и больше уже не шелохнулась.
Андрей опустил лук и коротко выдохнул:
– Есть!
– Я достану! – тут же предупредил нагнавший его Белый. – Сам не ходи. Сейчас, слеги срежу и вернусь… Куда же тебя понесло, барчук? Это же Суриковская вязь! Топь бездонная! Забыл?
– Так ведь зима же, Пахом. Замерзло все.
– Суриковская вязь, барчук! Она никогда не замерзает, в самые лютые холода парит. А где не парит, там завсегда все и проваливаются. Болотник, вестимо, здесь обитает. И навки зловредные. А може, ключи теплые бьют. Уж сколько народа тут сгинуло – не счесть! Видишь, где деревца – там человеку встать еще можно. А где тишь да гладь, туда и смотреть боязно. Везде топи. О прошлом веке, сказывают, зимой гать в сторону княжеской усадьбы положить пытались – так даже гать в болото ушла, и смердов трое утопло. А морозы трескучие стояли, иначе и не посмел бы никто.
– Давненько я таких выстрелов не видел, сын, – нагнал их Василий Ярославович. – Давно… Тут ведь сажен полтораста было, не менее. Да, такую удаль и при великокняжеском дворе показать не зазорно. Медведя задавить любой увалень способен, а вот за полтораста сажен косулю в прыжке подловить… Да, сын, пора тебе в новики бриться. Достоин!

Пятый крест

В поход с Василием Ярославовичем отправилось тридцать холопов, пять саней и больше полусотни коней – три десятка под седлами и еще столько же заводных, что шли вовсе налегке. Весь груз – мешок с морожеными половинками куриц, еще такой же с судаками, несколько сумок овса и запас крупы – поместился на санях. Да и те все равно оказались почти пустыми.
Проводы были короткими. Боярыня всплакнула на крыльце, по очереди поцеловала Андрея и мужа, перекрестила их и закрыла лицо ладонями. Холопы в это время уже выезжали за ворота. Хозяева поднялись в седло и двинулись следом.
Тропить снежный наст путники не стали – свернули за воротами к реке, скатились на лед и двинулись вниз по течению. По узенькой речушке ехать приходилось по одному, а сани едва вмещались от берега до берега. Но уже через два часа пути, верст через десять, путь реке преградила наезженная дорога метров десяти шириной. Река нырнула под бревенчатый мост, а путники выбрались на тракт и повернули налево. Теперь холопы сомкнулись по трое в ряд, разбившись по полтора десятка, впереди и за санями, и отряд сразу обрел внушительность: поблескивали вскинутые к небу наконечники рогатин, грозно свисали с ремней сабли, многозначительно покачивались на боках коней щиты.
Андрей тоже ехал с копьем в руке. Комель древка опирался на петлю, спущенную с седла рядом со стременем, рукой в меховой рукавице он только придерживал ратовище, так что особых хлопот это громоздкое оружие ему не доставляло. Как и куяк, что Пахом заставил надеть в поход поверх и без того тяжелой кольчуги. Куяк представлял собой безрукавку из густого черного каракуля, обшитую спереди прямоугольными стальными пластинками, что наползали друг на друга подобно рыбьей чешуе.
Валенки, меховые штаны, войлочный поддоспешник, каракулевый куяк, налатник, меховые рукавицы, лисий треух… Зверев думал, что сварится в первые же минуты. Однако медленная езда со скоростью саней была совсем не тем, что тренировки под присмотром настырного Пахома. Андрей, конечно, не мерз – но и особенной жары не испытывал.
Отряд двигался через разрезанный дорогой лес со скоростью километров десять, если не медленнее. Одинокого странника обогнали – но вот несколько верховых промчались вперед, как мимо стоячих. Верста за верстой, час за часом. Пуповский шлях – промелькнуло в разговорах холопов название тракта. Стратегическая артерия, получается. А по виду – обычный проселок. Тоска…
– Пахом! – отстав от боярина, пристроился рядом с дядькой Андрей. – А почему у нас на весь отряд всего пять луков? У нас с отцом, у тебя и еще у двоих?
– Дык, барчук, лук-то того… Серебра стоит, и немалого. За него деревню вроде Бутурлей купить можно. А ты хочешь, чтобы у каждого холопа по такому было? Да и не всякий натянет. Тугой лук, сам ведаешь. Да и попасть из него умение потребно. Ты этому с измальства обучен. Взрослого же учить поздно, не совладает.
– Почему же так дорого, Пахом? Это же просто деревяшка!
Дядька и ближние холопы засмеялись.
– Четыре года тому назад, барчук, – присоединился к разговору безбородый холоп, что ехал рядом с Белым, – мы возле Рыльска пашу османского в полон взяли. Так он сказывал, у них в стране мастерству луки клеить даже султанов обучают. Такое искусство важное и тайное, что каждый правитель знать обязан.
– И где этот паша теперь?
– В Москве единоверцы выкупили. Боярин дорожиться не стал, вот купцы какие-то и забрали. Мыслю, у себя он им втрое больше серебра за свободу свою отсыпал. Так он сказывал, тайное искусство эти луки мастерить – просто страсть. Что клеют их не просто клеем рыбьим, из костей, а особым, токмо из неба волжского осетра сваренным. Как варить – секрет. Лаком от воды покрывают их таким, что от сгибания не трескается. Как его сделать – тоже тайна.
– Подумаешь, тайна! – обиделся другой холоп. – Нешто наши мастера в Москве али Суздале хуже делают? Надобно токмо, чтобы плечи у лука неотличимыми, совсем одинаковыми были. Для того их не из стволов, а из ветвей делают. Кленовых, яблоневых, ясеневых иль дубовых. Ветку такую вдоль расщепляют, и комельками к кибити клеют. Дабы волокна в разные стороны от середины к концам плеч шли. Распаривают, вестимо, дабы форму нужную придать. Опосля спереди жилы клеют одинаковые, а сзади пластинки роговые али из копыт вырезанные прилепляют. Ну, кожей сверху покрывают тонкой и лаком. Выдерживают года три, дабы схватилось все, – и готово.
– Языком молоть «готово», – огрызнулся Пахом. – А как руками делать – это и жилы, и пластины для каждого плеча одинаковые подобрать надобно, и без зазоров сделать, каждую костяшку вплотную, и клей такой, чтобы не рассыпалось. В общем, много секрета в ладном луке скрыто, барчук, не в каждой деревне тебе его сделать смогут, и не в каждом городе. Это не меч, что всякий кузнец выковать возьмется. Мастеров мало, воинов много. Оттого лук каждый и стоит, как полста мечей.
– Хороший меч тоже не каждый кузнец сладит, Белый, – ответил безбородый холоп.
– Хороший – не каждый, Агей. Да ведь лук даже плохой мало кто склеит. А уж добрый, тугой да точный…
Так, за разговорами, тракт и уходил за спину верста за верстой. После полудня путники остановились на короткий привал. Поели холодных пирогов, запивая холодным же пивом, переседлали коней на заводных и двинулись дальше. Только в поздних сумерках свернули они на поляну возле какой-то реки. Пока одни из холопов рубили прорубь и поили лошадей, другие развели костры и вскоре заварили гречневую кашу с салом, соблазнительный мясной аромат от которой сильно не соответствовал ее вкусу.
Растянувшись на постеленном ему толстом промасленном потнике, Андрей подумал было спросить, почему вдоль дорог нет ни деревень, ни усадеб. Но почти сразу догадался сам. Армии в недоброе время тоже ведь по этому тракту ходят. Большой город, может, и отобьется, а маленькие деревеньки и усадьбы – вряд ли. Так зачем на виду торчать? Спокойнее в лесу, в стороне затаиться да выждать. Авось, и не найдут. Не те времена, чтобы кричать о себе на каждом углу. Туристы здесь не ходят…
С этой мыслью он и провалился в сон.

* * *

Хорошо быть барчуком. Андрея никто не тревожил до тех пор, пока на костре не забулькал густой, похожий на суп-пюре, кулеш с душистой грибной крошкой. Ни за дровами не посылали, ни коней седлать, ни кашеварить. Проснулся, перекусил, до ветру в лес сбегал – и в седло.
Второй день пути тоже не принес ничего нового, и только на третий, вскоре после полудня, отряд увидел впереди воинский дозор: небольшой сруб с трубой, высокий стог, коновязь с десятком лошадей и ратники в броне и с копьями, скучающие возле дороги.
– Вот и Себеж! – облегченно вздохнул боярин. – Порубежье.
– Такой маленький? – изумился Андрей.
– То дозор, сынок, – усмехнулся Василий Ярославович. – Сама твердыня слева, на перешейке меж двумя озерами стоит. Крепость могучая, всего девять лет назад срублена. По велению государя князь Шуйский поставил. Три года тому все лето стены в ней надстраивали. Ныне ее так просто не возьмешь, зубы пообломаешь… Здрав будь, Бажан Ветранович! Давно не виделись. Как здоровье, боярин, как супружница? Растут ли дети? Плодоносят ли поля твои, стоит ли усадьба? Здоровы ли князья Засекин и Тушин, хороши ли у них дела?
Боярин Лисьин натянул поводья, спешился и обнялся с вышедшим из избы дородным бородачом в собольей шубе с длинными, до земли, рукавами и в собольей шапке. Правда, из-под ворота запахнутой шубы холодно поблескивала пластинчатая броня, доказывая, что ее владелец в любой миг готов к схватке. Сабля, скорее всего, тоже висела на боку под парадным одеянием.
– И ты здрав будь, Василий Ярославович! Жена моя, слава Богу, здорова, по осени еще карапуза мне подарила. Да и старшие подрастают. Именье мое тоже не трогает никто. Под Белоозером спокойно ныне – ни мора, ни татар давно не видели. Так что, благодарствую за внимание, Господь заботой не обходит… – Глава порубежной стражи размашисто перекрестился, поклонился на восток. – И в крепости у нас ныне благолепие. Князь Тушин в отъезде, но второй воевода дело знает крепко. Недавно, Василий Ярославович, приступ сорока тысяч литовцев отбил да почитай всех их положил под стенами, а кого в озере утопил. Государыня в честь победы той храм Святой Троицы поставила, слыхал? С тех пор спокойно у нас, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Правда, срок перемирия здешней зимой, сказывают, к исходу приходит. Ну, да припасов у нас полно за стенами, а силы у литовца да ляха супротив нас ныне нет. Не сунутся. А у тебя как дела, Василий Ярославович? Что супружница твоя, Ольга Юрьевна? Как сын? Здоров ли, растет?
– Андрей! – громко крикнул Лисьин.
Зверев, чуть выехав вперед, поклонился.
– Возмужал, возмужал, – признал порубежник.
– Новик! – кратко сообщил боярин.
– Смотрю, волосы торчат из-под шапки.
– Не посвящен еще, Бажан Ветранович. Новик.
– А-а… – вздохнул порубежник. – Вижу, вижу… Вижу, собрался ты куда-то, Василий Ярославович, и с сыном, и с холопами своими, и обоз ведешь…
– Обоз пустой, сам смотри. А что с сыном и холопами… Так ты о чем намекаешь, боярин?
– Сказывали, человек твой доверенный в Литву ушел, Василий Ярославович. Вроде как с королем польским о достойном имении уговариваться…
– Ярыга это! – злобно рявкнул Лисьин и стукнул кулаком по седлу. Конь фыркнул, отошел чуть дальше. – Ярыга проклятый, отрыжка дохлого енота! Так дела мои в Луках Великих вел, что подворье разорил дочиста и пятнадцать гривен долга на мне оставил. А как головой выдали, так еще и сбег, жену и двух девок бросив. Серебра, мыслю, казну с собой унес. Ему в Литве лепко, кто тут спорит. А что доверен – то как поймаю, на первой же сосне повешу такого доверенного, дабы далече видно было, как ноги его брыкаются.
– Я тебе верю, Василий Ярославович, – кивнул глава стражи. – Ан слухи разные бродят.
– Что мне слухи, Бажан Ветранович? – Лисьин развернулся, рывком поднялся в седло. – Не видишь, ни жены, ни дворни не везу! А кабы и вез – я боярин вольный!
Он пустил коня шагом прямо на порубежника. Холопы, не дожидаясь приказа, двинулись следом.
– Все мы бояре вольные, – отступил с дороги глава стражи. – Да государи ныне обидчивы. Сигизмунд, сказывают, зело на князя Друцкого обижен, что тот руку московскую принял. Хотя в праве своем князь. Но земли его к порубежью близки… Как бы чего не вышло.
– Это угроза, боярин? – нехорошо покосился на порубежника Лисьин.
– Князю Юрию Друцкому? Может, и так статься, Василий Ярославович. Но не от меня боярин, не от меня…
– Тогда прощевай, Бажан Ветранович. Князю Засекину от меня поклон.
– Прощевай, Василий Ярославович. Передам…
Сотрясая коваными копытами мерзлую землю, отряд промчался мимо стражи. Вскоре тракт повернул вправо, и стража скрылась из виду.
– Кто такой «новик»? – тихо поинтересовался у Пахома Андрей.
– Новик, барчук, – это сын боярский, что впервые на службу заступает.
– Ты это, сынок, ты! – подал голос боярин. – Как меч первый раз с врагом скрестишь, так новиком и станешь. Да… Жалко, в Себеж завернуть времени нет. Вроде и рядом крепость новая, а все не глянуть, что там отстроили.
– Странно, что она не на дороге стоит, – удивился Зверев. – Крепость ведь, по уму, пути на Русь должна защищать?
– Она путь и обороняет, – ответил Василий Ярославович. – А стоит там, где ее захватить труднее.
– Как же обороняет, отец, если с нее дороги и не видно вовсе?
– Самим существованием своим, сын. Сам помысли, как ты войну вести сможешь, если такая крепость во вражеской земле стоит?
– Да обойду ее просто и дальше двинусь.
– Не двинешься, – покачал головой боярин. – Я из этой крепости стану отряды распускать, они обозы разорять будут, что к тебе с припасами и казной идут, а также те, что ты с добычей и людьми увечными домой посылаешь. Коли кто из людей твоих пожелает на захваченных угодьях осесть – разорю да на деревьях развешу. А чуть рать твоя сильная появится – обратно за стены спрячусь. Нет, сынок, пока все крепости не захвачены, ни землю присвоить, ни наступление вести никак невозможно. Татар казанских возьми. Они с разбоями своими порой и вовсе до Москвы доходят. Но ни пяди земли русской себе под руку не получили. Отчего? А оттого, что ни одного города, ни одной крепости никогда взять не могли. Народ беду за стенами пересидит да обратно к пашням своим возвертается.
– Заслон возле крепости можно оставить, чтобы гарнизон вылазок не делал, – предложил Андрей.
– У одной твердыни заслон, у другой заслон – на сем рать твоя и кончится. Малым ведь заслоном не обойдешься, его защитники сомнут. А больших не наоставляешься – никакого войска не хватит. Юн ты еще, сын, наивен иногда, как дитя малое. На ливонцев, вон, глянь. Они токмо замками землю свою и держат. Жмудье сиволапое, знамо дело, ненавидит их лютой ненавистью, ан сделать ничего не способно. Не может твердыни ордынские одолеть. Крестоносцы, чуть не по-ихнему что, выходят из-за стен, бунтарей жгут да вешают, недовольных порют, оброк свой изо всех выбивают – да обратно прячутся, отдыхают за стенами каменными. Так, почитай, четыре века и живут – с тех пор, как Ярослав Мудрый им земли приморские пожаловал. Пока замки стоят, до того часа и власть ордынская остается.
Андрей кивнул. Похоже, знаменитая тактика времен второй мировой – «обходить опорные точки и развивать наступление» – для здешнего мира не годилась. К «передовой» тактике требовались в приложение миллионные армии, сплошные линии фронта и хорошо охраняемые линии снабжения. Да и то партизаны изрядно крови попить способны. Здесь же как раз вокруг «опорных точек» вся тактика и крутится. Имея армию всего из нескольких тысяч воинов, дорогу в пятьсот верст патрулями не перекроешь. Особенно, если «партизаны» не в кустах от холода трясутся, а за неприступными стенами отсыпаются.
И все же, и все же…
– Однако татар такие крепости не останавливают.
– Ничего не поделать, сын. Поперек всего рубежа стены ведь не поставишь. Однако надолго те же татары задержаться не способны – потому как все добро вынуждены при себе, рядом с ратью держать. Ни назад отослать не могут, ни подмоги из дома получить. Пришли, схватили, что успели, – и в Казань скорее, добычу всей силой обороняя. И все из-за того, что крепостей боятся. Коли на малые силы разделятся, воеводы городские эти отряды тут же истреблять начнут. Да и сами татары тоже не саблями одними, а твердыней могучей держатся, Казанью. За нее прячутся, не достанешь.
– А если собраться всей Русью – да взять?
– Оно, конечно, дело хорошее, – вздохнул боярин. – Однако же тяжело ныне Руси. Со всех сторон нас, нешто собаки, и свеи, и османы, и литовцы, и татары рвут. Во все стороны грозить надобно. Как тут в одном месте великую силу супротив Казани собрать? Супротив татар соединишься – ан в другом месте рубежи оголишь. Опять же, земли немалые потеряешь.
– А сейчас мы, кстати, все еще по русской земле едем или уже нет?
– Земли русские до самой Лабы тянутся, сын. Однако же здесь у нас княжество Московское, а за Свейским озером – ужо княжество Литовское будет. Земля русская, а государь иной.
– Плохо, – покачал головой Андрей. – Что же это русские земли пополам разделены оказались?
– А разве я тебе о том не сказывал, барчук? – громко удивился Пахом. – Нечто не поведал тебе истории креста Андреевского?
– Нет, – ответил Зверев. – Не помню.
– Да и я запамятовал, – кивнул Лисьин. – Давай, Белый. Дорога еще долгая. Скучно. Кто и помнит, не откажется еще раз выслушать. Давай.
– Ходит молва… – Дядька прокашлялся. – Ходит молва, после вознесения Господа нашего, Исуса Христа, сговорились ученики его, апостолы, веру истинную в разные концы света нести. Кинули жребий, кому куда идти, и любимому ученику Исусову, апостолу Андрею, выпало счастье на Русь отправиться, слово святое здесь провозгласить. Тут же грянул гром оглушительный, разошлись на небе облака, и опустилась пред Андреем ладья сказочной красоты с парчовыми парусами. Взошел апостол на палубу – взвилась ладья и перенесла его в тот же миг в дикую Тавриду, где схизматики и татары токмо обитают. Там произнес Андрей первое истинное слово, там воздвиг первый крест и храм Христовый.
Из Тавриды по Борисфену священному поднялся он до стольного города Киева. Сошел у Киев-града апостол Андрей, произнес люду русскому второе свое слово и поставил второй крест, после чего пошел по Руси, неся слово Божие, благословляя смертных и исцеляя немощных. И где ни проходил он, везде сами собой падали идолы, немели волхвы, а нечистый дух бежал и плакал горючими слезами, а с ним вместе бежала нежить и колдовство, упыри и навки, водяные и лешие. Где ни вещал он – воздвигались храмы и возносились молитвы. Так пришла на Русь в первый раз вера Христова, первый раз к истинному Богу русский люд позвали, за что и наречен тот апостол Андреем Первозванным.
Сказывают, и на месте Москвы будущей останавливался апостол. Леса там были дикие, нехоженые, а промеж них – волок длинный. Пока ладью его тамошние волокушники перетягивали, долго он в окрестных селениях проповедовал, и место сие особо благословил. Предрек: сердцем мира место сие станет. И поставил он там третий свой крест.
После волока спустился Первозванный до Ильмень-озера, миновал Словенск Великий, что стоял на месте нынешнего Господина Новгорода. В те времена обитал на Волхове могучий князь Перей-Туча, род свой еще от Словена Великого ведущий. Был у него единственный сын, и тот недужен страшной болезнью, что муки ему доставляла неисчислимые, а справиться с ней никто из лекарей не мог. И предрек князю вещий волхв, что исцелит его сына токмо иноземец из дальних краев. С тех пор посадил Перей-Туча дружину свою на реке и повелел хватать каждого прохожего и проезжего, а кто окажется иноземцем, к нему везти.
Приводили воины иноземцев, и каждому князь приказывал сына своего исцелить. Кто не мог – того тут же в Волхове и топили. А потому как никто с болезнью справиться не мог, то топили всех иноземцев, на Волхов заплывавших. Остановили и Андрея Первозванного, привели к ужасному правителю. Велел и ему Перей сына исцелить. Ответил апостол, что готов сотворить такое чудо, однако же при условии, что все домочадцы, вся дворня княжеская и сам правитель веру истинную примут. Повелел князь всем креститься. И сам окрещен был, и принял он имя Иоанна. В тот же миг исцелился сын Перея-Тучи. И была великая радость в роду княжеском, и верою наполнились сердца человеческие. Брат же Перея, Мунга, принявший во Христе имя Герман, отправился вместе с апостолом далее нести истинную веру. И в память о чуде сем оставил Андрей Первозванный в том месте, в селении Грузино, что на Волхове, свой посох.
Засим отправился апостол на острова Валаамовские, на коих со дня сотворения мира были языческие капища, стояли идолы, а бессмертные волхвы творили свои страшные заклинания. В тот час, когда ступила нога Андрея Первозванного на камни святого острова, заплакали идолы и рухнули сами собой, рассыпались капища, а волхвы, увидев сие чудо, уверовали и преклонились пред истинной верой, став ее самыми преданными служителями. На берегу же, в том месте, где пророк ступил на остров, вырос из камня четвертый крест, поставленный в русских землях.
На сем подвиге счел апостол дело свое завершенным. Оставив возле креста, на святом острове Валааме, новообращенного князя Германа, отправился Первозванный восвояси. Проходя через наши земли, поразился Андрей бесчинствиям, что творили здесь слуги дьявола, бесы всяких пород, нежить лесная да болотная, колдуны злые, хитрые. Дошел он до самого логова дьявольской силы, что хитростью колдовской сотворила себе храм зла ажно на самой Сешковской горе. И напротив той горы, аккурат у подножия холма, на котором ныне усадьба боярская стоит, воздвиг апостол Андрей молитвой да силой Господней свой пятый крест.
В тот день и час рухнул храм бесов на горе Сешковской, похоронив под собой половину нежити, что водилась на наших землях. Вздохнули люди радостью и покоем, начали строить храмы христианские, молиться Исусу Христу и сеять хлеб на земле, что была до того дня околдована чарами. Разбежались колдуны древние. Любовод на Суриковское болото отправился, спрятался там в самую глубину вязей, да в ненависти своей что зимой, что летом путников случайных топит. Чернотрав на закат ушел и в землю зарылся, часа нового торжества дожидаясь. Белобой на востоке на высоку гору забрался и заворожил, чтобы ходу к нему никто найти не мог, Лютобор средь Козютина моха скрылся, а многие и вовсе пропали. Нежить же пуганой стала. Днем коли и появится, то редко, тайно и со страхом. Да и ночью гнева христианского боялась больше огня небесного, больше смерти, больше, нежели сами люди ранее нежити страшились. Такую силу людям христианский этот крест Андреевский давал.
Надо сказать, други, в те времена язычники, слуги бесов и ложных богов, зело сильны еще были. Посему, когда со словом истинным пришел Андрей в Грецию, ждала его страшная беда. Начал он проповедовать там в городе Патры. Недужные от слов его исцелялись, слепые от его прикосновения прозревали. По молитве апостола выздоровел тяжело больной Сосий, знатный горожанин; наложением апостольских рук исцелилась Максимилла, жена правителя Патрского, и его брат Стратоклий. Совершённые апостолом чудеса и его пламенное слово просветили истинной верой почти всех граждан города Патры. Немного оставалось язычников в Патрах, и среди них – правитель города Эгеат. Апостол Андрей не раз обращался к нему со словами благовестия. Но даже чудеса апостола не вразумляли Эгеата. Святой апостол с любовью и смирением взывал к его душе, стремясь открыть правителю христианскую тайну вечной жизни, чудотворную силу Святого Креста Господня. За такие речи разгневанный Эгеат приказал распять апостола. Язычник думал опорочить проповедь святого Андрея, коли предаст его смерти на кресте, прославляемом апостолом. С радостью принял Андрей Первозванный решение тирана и с молитвой к Господу сам взошел на место казни. Дабы продлить мучения апостола, Эгеат приказал не прибивать руки и ноги осужденного, а привязать их ко кресту. Два дня апостол с креста учил собравшихся вокруг горожан. Люди, слушавшие его, всей душой сострадали учителю и потребовали снять апостола с креста. Испугавшись смуты, Эгеат приказал прекратить казнь. Но святой апостол стал молиться, чтобы Господь удостоил его крестной смерти. Как ни пытались воины тирана снять апостола Андрея, руки им не повиновались. Распятый апостол, воздав Богу хвалу, произнес: «Господи, Иисусе Христе, приими дух мой». В тот же миг яркое сияние осветило крест и распятого на нем мученика. Когда сияние исчезло, апостол Андрей Первозванный уже предал свою святую душу Господу.
Так закончил земное служение апостол Андрей, первым позвавший Русь нашу к православной вере – но не закончилось дело его. Ибо стояли на Руси пять его крестов и одним видом своим освещали людям истинный путь, по коему надлежит душам их идти, и угнетали все диавольские порождения, что затаились по темным закуткам сего мира. И стала нежить искать способа, чтобы избавиться от такого Господнего наказания.
Сами они никак не могли подойти к кресту животворящему – сгорали, ровно бабочки в свете факелов. Однако же люди к крестам сим подходили без страха. И пошли посланники диаволовы на все четыре стороны света искать того, кто эти кресты уничтожить посмеет. Долго ходили они, ан никто поднять руку на крест святой не решался. Сошлись обратно посланники на Сешковской горе, на проклятом камне, и стали думать, как дальше им быть. И замыслили тех, кто изничтожить кресты не решается, серебром да златом купить. Собрали из тайных кладов казну великую и пошли поперва на восход, откель день новый рождается, искать того, кто за плату кресты святые повергнет. Искали, искали – не нашли.
Пошли они тогда на закат, туда, откуда ночь приходит. Дошли до храма одного, обернулись князем богатым со свитой, да и предложили попу тамошнему дар великий, на храм новый каменный. Увидел груду серебра и золота священник, не выдержала душа его – и согласился он за награду богатую крест Андреев порушить. Пришел он к пятому кресту. Не было тогда еще нашей усадьбы, некому было его остановить. Свалил священник из страны заката крест святой, срубил его под самый корень. Ан порушить не смог. Как упал крест оземь – так земля его сразу в свое лоно и приняла. Утонул он в земле, осталась токмо яма огромная в виде креста Господнего. Да и та враз водой наполнилась, от кощунственных рук святыню спасая. Так и не получила нечисть победы полной, хотя силы у нее и прибавилось.
Пошла отрава золотая по земле святой. За награду бесовскую отступники веры истинной и в Тавриде крест порушили, и в Киеве. Хотели в лесу, на волоке свалить, да князь Перей-Туча, во Христе Иоанн, оборонил. Поставил вокруг креста твердыню, назвал ее Москвою, в честь Моска, сына Ноева, одного из предков своих, и стал там проживать и службу ратную во имя Господа нести. А на Валаам явились – прогнал их князь Мунга, Герман во Христе. И осталось на Руси опосля апостола первого крестов святых всего два из пяти.
Дошло до Господа нашего, Бога-отца, и Сына, и Святого Духа, как за презренный металл, за злато и сребро люди смертные душу продают, и обрушил он на землю гнев свой великий, и разделил мир надвое, на людей восточных и западных. На тех, кто душу превыше серебра ценит, и тех, кто серебро превыше души. И заселил землю людей души дубами, ибо прочен их дух, как дуб вечный. Земли же людей сребра и злата заселил соснами, ибо хоть и прочны они, но не таковы, чтобы с дубом тягаться. И порешил он спор случившийся так. Коли одолеют люди со стороны рассвета тех, кто Бога своего предал – тогда настанет на земле царствие Божие, счастье вечное. Коли одолеют люди запада – быть на земле царству диаволову, царству смерти. Некого тут будет спасать для жизни вечной – и отринет от людей Господь лик свой навеки…
Вот так с тех пор и заведено, барчук, что разделен мир земной надвое, и граница аккурат по Пятому кресту проходит. И воюем мы с княжеством Литовским во имя Божие век за веком, и они с нами за веру лживую воюют. А нам, барчук, с того времени озеро крестное осталось, что рядом с усадьбой лежит, да рубеж, Богом для суда поставленный.
– Где же этот рубеж, Пахом? Мы до него уже доехали?
– Ты, сынок, видать, слушал плохо, – вмешался боярин. – Земли наши Господь разделил ясно и понятно. Земли людей, кто выстоял перед искушением диявольским, ако Спаситель в пустыне, дубами означены. А тех, кто продался – соснами. Нешто забыл? А граница сия всего в версте от усадьбы нашей проходит, коли на закат скакать. Помнишь, где боры сосновые в нашем имении начинаются? Дед твой еще жив был, рубежи московские аккурат по тому месту и тянулись. Граница с Литовским княжеством. Полвека прошло. А ныне, волей Божией, рубежи мы на закат ужо на две сотни верст сдвинули. Стало быть, не иссякла еще сила Господня, одолеваем схизматиков. Настанет час – вся земля веру истинную примет!
– А сейчас мы на московской земле али на литовской?
– В порубежье, сынок. Я же в трактаты мирные не заглядывал. Себеж, знаю, наш. А Свей – ужо литовский. Сказывали, по берегу озера Свейского рубеж считается.
– Название странное.
– О прошлом веке свеев несколько к князю под руку попросились. Одному из них озеро сие с островом и деревни ближние на кормление государь отвел… Однако смеркается. Все едино сегодня до озера не доберемся. Вторуша! Скачи вперед, место для привала присмотри. Поутру к литовцам въедем.

* * *

Стоявшая возле Свеи порубежная стража мало чем отличалась от московской. Разве только у двоих дозорных поверх кафтанов красовались матовые кирасы, да вместо копий в руках у них были алебарды с непропорционально крохотными топориками.
– Куда путь держим, господа хорошие? – поинтересовался литовский старший в высокой шапке «пирожком» с приколотым сбоку ярко-сиреневым, с красным кончиком пером. Наверное, петушиным.
– По приглашению князя Ивана Крошинского едем, боярин, – кивнул с седла Василий Ярославович. – Подарки богатые князь обещал. Оттого и возки с собой катим.
– Князь хоть ведает, что подарки надобно готовить, али дружина такая для напоминания идет?
– Иван Крошинский на сестре моей Аглае женат, боярин. Нешто родичу железом о чем-то напоминают?
– Иного родича не то что железом, веревкой пеньковой встретить хочется, – вздохнул порубежник и махнул рукой: – Проезжай!
– Однако… – покачал головой Андрей. – Почти взвод при полном вооружении через границу идет, а стража смотрит, будто так и надо.
– А с чего бы им беспокоиться, сын? – пожал плечами Василий Ярославович. – Мы ведь не просто так, мы к князю Крошинскому едем со всей открытостью. Опять же, вспомни легенду про Пятый крест. Земля округ русская, и люди русские. Попробовал бы с дружиной в земли ордена так проехать… У-у… Все бы железо, кроме разве сабель, отдать бы заставили. Опять же, по обычаю древнему, все русские люди вольными в выборе господина считаются. Желаешь, Новгороду под руку идешь, желаешь – Москве, желаешь – Литве. Да хоть Польше! Боярин в любой час волен со всей дружиной к иному двору отъехать, и за то корить его не должно, и имение его правитель прежний забирать в казну али разорять права не имеет. Как бы князья дружину свою пополняли, коли стража их каждого оружного холопа останавливала да прочь гнала? Войны у нас с Литвой ныне нет, оттого и ездить мы вольны, куда желаем да как желаем.
– А вдруг мы сейчас возьмем да разграбим какую-нибудь деревню?
– Кто сбежит, у кого дом загорится, кто сам стог сырой запалит, – пожал плечами боярин. – Тревога начнется, бояре окрестные холопов в седло поднимут, стражу порубежную враз дружиной крепкой усилят. Назад уйти не дадут, никак не дадут. Загонят в чащу да вырежут там всех до единого. Маловато нас силой прорываться.
– А после того, как замок возьмем? Тогда как вырвемся?
– То не наша, то князя Крошинского забота. Он ведь дороги разведывал да замок доглядывал. Должен придумать…
Литовскую порубежную заставу они миновали где-то через час после выхода в путь, а уже к полудню увидели впереди поднимающиеся в небо дымки.
– Вот и Дрисса… – кивнул боярин. – На Наума-грамотника уговаривались с князем встретиться. Аккурат к сроку и попадаем.
– Что такое «Дрисса»? – поинтересовался Зверев.
– Крепость такая, – ухмыльнулся боярин. – Да ты на названье не гляди, твердыня ладная. Обороняться умеет.
На самом деле Дрисса оказалась довольно крупным и шумным городом, обнесенным низкой земляной стеной с частоколом, за которой далее виднелась рубленая цитадель, возвышающаяся над наружной стеной метров на десять.
Впрочем, отряд боярина Лисьина в город заезжать не стал. Вокруг Дриссы раскинулись широкие посады: изрядное количество огородов и дворов. Среди них Василий Ярославович быстро сыскал ворота, над которыми красовалась вывеска: «Хлеб-соль», и въехал на просторное подворье, размером лишь втрое уступавшее лисьинской усадьбе, с бревенчатым домом в два этажа и длинным навесом с коновязью у правой стены.
Боярин решительно спешился, отдал поводья подскочившему простоволосому мальчишке в козьей шубейке до пят, кинул через плечо:
– Вторуша, за лошадьми проследи! – После чего поднялся на крыльцо, толкнул темную, засаленную дверь.
Андрей спешился, двинулся следом. Внутри было сумрачно, пахло кислятиной, конским потом и мясным отваром. Сразу за дверью открывалось помещение размером с трапезную в усадьбе, заставленное столами и табуретами. В самом центре горницы боярин Лисьин уже обнимался с каким-то узколицым молодым хлыщом в тесной суконной куртяшке, в штанах, похожих на два слипшихся воздушных шарика, и в колготках, плотно облепляющих тощие ноги до самых сапог с высокими раструбами. В одном из раструбов белели кружева. Голое лицо туземца с тонкими усиками казалось после бородатых русских мужиков неприлично голым, осунувшимся.
– Знакомься, Иван! – поднял руку, подзывая Зверева, боярин. – Это сын мой, Андрей.
– О-о, юный Лисьин! – Туземец оторвался от Василия Ярославовича, кинулся к Звереву, крепко обнял и тут же отодвинулся, похлопывая его по плечам: – О-о, какой могучий воин! Когда же, когда и мои дети так же станут со мною вровень! Это какой у тебя поход, боярин? Пятый? Третий?
– Первый, княже, – остудил восторг родственника Василий Ярославович. – Я так помыслил, коли начинать, то на ливонцах, на кавалерах ордынских. Бо с татарами стакнешься, без опыта враз или со стрелой в брюхе, или с арканом на плечах окажешься.
– Это верно, – согласился князь. – Не те ныне крестоносцы, не те, что огнем и мечом веру христианскую несли. – Он опасливо оглянулся по сторонам и продолжил полушепотом: – Страшно сказать, служители престола папского вдруг один за другим веру истинную отвергать начали и в ересь лютеранскую перекидываться. Сказывают, иные «отцы» у себя в замках притоны разврата устраивают и похоти предаются, иные и вовсе обеты целибата отринули и жен себе берут. Многие замки присваивают и себя баронами объявляют, друг с другом вражду затевают. Нет больше ордена прежнего, совсем нет. Какая у них сплоченность ныне, коли ни веры общей, ни закона, ни власти прежней нет более? Коли в рать общую и соединяются – так токмо чтоб уделы свои от ворога внешнего удержать. А как рать нашу али польскую опрокинут – враз опять, что тараканы, по замкам и городам разбегаются. Посему и мыслю: никто за кавалера Карла не вступится, хоть бы мы и год у него осаду держали. А коли быстро суд свой правый свершим, так и вовсе хлопот не будет.
– Вот оно, проклятие Пятого креста, Андрей, – повернулся к сыну боярин. – Не дает им серебро счастья. Без веры душа мертва.
– Ай, перестань, Василий Ярославович, – небрежно отмахнулся литовец. – Пустая болтовня с этим проклятием. Коли Бог любит человека, то первое, чем его награждает, так это богатством. А грешников нищетой карает. Нешто вы, люди восхода, от прибытка когда отказывались? Ты со скобарями сговорился, боярин?
– Уговорился, княже. Идем, за стол хоть сядем. Хозяин, где ты прячешься?! Люди мои на дворе устали! Коней под навес поставь да овса им отборного насыпь! А людям горячего чего с мороза приготовь. Пива дай им вдосталь!
– А нам вина бургундского на стол! – крикнул князь.
Они втроем уселись за длинный дощатый стол, на угол. Князь Крошинский отхлебнул из деревянной кружки что-то, пахнущее яблочным соком, опять оглянулся, наклонился вперед:
– Сговорился я со смердом одним, что дрова в замок привозил. Ему заместо полушки токмо плетей полста штук выплатили. Он и уговорился за гривну серебра окрест крепости Ворзовы нас с обозом провести. Сказывал, летом там хода нет, болото, а зимой верховому пройти легко. Токмо до Рождества обернуться надобно, бо снега зима нанесет, после Рождества не пройти. По реке Синей, что смерды Зилупе кличут, до Битого дуба дойти – а там он встретит. Коли получится, так все напасти на скобарей ливонцы спишут, за ними гоняться станут.
– Нешто не узнает никто нас с тобой?
– Узнают, не узнают, – отмахнулся князь, – а подумают все едино на псковичей. Что с ними мы приходили. И погонятся, коли рискнут, за ними. А мы с добычей округ Ворзовы тихо уйдем. Нам ведь сеча ни к чему?
– На день святой Анны я со скобарями сговорился, князь. Шесть дней еще у нас. Успеем?
– За три успеем! День до Ворзовы, день округ нее лесом, еще день до Малты по тракту.
– Сил у кавалеров много?
– Полста кнехтов, может, чуть более, да дворни всякой около того. Коли скобари дело свое сделают, с десяток воинов, мыслю, всего останется.
– Ну, с Богом, – перекрестился Лисьин. – Давай, князь Иван, посылай вестника к смерду своему, пусть через четыре дня у условленного дуба нас ждет. А я пока гляну, как холопов моих хозяин привечает.
– Куда спешить, Василий Ярославович? Гонец мой доверенный по тракту поедет, через дозоры. Одвуконь. К вечеру домчится!
– Вот и пусть мчится, княже, – поднялся боярин. – Коли не сложится что, вернуться до выхода нашего успеет.
Светелка, которую отвели на постоялом дворе Андрею, была размером не больше той, в которой он жил у себя дома – там, в будущем. Однако холопы – и княжеские, и боярские – вовсе оставались ночевать на конюшне в сваленном у стены сене. В доме их только кормили да пивом отпаивали – зато от пуза. Зверев же – после нескольких дней жизни на морозе – в теплом доме да после пары кружек вина сомлел и мужественно проспал почти сутки – вечер первого дня, ночь и следующий день, что не помешало ему после ужина снова завалиться в теплую, пахнущую сеном постель.
На третий день соединенный отряд в восемьдесят человек при десяти санях вышел из Дриссы и помчался по уже знакомой дороге назад, на восток, к Свее. Но всего через два часа путники свернули влево, на пересекающую путь речушку, и вытянулись на ней в длинную колонну по двое. Путь этот явно не пользовался у местных жителей популярностью. То и дело на пути встречались рухнувшие поперек речушки деревья, перегораживающие русло завалы. Стволы потоньше холопы, спешиваясь, оттаскивали в стороны, более толстые приходилось перерубать. Из-за этого те двадцать верст, что по торному пути отряд, даже с неторопливым обозом, прошел бы часа за три, путники преодолевали половину дня и даже заночевали еще до выхода на условленное место.
Только через три часа пути после вынужденного ночлега вышел отряд к раскидистому дубу, из кроны которого торчал ввысь сухой, обгоревший ствол – подманило, видать, несколько лет назад дерево молнию, с тех пор без вершины и осталось. Люди спешились, отпустили подпруги. Четверо тут же взялись за топоры, прорубая полыньи – лошадей поить. Лучше бы, конечно, теплой воды скакунам давать – но уж какая была. Все теплее, чем снег губами хватать. Впрочем, людям пришлось пить ту же самую студеную воду, слегка разбавив ее вином. Князь Крошинский костры разводить запретил, опасаясь привлечь внимание порубежников из совсем близкой пограничной крепости, а потому все жевали холодное копченое мясо, запивая чуть подкисленной водой.
Проводник появился неожиданно. Вроде и не было никого окрест, как вдруг – в полусотне саженей показался всадник на низенькой пузатой лошаденке с длинной гривой. Жмудин был одет в длинный охабень из плохо выделанной кожи и ничем не крытый, на голове болтала длинными тесемками шапка, похожая формой на танковый шлем.
– Наконец-то! – поднялся князь. – Чего так долго, Сташко? Посланец мой где?
– К Малте поскакал. Сказывал, ты велел за замком доглядывать, княже.
– Да, точно, велел, – вспомнил Крошинский. – Как путь?
– Я проехал, княже. Мыслю, и вы без хлопот пробьетесь. Лошадка дух переведет, княже, да тронемся.
– Нечего время тянуть, – отмахнулся боярин Лисьин. – Вторуша, дай гостю перекусить да на заводного коня посади. Лошадка его в поводу пойдет.
– За то благодарствую, – спешившись, низко поклонился мужик. – Так, господин, и взаправду быстрее будет. Дозволено ли мне будет спросить, когда я получу свое…
– На задаток, – сдернув с пояса, кинул ему князь тяжело звякнувший мешочек. – Остаток получишь, как назад вернемся.
– Благодарю, господин. – Проводник низко склонился, сунул кошель за пазуху. – Вы можете седлаться, княже. Как соберетесь, так и тронемся. Пожевать я и на ходу могу.
Люди зашевелились, пряча фляги под одежду, а недоеденные припасы убирая обратно в сумки. Четверть часа – и колонна опять вытянулась вдоль реки. Вместе с Василием Ярославовичем и князем ехал Андрей во главе отряда, в нескольких шагах за жмудином. Тот, на ходу пожевывая мясистый говяжий язык, густо обсыпанный перцем, рассказывал:
– Кавалеры, гореть им в аду, прознали, что детвора у нас рыбу ловить начала, дабы с голоду не пухнуть. Ну, и порешили оброком новым обложить. На ловлю. По ведру рыбы в неделю. А где же ее возьмешь столько? Во всем нашем ручье ее ведра не наберешь. Детишкам баловство да нам чуток в кашу для запаха. А они, проклятье наше, пороть через одного начали да недоимку назначать… Дровами, хлебом, капустой. Я, деваться некуда, попытал, где вершу поставить можно. У нас ведь ручей крохотный. Начал искать – так к этому болоту и вышел. Стал пробираться к сердцевине. Мыслил, окно быть должно, коли болото. Может, хоть карасей добыть. А вышел сюда, к реке. Аккурат в княжество Литовское, мимо застав ордынских. Место тихое, нехоженое. Топи ведь кругом. Тут и половил маненько. Но ведра в неделю, понятно дело, не получается. Мочи нашей нет тягло такое терпеть… Убегли бы все давно – да хозяйство как же? Дом, двор, скотина. С собой не уведешь, продать – заметят. А уж дом и двор и вовсе никак не возьмешь. Как опосля на новом месте да с голыми руками хозяйство подымать? Сам бы, може, и поднял, ан детишек у меня пятеро, мал-мала меньше. И так мякиной одной кормить приходится, а тут и вовсе с голоду опухнут.
– Ну, это ты загнул, – не выдержал князь. – На одной мякине даже козы дохнут.
– Иногда, конечно, и кашу удается сварить, – признал жмудин. – Ан мякину не мене, нежели поросям, себе запариваем. Им ковш в варево, и себе – ковш. Вы, господа, я вижу, московские будете. А правду ли сказывают, что у вас смерд простой и боярин равными считаются?
– Пред государем все равны, – сухо ответил Василий Ярославович. – Однако же, коли ты бы от меня убег, оброка за землю не заплатив, я бы на тебя тоже сыск объявил, а опосля сидел бы ты у меня в ярыгах, пока не отдашь все до копеечки.
– Милостивый Господь! Кабы я пред судом государевым представал, я бы за то одно на оброк вдвое больше обычного согласился, господин. У нас такого и в мечтах не бывало. Кавалер наш, хозяин замка, нам и судья, и хозяин, и кара наша. Что пожелает – то прикажет, как вздумает – так и судит. Нет нам иной воли, кроме как от него. И даже Божья воля через него объявляется.
– Разве это дело, когда князь наравне со смердом безродным в суд идет, боярин? – не выдержал Крошинский. – Удел смерда – землю пахать да кормить нас, дабы мы волю королевскую сполнять могли! Что же твориться начнет, коли каждый пахарь на приказ хозяина свого в суды начнет жалиться?
– Они перестанут убегать, княже, – спокойно возразил боярин. – Слышишь меня, смерд? Коли в мои земли придешь, уговоримся об оброке, что за поле платить станешь, да и работай. Все платить по уговору станешь – в любой год уехать сможешь, коли не понравится что. Твои дети будут рождаться вольными. А коли я сверх уговора с тебя что спрошу – к воеводе али в земский суд на меня жаловаться можешь. Пред государем в землях московских все равны.
– Милостив Господь, – перекрестился жмудин. – Ныне, как серебро получу, так и отъедем. А как найти твои владения, господин?
– До Лук Великих дойдешь, подворье боярина Лисьина спросишь. Там не потеряешься, приведут.
– Чужих рабов сманиваешь, Василий Ярославович, – сухо заметил князь. – Грех это, обиду чинишь.
– Мне до ливонских обид дела нет, – хмыкнул боярин. – А коли недоволен кто – так у нас суд земский имеется. Пусть туда и жалится.
– Суд, суд… Со смердом на одной доске, пред одним судьей стоять! Позор! – возмутился Крошинский. – То-то от вас, из Москвы, то и дело бояре к нам в Литву бегут. А иные земли сами к нам под руку просятся. Тот же Псков, сказывали, намедни государя нашего просил под защиту свою его принять. Замучил, сказывают, князь московский со своими законами.
– То-то от вас, княже, ако от чумы, мора черного, смерды к нам тысячами с семьями убегают, – спокойно парировал Лисьин. – Великий князь уж замучился грамоты считать, в коих ваш король на беду сию жалится.
– Сила княжества не в быдле черном, боярин, а в нас, людях служилых!
– Однако же и нам, княже, каженный день кушать хочется. Что есть станет люд служилый, как земли опустеют?
– Меч прокормит!
– Здесь поворот, господа, – указал на полоску взрыхленного снега жмудин.
С речного льда отряд поднялся на пологий взгорок, потом спустился на замерзшее болото. Отличить его труда не составляло: вместо густого леса здесь торчали из снега только редкие чахлые деревца да травяные кочки. Идти сразу стало легче: здесь путь расчищать не требовалось – никаких стволов, никаких завалов. А коли где камень и выпирал – так обойти несложно, болото широкое.
– Недолго осталось, – радостно сообщил проводник. – Версты три болотом, опосля соснячок редкий, да дорога на Арсуньку, хутор там есть в три двора. Ездят мужики редко, но дорогу таки пробили.
Час занял путь через болото, еще минут десять – через вековой сосновый бор без подлеска. Здесь саням пришлось попетлять меж деревьев – но пробрались, не застряли. Дальше жмудин указал на узкую, припорошенную снегом колею:
– По ней поезжайте. Через версту тракт будет, что на Ворзову ведет. По тракту налево повертайте, да скачите. А я след через лес замету. Неровен час, заметят.
– Дальше я путь знаю, – согласно кивнул Крошинский. – Рысью давайте, рысью! Согреем маненько лошадок…
Князь вел отряд уверенно, широким шагом. Вывернув на тракт, воины прошли по нему верст пять, после чего отвернули на очередную узкую, еле различимую дорожку.
– Режица впереди, – пояснил литовец. – Город большой. Вдруг интересно им станет, что за воины скачут? Вины на нас никакой, но ведь задержат.
Дорожка через две версты провела их мимо замка, формой и размерами больше похожего на костел, потом мимо второго. С башен их окинули настороженными взглядами караульные, но тревоги поднимать не стали. Их самих не тронули – и ладно.
Незадолго до сумерек отряд снова выскочил на наезженный тракт, но опять двигался по нему всего несколько верст, после чего отвернул к сосновому бору, выросшему на высоком пологом холме. За холмом обнаружилась ложбинка, скрытая и от ветра, и от посторонних взглядов.
– Все, прибыли, – скинув шапку, отер лоб Иван Крошинский. – Вершень, выстави двух дозорных на холмы. Да глядите, сами не высовывайтесь! С опаской по сторонам доглядывайте. Станислав, пригляди, чтобы огня никто не запалил! Коли заметят нас, все прахом пойдет. Появится Радомир – меня пусть ждет. Коням отдых дайте! Седла снимите, овса задайте. Им, родимым, послезавтра нас выносить отсель доведется. Василий Ярославович, глянешь на замок? Токмо, не обессудь, пешим бы нам дойти. Неровен час, заметят.
– Ништо, – спешился Лисьин. – Идем. Андрей, Пахом – с нами.
Замок представлял собой правильный прямоугольник шириной всего метров тридцать и длиной около пятидесяти. В пределах лисьинской усадьбы таких поместилось бы штук шесть, если не больше. Правда, в отличие от усадьбы, замок был каменный, имел высоту с четырехэтажный дом и две башни по углам на стене с воротами. На одной из башен развевалось желто-синее знамя со щитом посередине, рядом дежурил с копьем воин в накидке тех же цветов. Малые размеры давали замку один большой плюс – все строение было подведено под одну общую крышу, по краю которой шли зубцы для укрытия стрелков. Судя по количеству дымов, печей внутри стояло пять.
Еще замок имел ров, что зимой было не особо актуально, и подъемный мост, с которого во множестве свисали массивные сосульки, причем некоторые из них соединялись с ледовым покрытием рва. Так что, судя по всему, быстро поднять пролет защитники явно бы не смогли. Залитых водой длинных склонов вокруг твердыни не наблюдалось – и в этом она здорово уступала усадьбе.
– Что скажешь, боярин? – шепотом поинтересовался князь, хотя услышать его никто не мог. Густой подлесок, в котором они скрывались, подступал к самому рву. К тому же, обойдя замок, они остановились в стороне, противоположной от ворот, и стражник смотрел в другом направлении.
– Коли внутри хотя бы полста ратников сидит, нам его не взять, – так же шепотом ответил Лисьин. – Ну, а коли менее двух десятков – возьмем, не удержат. Слабое место у них – ворота. Коли мост и поднимут али запалят – все едино по льду подойти можно. Без десятка лучников на башнях и защитников с шестами по верху стены им не отбиться. А ведь еще ворота крепить надобно… Нам нужен таран и пяток шестов в десять саженей каждый.
– До завтра время есть, боярин, будут. Лишь бы скобари не подвели…
– Тут токмо ждать остается. Сегодня, завтра. До третьего дня не появятся – считай, пропали старания. Возвертаться придется… Пахом, шесты на тебе, уразумел? На тебя сына оставляю. Третьей волной поведешь.
– Сделаю, боярин, – перекрестился дядька. – Христом-Богом клянусь.

Копьем и саблей

– Гори-и-ит! – на рассвете скатился с холма один из дозорных, и даже сам князь поначалу не понял, о чем идет речь.
– Где горит? Что? – вскочив с брошенного на землю седла, переспросил он.
– Дымы с восхода, господин. Много. Не иначе, деревня там горит. Разом занялась, на пожар не похоже.
– Скобари пришли, – широко перекрестился Иван Крошинский. – Стало быть, милостив к нам царь небесный. Не дал пропасть попусту. Станислав, броню мою неси!
– Вставай, барчук, – тут же забеспокоился Пахом. – Как тебе кольчуга, в складки не сбилась? Поддоспешник ладно сидит? Может, переодеть, дабы сидело лучше?
– Нормально сидит, Белый, не беспокойся, – отмахнулся Зверев. – Я уж к этому добру так привык, что и не чувствую. Скажи-ка лучше, из-за чего шум?
– Нечто ты не слышал вчера, барчук, о чем батюшка твой говорил? – недовольно покачал головой дядька. – Не взять нам замка, коли людишек в нем много. Стены руками человеческими сильны. Коли руки есть, оборонится стена. А нет – то и пользы от нее никакой.
– Ну и что?
– Боярин наш с ватагой псковской сговорился, чтобы сегодня рубежи литовские перешла да деревни пожгла хозяев здешних. Кавалеры, знамо дело, на выручку кинутся, рабов своих выручать. За скобарями погонятся – може, и посекутся с ними. Убыток свой осмотрят, чего пропало, чего сгорело, кого в полон увели. Мыслю, день у нас есть, дабы замок сей одолеть и племянника княжеского выручить. Хозяин, по уму, все силы забрать должен – ему же неведомо, сколько там ворога в деревне. А чем меньше людишек останется, тем нам проще внутрь пробиться. Давай, барчук, куяк я тебе оправлю. Гляди, пластины взъерошились, ровно от холода. Оправить надо, бо клинок войти может. Куяк что без железа – шубейка простая. Я его поясом чуть вверх поддерну, чтобы свободнее было, сабелькой легче играть. Ох, прости, Господи, – перекрестился Пахом. – Быть тебе новиком сегодня, пришел твой день, дитятко мое. Вот ты и вырос.
От такого предупреждения Андрей почувствовал в животе неприятный холодок. Такой же, как в детстве, когда однажды он забрался на крышу четырнадцатиэтажного дома и встал на самом краю, над заставленной машинами асфальтовой площадкой. Острое ощущение… Порыв ветра – и нет тебя больше, только пятно мокрое на земле останется.
– Всадник, княже! – крикнул с холма, стоявшего ближе к дороге, дозорный. – Сюда повернул!
– Коли один – стало быть, Радомир. – Крошинский наклонился, зачерпнул обеими руками снег, растер по лицу. – Седлать коней! Таран, шесты – на сани!
– Шесты не надо, княже! – вскинулся боярин. – Лесом на руках пронесем. Неча их раньше времени защитникам видеть.
– Таран на сани! – махнул рукой Крошинский. – Запрягай, чего стоите?
Холопы суетились, взнуздывая коней, укрывая их потниками, укладывая на спины седла. Шестеро крепких мужиков поволокли к саням таран: комель сваленной вчера сосны пятиметровой длины, в два обхвата, с четырьмя прибитыми поперечинами из молодых березок.
– Не потянет лошадь-то! – крикнул Зверев.
– Ништо, поможем! – откликнулся один из холопов. Выглядели они бодро, весело. Словно не на смерть собирались, а на дискотеку в деревенском клубе.
Двое холопов начали облачать князя в доспех – и Андрей наконец-то понял, почему литовец, словно баба, щеголял в тесных чулках. Надеваемые на ноги железные голени, бедра, сочленения сидели на Крошинском слишком плотно, чтобы их можно было надеть поверх теплых, свободных русских шаровар.
Через холм переметнулся всадник на рыжем скакуне, слетел с седла, упал перед князем на колено:
– Они вышли из замка, господин! Семь десятков ратных я насчитал, шесть оруженосцев. Идут под командой кавалера Карла. Кавалер Альберт, мыслю, при замке остался. С ним ратных пяток всего да дворня.
– С нами Бог! – встав, широко перекрестился Крошинский. – Милость Бога с нами, братцы! Не попустил Господь слезы лить над племянником моим, по воле Божией спасется он от мук полона жестокого, пыток и голода, по воле Господней и нашей доблестью обретет он свободу! Не посрамим рода нашего! Что скажешь, боярин? Не посрамим!
– Не посрамим, княже! Родичи мы ныне, и род у нас общий, и в детях твоих кровь общих наших предков течь станет. Не дадим друг друга в обиду!
– Не дадим… – Князь сел обратно: – Да быстрее вы, криворукие!
– Вторуша, – кивнул доверенному холопу Лисьин. – Людей наших всех, окромя лучников, забирай, шесты, да к замку не торопясь лесом продвигайся. Будь наготове, но ливонцам не показывайся. Начнете, как Андрей с Пахомом подойдут. Слушайте все! Рогатины – на сани кладите! В лесу не понадобятся.
– Дай пособлю… – Белый повернул Зверева к себе, снял с него теплый треух, взамен шапки кинул на голову войлочную тюбетейку, сверху насадил остроконечный шлем, окруженный по краю кольчужной юбкой. К удивлению Андрея, бармица, как называлась такая железная защита, шла не только сзади и по бокам, но и спереди, оставляя лишь два круглых отверстия для глаз. Обзору кольчуга не мешала – просвечивала насквозь со всех сторон, но неприятно холодила нос и щеки, к тому же сильно царапалась, пахла прогорклым жиром и пачкалась чем-то сальным.
– А без этого нельзя, Пахом?
– Оставь, барчук. Не ровен час, заденет кто. Дело минутное – а с кривой рожей опосля всю жизнь маяться. Оставь.
– По коням!
Воины пришли в движение, запрыгивая на спины коней; заржали лошади, заскрипели полозья саней. Десятки людей, более не таясь, темным потоком перемахнули холм, скатились на дорогу и повернули по ней к совсем близкому замку.
– Новика вперед пропустите! – скидывая крышки саадака, крикнул боярин. – Давай, сынок. Покажи людям, на что ты способен. Тебе первый выстрел доверяю.
– Давай, барчук, – тихо попросил скачущий рядом Пахом. – Не посрами старика, не опозорь звания русского. Давай.
Андрей ткнул пятками своего серого скакуна, отпустил поводья, пуская его в галоп, обеими руками откинул крышки болтающихся по бокам лошади, за седлом, колчанов, рванул лук, выдернул стрелу. Замок стремительно нарастал черной громадиной, поседевшей от снега, что лежал на крыше, на зубцах, в проемах окон, на козырьках бойниц и на стоках. Метров триста всего.
– Видел бы меня наш военрук… – сорвалось с его губ, а глаза уже впились в желто-синюю фигуру, замершую на башне у рыцарского вымпела. Не понял еще, зачем гости пожаловали?
Двести метров!
Уже привычным движением Андрей резко выпрямил левую руку, одновременно оттягивая правую к уху, и тут же отпустил указательный палец. Тетива, разгибая большой палец, тренькнула, щелкнула по браслету, густо запела над ухом. Караульный всплеснул руками, словно увидел давно забытого приятеля, и откинулся назад, скрывшись за зубцами. Зверев отработанным движением дернул из колчана еще стрелу – но больше никаких целей пока не видел.
– Молодец, новик! – крикнул Пахом, но остальным пока было не до похвал.
Что такое двести метров? Секунд десять-пятнадцать. Не успел дядька договорить свою похвалу, а всадники уже осаживали коней перед замком, спешивались, бежали по мосту. Несколько холопов споро принялись рубить место крепления цепей к подъемному пролету – на всякий случай. Другие кинулись к воротам, рванули калитку, дернули обитые толстым железом створки – заперто! Они разбежались в стороны и принялись рубить дерево возле петель, в щелях между металлическими полосами. Полетели белые щепы.
Василий Ярославович, уже пеший, с луком в руках крутился на дороге, рядом приплясывал холоп со щитом. Возле Андрея и Пахома тоже появились литовские ратники, но дядьке этого было мало:
– Новик, щит за спину закинь! – потребовал он и повесил Звереву через плечо кожаную лямку. Себе он щит тоже нацепил.
– Коней! Лошадей уводите! – крикнул на литовцев боярин Лисьин. – Посекут!
Краем глаза Андрей увидел, как в одном из окон башни мелькнула тень, и прежде чем он успел что-то сообразить, руки уже сами рванули кибить и тетиву, стрела ушла в узкий проем. Попал он куда или нет – Зверев не понял.
– Быстрее, быстрее! – торопил князь, гарцуя на нетерпеливо приплясывающем арденце. Во всяком случае, выглядел его скакун именно тяжеловозом.
К воротам наконец-то подъехали сани. Холопы, словно места каждого были расписаны заранее, споро подхватили таран, по четверо на перекладину, побежали.
– По-о-оберегись!!!
Те, что рубили ворота, прыснули в стороны, и холопы, разбежавшись до скорости хорошего спринтера, врезались пятидесятипудовым тараном в ворота.
Трес-сь! – Андрей думал, ворота вылетят, как декоративная решетка от удара грузовика, но створки лишь слегка качнулись, словно от сильного порыва ветра. Атакующих это не смутило: они отбежали шагов на десять назад, разогнались снова. Тресь!!!
– А-а! Черт его подери! – взвыл лучник Василия Ярославовича, в плече которого невесть откуда взялась стрела.
Боярин и Пахом тут же начали куда-то метать стрелы – однако Зверев пока не видел ни одного врага.
– Ой, мама!
– А-а!!!
Один из таранщиков закрутился со стрелой в спине, на уровне поясницы, другой свалился и пополз к дороге, демонстрируя торчащее из бедра древко.
В этот миг Андрей заметил высунувшегося меж зубцов на стене, над воротами, караульного с крупным валуном в руках. Тетива тут же щелкнула по браслету – стрела вошла ливонцу в грудь. Руки его разжались, но валун все равно полетел наружу и с треском врезался в доски моста перед воротами.
Атакующие молниеносно перестроились. Те, что держали перекладины тарана дальше от бревна, перекинули щиты из-за спин в руки, подняли их над головами; возле каждого из лучников, встали, опять же со щитами, по двое холопов.
– А-а-а! – опять начали разгон таранщики.
Андрей, больше почуяв, нежели заметив, движение наверху, выпустил две стрелы. Правда, похоже, никуда не попал.
Тресь!!! – никакого эффекта!
«Эх, гранатомет бы сюда… – подумал Зверев и похолодел от столь удачной мысли: – Ведь правда, они тут ни про порох, ни про ружья, ни про пушки ни черта не слышали! Да я ведь… Я ведь весь мир могу тут перевернуть! Как там порох делать? Сера, селитра, уголь…»
Т-тук! – стрела, пробившая щит, на длину двух ладоней вылезла с обратной стороны, прямо перед его лицом, и заставила новика оставить на время посторонние мысли. Он выглянул в просвет между деревянными дисками, заметил наверху мужика в одной рубахе, взгромоздившего на зубец стены огромный валун, вскинул лук… После выстрела валун, забытый всеми, так и остался лежать наверху.
Тресь!!! – никакого эффекта. Из щитов таранной команды торчало с полсотни стрел, отчего все вместе они напоминали большого плешивого ежа.
На мост то и дело падали тяжелые булыжники, ломая доски и с грохотом врезаясь в щиты – но потерь атакующие больше не несли. Защитников было слишком мало, чтобы поток камней стал опасным, а ливень стрел заставил атакующих отступить. Опять же, чтобы выстрелить или кинуть камень, ливонцам приходилось высовываться – и подставляться под стрелы. Чтобы распугать всего четырех, не считая раненого, русских лучников, у них не хватало стрелков.
Тресь!!! – ворота громко треснули.
Андрей пустил стрелу в бойницу, в которой что-то блеснуло, наложил на тетиву новую:
– Ну, чего попрятались, как тараканы?!
Он начинал верить, что за пару часов замок и вправду удастся вскрыть, как гнилую консервную банку. Наверху показалась голова – новик стрельнул туда, прикусил губу, выискивая новую цель.
– Андрей, Пахом, – тихо скомандовал боярин. – Отойдите по дороге и лесом к нашим пробирайтесь. Ливонцы, похоже, все здесь собрались. Пора штурм начинать.
– Да мы здесь через час вломимся, отец! – возмутился Зверев. – Ворота уже трещат! Еще немного, и рухнут.
– Мы здесь вообще не вломимся, – спокойно покачал головой Василий Ярославович. – Они еще кипяток не согрели. Мы ведь без навеса напираем. Да еще внутренние ворота после наружных ломать надо. А там – бойницы в потолке. Забыл, как терем наш устроен? Людей у них мало, да стены крепкие. Одна надежда – на две стороны их не хватит. Нас все же больше изрядно. Все, ступай, сынок. Благослови тебя Господь.
Андрей, раз уж все равно стрела на тетиве, пустил ее в узкую бойницу прямо над воротами, повернулся и побежал вслед за Пахомом. Кто-то стукнул его в спину. Он оглянулся, но никого не увидел.
Добравшись до лошадей, которых берегли несколько холопов в полукилометре от замка, воины сняли саадаки, повесили их на седла, свернули в лес и минут через десять вышли к рассевшимся в кружок боярским холопам.
– Что, задницы примерзли, охламоны? – поприветствовал их Пахом. – Чего расселись? А ну, за дело!
– Лучше лед на заднице, нежели стрела в спине, Белый, – поднялся один из холопов, в кольчуге, надетой прямо поверх тулупа. – Кто барчука твоего наколол?
– Ты не скалься, Федот, не скалься, – огрызнулся дядька. – Пока ты тут носом шишки околачиваешь, он уже трех ливонцев свалил. Вторуша, ты чего молчишь?
– Мужики! – Остроносый мужик, из-под шишака которого выбивался рыжий вихор, поднялся, отряхнул пухлые меховые шаровары, скинул охабень, под которым оказалась пластинчатая броня: – Айда повеселимся!
Холопы, сбрасывая тулупы и кафтаны, повставали, подняли со снега щиты, перекинули их за спину, начали проверять, как выходят сабли из ножен. Андрей тоже проверил – а ну, примерзла? Что тогда?
– Держи! – Дядька выдернул из щита у Зверева за спиной стрелу, протянул ему. – Ну, понял? Слушаться дядьку надобно!
– Понял, понял. – Андрей бросил стрелу на Вторушин охабень. – Дальше что?
– Смотри дальше… Мы третьими пойдем.
Холопы разобрали шесты, сделанные из ровных, неошкуренных сосенок. Четверо держали шест сзади, один спереди.
– Пошли! – скомандовал Вторуша.
Воины ринулись вперед, проломили кустарник, пробежали по льду. Те, что оказались первыми, легко перелетели ров и затопали ногами по стене, под напором шестов взбегая наверх так непринужденно, точно неслись по утоптанному тракту. Со стены навстречу высунулся ливонец, в шлеме и с копьем, вонзил наконечник в грудь одному из холопов. Тот разжал руки и молча рухнул вниз. Однако четверо других оказались на стене. Послышался стук, болезненный выкрик – и ливонец, перевалившись между зубцами, гулко ухнулся спиной о лед во рву.
– Пошли! – За это время холопы успели отступить, из каждой четверки один воин взялся за передок шеста. Опять короткий разбег – и еще пятеро бойцов оказались на стене замка.
– Давай, новик! – хлопнул Андрея по плечу Пахом и потрусил к холопам, что отступали, волоча шесты.
Зверев опять ощутил в животе предательский холодок, но… Не в кусты же удирать?
– Куда мне? – преувеличенно громко поинтересовался он, подходя к холопам. Те как раз бросили один из шестов, и трое освободившихся воинов занимали места возле четырех оставшихся.
– Левый бери! – крикнул Вторуша. – Готов, барчук? Пошли!
По примеру соседнего холопа Андрей взял шест под мышку, оперся на его конец обеими ладонями. После того, как воины начали разбег, деревяшка с ощутимым напором двинула его вперед. На краю рва он толкнулся, намереваясь прыгнуть на лед, но шест, словно пушинку, перенес его через преграду. Паренек еле успел выставить вперед ноги, чтобы не врезаться в стену, и резво побежал вверх. С непривычки он не подумал только об одном: куда подошвы ставить – и на полпути внезапно провалился куда-то в стену. Снизу, ломаясь, что-то затрещало – и он застрял в какой-то продолговатой дыре, расширяющейся вглубь. Послышался истошный женский визг. Под эти крики Зверев стал, толкаясь локтями и помогая себе пятками, пробираться внутрь. Слишком широкий щит застрял снаружи, удерживаясь только натянувшимся у плеча ремнем. Андрей дернулся из стороны в сторону, перевернулся на живот, поднял щит, повернул по диагонали и втянул за собой в окно. Толщина стены в замке была метра полтора – хоть спать в проеме бойницы устраивайся. Однако отдыхать сейчас было некогда. Зверев извернулся еще раз и спрыгнул в комнатушку метров двадцати.
Стены помещения были увешаны коврами, еще один лежал на полу перед широкой двуспальной кроватью. За кроватью сидела, закрыв голову руками, тетка в остроконечном колпаке с прицепленной на макушку вуалью и изображала пожарную сирену: громкий вой – вдох – вой – вдох – снова вой.
– Хорошо, стекол тут у вас нет, – сказал ей Андрей, перехватывая поудобнее щит. – А то бы порезался. Да вы не бойтесь, мы люди мирные. Вырежем здесь всех, и уйдем.
Подкравшись к двери, он прислушался к происходящему за ней, отодвинул засов, вытянул из ножен саблю и толкнул створку.
Узкий сводчатый коридор был темен, как кротовья нора. Откуда-то издалека доносились крики и звон железа. Пахло дымом и жареным мясом. Похоже, гости оторвали крестоносцев от завтрака. Справа по коридору виднелось какое-то светлое пятно. Новик повернул туда, шагов через двадцать добрался до уходящей вниз деревянной лесенки, спустился – и оказался на деревянной галерее, нависающей над внутренним двором.
По галерее к нему быстрым шагом двигался рыцарь в полном доспехе, если не считать отсутствия шлема, и с полуторным двуручным мечом в унизанных перстнями руках. Стриженная «под горшок» голова чуть наклонена вперед, угрюмый взгляд исподлобья, огромный вороненый крест размером во всю кирасу. Рыцарь превосходил Андрея ростом не меньше, чем на голову, и так же изрядно был шире в плечах. Пудовый меч летал из стороны в сторону, словно хвост у разозлившейся кошки.
– Сдавайся, крестоносец! – крикнул ему Зверев, и сам не ощутил уверенности в своем голосе. – Сдавайся, не то хуже будет!
– Проклятые язычники!
Рыцарь взмахнул мечом. Андрей вмиг прикрылся щитом – и тут же добрая треть диска отлетела в сторону, срезанная острым клинком. Новый взмах. Зверев пригнулся, нанес стремительный удар саблей в сердце врага, но кончик сабли лишь бессильно царапнул полированную кирасу.
– Язычники!
Крестоносец рубанул его из-за головы – и подставленный под удар щит просто разлетелся на несколько досок и перемычек. А сабля опять лишь бессильно царапнула железо на руке рыцаря. Новый взмах – каким-то чудом Зверев увернулся, успел дважды ткнуть врага в пояс, в ногу – но везде его клинок натыкался на крепкое железо.
– Язычники! – Крестоносец, наступая, занес меч над головой.
Андрей понял, что сейчас умрет. Попятился, споткнулся и, упав на спину, торопливо пополз назад, отталкиваясь руками и ногами.
– Язычники! – Рыцарь резко выдохнул, опуская на паренька свой громадный меч и… И ничего…
Они одновременно подняли глаза: меч вонзился в верхнюю перекладину лестницы, под которую уполз Андрей. В следующий миг Зверев качнулся вперед и быстро вогнал свою саблю под латную юбку – на всю длину, на сколько хватило сил.
– Нет… – сглотнул крестоносец. – Нечестно…
И с железным стуком рухнул на доски галереи.
Андрей привстал на колено, медленно приходя в себя после пережитого. Опять послышался торопливый топот, сверху выглянул Белый:
– Ты здесь, дитятко мое? Ты цел?
– А чего со мной сделается? – тяжело выдохнул Зверев.
– Крестоносец? – углядел рыцаря дядька. – Ты сразил кавалера Альберта? Расскажу – не поверит никто! Наш новик кавалера бывалого свалил! Ты, стало быть, силен, барчук. Сам бы не увидел, не поверил бы…
– Зачем мы здесь, Пахом? – устало спросил Андрей.
– Зачем? – Пахом выглянул через поручни галереи вниз. – К воротам пробиваться надобно! Литовцев впускать! Пошли, у ворот завсегда лестница есть.
Дядька спешно затопал по доскам. Зверев, стараясь не смотреть в лицо крестоносца, рванул из мертвого тела саблю, пошел следом.
Спуска вниз с галереи не было. Был выход наверх. Воины поднялись в мрачный тесный проход, прошагали по нему саженей десять, вывернули за длинный полотняный полог. Через щели между полотнищами был виден зал с высокими потолками и узкими окнами-бойницами. Тут и стояли двое лучников, то и дело мечущих стрелы куда-то вниз.
– Проклятье, и луков с собой нет! – сплюнул Белый.
– Дальше иди, может, спуск найдем, – подтолкнул его Андрей.
Дядька затрусил дальше и в конце прохода обнаружил две двери. Одна вела в очередной коридорчик, другая – на узкую, круто закрученную лестницу. Скатившись вниз, оба выбежали в залу, ринулись на лучников. Пахом – прикрываясь от них щитом, Зверев – за спиной холопа. Лучники успели пустить по стреле, что пробили щит, но до Белого не достали и схватились за мечи. Пахом скрестил оружие с первым. Андрей не успел сделать даже выпада – увидел летящий прямо в грудь узкий сверкающий клинок и только чуть повернулся всем телом в надежде уйти от смерти.
Вж-ж-ж-жик! – прошелестела сталь по железной чешуе куяка, проходя чуть не у самого сердца. Зверев увидел лицо врага совсем рядом – его шишак с наносником не закрывал почти ничего, – резко разогнул поднятую с саблей руку, метясь оголовьем рукояти чуть ниже носа, а когда от удара ливонец отлетел на полметра, широко рубанул его поперек горла. В броню ударила струя крови, влажно пахнуло парным молоком.
– Сзади, барчук!!!
Андрей развернулся – в лицо летело копье невесть откуда взявшегося толстяка. Тут же все пространство перед ним закрыл вскинутый Пахомом щит. Деревянный диск ударил по голове и плечу, больно кольнул в грудь. Зверев опрокинулся на спину, тут же пихнул щит в сторону, увидел рубящегося с бездоспешным чужаком дядьку, рванул щит обратно, выдернул из него копье и метнул тяжелый деревянный диск над полом. Ливонец опасность заметил, подпрыгнул, уворачиваясь от удара, но потерял и равновесие, и внимание. Сабля Пахома глубоко рассекла ему живот, а когда толстяк согнулся – снесла и голову. Паренек поднялся, закрутил головой, крепко сжимая саблю. На полу валялись два мертвых ливонца, еще один выл невдалеке, держась за неестественно вывернутую ногу. Белый остался верен себе: вместо того, чтобы пробиваться к горлу противника, сломал ему ногу.
– Кажись, все, новик, – вытер саблю о рубаху мертвого толстяка Пахом. – Надо лестницу вниз искать.
Но тут с улицы раздался громкий, торжествующий вопль. Они подошли к бойнице, выглянули. Таран с перекладинами валялся на льду, толпа торжествующих литовцев втягивалась в замок, а князь Крошинский махал руками караулящим лошадей холопам, подзывая их к себе.
– Можешь не спешить, Пахом, – сделал вывод Андрей. – Ворота уже открыты.
Вскоре к воротам подошли сани, втянулись во внутренний двор. Следом холопы загнали лошадей.
– Это что, мы теперь здесь оборону будем держать? – оглянулся на дядьку Зверев.
– Нет, нельзя, – мотнул головой Белый. – Коли задержимся, обложат. Соседи придут, родичи, друзья. В чужом доме долго не усидишь. Чай не война, помощи из Москвы не дождешься. Уходить надобно быстро, пока весть о нашем набеге не разошлась. До темноты уходить. А еще лучше – до возвращения кавалера Карла с дружиной. Сил у него много. Одолеть не одолеет, а крови попьет. Нам же кровь ни к чему, мы свое уже взяли.
В зал с мечами наголо влетели трое литовцев, огляделись, ринулись в дальний угол, к шкафам, распахнули, принялись выгребать посуду. Следом вошли князь и боярин. Василий Ярославович выглядел спокойно, но глаза его тут же пробежали по фигуре сына: голова, руки, ноги… Вроде цел.
– Вижу, до нас покончили со схизматиками, – кивнул он. – Пахом, как тут все?
– Славную схватку я ноне наблюдал, батюшка Василий Ярославович, – прижав руку к груди, чуть склонился Белый. – Прости уж, издалека получилось. По-разному мы с новиком в замок вошли.
– И что? – вскинул голову боярин.
– Алексей Васильевич на моих глазах в честном поединке глаз на глаз кавалера Альберта уложил.
– Не может быть! – мотнул головой Иван Крошинский. – Этот юнец?!
– Сам погляди, княже! На помосте над двором крестоносец лежит!
– Это мой сын, княже, – почти одновременно с дядькой произнес боярин, и Крошинский немедленно расшаркался в поклоне:
– Я, конечно же, не сомневаюсь, Василий Ярославович… И ты, юный боярин. Раз кавалера Альберта здесь нет, он, несомненно, сражен. Я всего лишь хотел выразить свое восхищение… Столь юный воин – и сразил такого опытного бойца! Это просто невероятно! Я восхищен, восхищен.
– Не беспокойтесь, князь. Вам ведь не придется проверять его мастерство… – Лисьин, поддавшись порыву, подошел к сыну, обнял его: – Молодец! Витязь!
Литовские холопы тем временем свалили посуду грудой на ковер, ухватились за углы и споро потащили из зала мимо господ. Никто не попытался окликнуть их, схватить, упрекнуть в мародерстве.
– Кровь-то на тебе откуда? – тихо поинтересовался боярин.
– Вон, лучник забрызгал, – кивнул на убитого Андрей. – Теперь не отстирать будет, да?
Василий Ярославович сперва тихо хмыкнул, потом громко захохотал:
– Молодец сынок, молодец! Таким тебя и люблю. Как чуешь себя, новик?
– Чую, мясом жареным пахнет, – ответил Андрей. – А мы два дня жвачку пополам со снегом ели. Обидно.
– Так это я враз организую! – обрадовался Пахом. – Дозволишь, боярин?
– Беги, – кивнул Лисьин. – Аппетита, стало быть, не потерял? Это хорошо, сынок, очень хорошо. Первый бой – он в жизни каждого мужа самый главный. Пока со смертью глазами не встретился, никак не поймешь, человек ты али скот двуногий. На ногах стоять станешь али на коленях ползать и со страху выть. Остальное не так важно. Был бы человек. Коли в тебе душа, как дуб, крепка, любое испытание тебя токмо прочнее сделает, тверже булата, ако дуб мореный. А коли душа, что ольха – она и от простого дождика трухой обратится. Ох, сколько холопов после первой сечи мне в страдники пересажать пришлось…
– Дядюшка! Дорогой! – вбежал в залу юноша лет двадцати в суконной курточке с синими атласными полосками на груди, с разрезами вдоль рукавов и, разумеется, в чулках. – Это ты?!
На заморенного острожника розовощекий паренек никак не походил.
– Здравствуй, племянник, – коротко обнял спасенного родственника князь. – Ты жив? Ты не ранен? Тебя истязали эти проклятые Богом отступники?
– Ты не представляешь, дядя! – замотал головой юноша. – Они не выпускали меня из этой кельи вовсе ни разу, они не давали мне вина, не допускали к обедне! Что ни день, эти негодяи требовали от меня отринуть святой крест и перейти в их веру. Читали мне через дверь Лютера, обещали рыцарство. Это было ужасно, дядя! Когда мы уедем отсюда?
– Потерпи, холопы собирают обоз. Дозволь представить тебе наших родственников из Московии. Боярин Василий Ярославович Лисьин, брат моей любимой и единственной жены. Это его сын, Андрей Васильевич. Мой племянник Вольфганг.
Юноша склонил голову, изящно изогнул одну руку спереди, другую за спиной.
– Привет, Вольфганг, – кивнул ему Андрей. – Рад знакомству.
– Вы совсем не признаете изящных манер, сударь, – презрительно поджал губы освобожденный паренек.
– Зато он в одиночку свалил Альберта, – тихо сообщил князь.
– Это так непосредственно! – немедленно расплылся в улыбке племянник. – Я всегда восхищался нашими московскими родственниками.
– У вас их много?
– Немало… – переглянулись дядя с племянником. – Брат мой двоюродный под Тверь отъехал. Боярин Крошин. Два дома у него остались: один в Варшаве, один в Вене. Он часто наезжает. Еще брат сводный по материнской линии к родственнику в Белоозеро ездил, да оттуда мужа дочери привез, а также невесту кузену своему в Париж. Оба из рода Воротынских.
– Это те князья Воротынские, что Смоленском володеют? – включился в разговор боярин. – У моей жены дядюшка племяннику супруги Агафью из рода Воротынских сосватал. Кирилл его имя. Кирилл Кольцов, боярин Нижегородский…
Через пять минут у Андрея повисли уши. Дворяне княжества Литовского и Московского увлеченно перебирали ближних и дальних родственников, их предков и семейные связи, детей, сватовство. Где-то через час выяснилось, что несчастный узник приходится боярину Лисьину родственником еще по одной линии, через смоленских дядьев – и они на радостях начали обниматься.
Еще через полчаса явился Пахом с огромным румяным окороком – разговор наконец-то оборвался, и родственники занялись едой.

* * *

Из замка захватчики выехали за два часа до сумерек. Обоз увеличился втрое за счет саней и повозок, что нашлись в замковом хозяйстве, и изрядно потяжелел. Сани больше не пустовали. На них огромными грудами лежали смотанные в рулоны ковры, тюки тканей, охапки шуб, налатников, меха, многочисленные узлы, из которых торчали носики чайников, ножки кубков, рукояти тазов и подносов, пуки стрел, щиты, рукояти мечей, пояса, седла, упряжь… В трех санях увозили и пострадавших: троих убитых и пятерых раненых. Немалая часть добычи на повозках не уместилась, и ею наполнили тюки, что сейчас покачивались на спинах лошадей. Вот скакунов захватили мало: большая их часть оказалась под седлом у рыцарей из ушедшего отряда. Верхом увозили и пяток связанных женщин, взятых в замке.
Путь знакомый – по проезжему тракту до поворота на мало накатанный путь, а уж дальше…
– Не успеем, – перед поворотом с тракта натянул поводья боярин. – Догонят.
– Ты их видишь, Василий Ярославович? – оглянулся в сумерки Иван Крошинский.
– Я их чую, княже.
– Ой ли, боярин? По запаху, что ли?
– Темнеет. До ночи кавалер Карл должен был вернуться обязательно. Стало быть, уж вернулся. Нечто он, увидев дом разоренный, за обидчиками не погонится?
– На скобарей должен подумать.
– Не подумает, князь. Псковские уже ушли. Гнали их ливонцы, нет, но то, что ушли – знают.
– Но он не ведает, куда ушли мы. За ночь уйдем, боярин!
– Обоз ползет медленно, княже. Нужно дать саням несколько часов запаса. Остановим здесь ливонцев, заставим в замок на ночлег уйти – по утру уже не погонятся. Ночь да день… Да по тракту десяток верст. На тракте следов не найдешь. Но коли обоз у них в виду окажется, тоды уж не отвяжутся, пока не разорят. Подождем здесь, княже. Рогатины при нас, кони свежие. Своих завсегда нагоним, не разминемся. А коли крестоносец нужный след возьмет – тут, на распутье, его и притормозим. Не придут – печалиться не станем. Часов шесть обозу нужно, чтобы на новый тракт свернуть, уйти подальше, след запутать.
– Как скажешь, боярин, – не стал спорить князь. – С обозом тащиться и вправду скучно. Ратомир! Мой лэнс сюда! И прочим холопам пики вели разобрать!
Литовцы, в отличие от московских воинов, ехали без копий. Впрочем, расхватать сваленные на одних из саней пики времени много не заняло, и вскоре полусотня всадников замерла на перекрестке, карауля сумерки и медленно падающий с неба снег. В ожидании прошло около часа. У Андрея уже начали мерзнуть в меховых рукавицах ладони, а уж закованный в железо князь и вовсе, наверное, закоченел.
– Идут! – неожиданно сказал Белый. – Топот слышу.
Остальные всадники переглянулись, пожали плечами – но вскоре в призрачной дымке из лениво падающих рыхлых снежинок проявились темные фигуры.
– Может, не они? – тихо поинтересовался кто-то из холопов.
– Какая разница? – расстегнул колчаны боярин. – У меня средь ливонцев друзей и родичей нет.
Андрей, глядя на него, прижал рогатину коленом и тоже потянул лук. Рядом наложил стрелу на тетиву Пахом, чуть дальше – Вторуша. До неведомых путников было уже всего метров четыреста, и тетивы запели свою зловещую песню. На таком расстоянии толком не прицелишься – но и цель большая, кучная. Кого-нибудь да зацепит. Доспех не пробьет – так коня поранит. Хоть на одного врага меньше окажется – и то хорошо. Вот вдалеке споткнулась лошадь, громко ругнулся человек. Вот скатился с копыт еще скакун. Далекие всадники перешли на дробную рысь.
– Ко мне, холопы! – решительно рявкнул князь Крошинский, опуская свой длинный лэнс. Литовцы сбились плотнее к господину, тоже изготовились к атаке.
До врага оставалось уже метров сто, и лучники торопились выпустить как можно больше стрел. Сейчас, почти в упор, промахнуться было невозможно. Андрей совершенно точно увидел, как от его попаданий отвалились в седлах два ливонца и полетела с копыт лошадь со всадником.
Пятьдесят метров.
– Дорогу! – взревел князь и начал разгон.
Зверев рванул повод, уступая место атакующим союзникам, отъехал и спрятал лук, аккуратно закрыв крышку: снег попадет – лак потемнеет, тетива отмокнет, дерево загниет. Затем он перехватил в руку рогатину.
На дороге послышался грохот столкновения, треск ломающихся копий, крики боли, конское ржание.
– Сын, ты где? – услышал из-за дороги голос боярина Андрей. – Тьма какая, скоро носа своего не увидим.
– Атакуем, отец? – ощущая в животе знакомый холодок, с надеждой спросил Зверев.
– За мной! Ко мне, холопы! Видите меня?
– Здесь! Здесь мы, боярин!
Люди больше напоминали тени – ночь наступала уж очень стремительно. Но на дороге слышался звон мечей, там продолжалась сеча. И Андрей вместе со всеми ринулся туда, обходя гущу рубки по широкой дуге – чтобы разогнаться и ударить ливонцам в бок.
– Ура! Ур-ра-а-а!!! – грозно взвыли русские во всю глотку, опуская рогатины.
– По-оберегись! – добавил от себя Зверев, различая впереди всадника в кирасе и шлеме, похожем на перевернутое ведро.
Тот повернул навстречу, выдернул из земли чье-то копье, вскинул на Андрея. Всего десять шагов! Зверев, прикидывая, что разойдутся правыми боками, попытался перебросить щит, закрывая хотя бы шею коня и метясь крестоносцу в солнечное сплетение. И опять вперед успел высунуться Пахом – копье рыцаря скользнуло по его щиту, подлетело вверх, а рогатина новика ударила в железный живот, вошла на глубину наконечника. Андрей ощутил в руке рывок, бросил засевшее оружие и выхватил саблю, готовый к новым стычкам. Рядом пристроился Белый.
– Ты вместо меня воевать намерен, Пахом? – зло поинтересовался Андрей.
– Для того и приставлен, – спокойно ответил дядька. – Своих сыновей родишь – поймешь. Иногда легче самому сгинуть, чем малого раненым увидеть.
– Ты же мне не отец!
– Я тебя с младых ногтей вырастил. Да отцом кровным приставлен. Как помру, новик, тогда токмо и отстану.
– Где ливонцы? – в ответ рубанул саблей воздух Андрей. – Мы для чего сюда мчались?
– Ты ли это, Иван Крошинский, тать ночной? – спросили откуда-то из темноты. – Разбоем тайным прославиться возжелал?
– Кто бы о разбое говорил, крестоносец! Забыл, сколько золота за мальчишку безыскусного получить хотел? Ростовщик последний, и тот до такой цены не додумается, совесть задавит. Менялой тебе в лавке сидеть, а не о чести говорить, крестоносец.
– Что ж на честный бой не вызвал, князь, коли мечом дело решить хотел?
– Не верю в честь твою, кавалер Карл. Довериться на землях твоих не могу. Ростовщик ты. Бога продал, совесть продал – так какая вера?
– Мы ведь свидимся, князь. Куда ты в землях ордена от меня уйдешь? Я уже гонцов к друзьям и страже порубежной отослал. Свидимся завтра, князь. Хочу глаза твои при свете увидеть, князь!
– Я буду ждать тебя, крестоносец.
– Мы заберем раненых и павших, князь. Прикажи холопам не мешать.
– Забирайте. Твоих людей никто не тронет.
В темноте послышалось конское всхрапывание, между лошадьми зашарили люди, нащупывая тела, прислушиваясь к стонам. Они подводили скакунов, поднимали своих товарищей, перекидывали через седла. Вскоре, судя по шагам, ливонцы ушли. После этого с лошадей попрыгали холопы, принялись выискивать своих друзей.
Где-то через час князь решительно подвел итог:
– Все, хватит! Уходим. Теперь ты не против, Василий Ярославович?
– Нет, княже, – ответил боярин. – Утром он от нас никаких следов не сыщет. Тем паче под снегом. Пусть на порубежную стражу надеется. Уходим.
Всадники широким шагом тронулись в путь. Дорогу находили чуть ли не на ощупь, настолько плотно черные тучи перекрыли небо. Но зато мерно падающий декабрьский снег надежно закрывал их следы. К утру на дороге останется только ровный, сверкающий девственной чистотой, белый рыхлый ковер.

Знахарь

Цена ночной стычки обнаружилась только на рассвете: семеро погибших литовцев, один московский и по четверо раненых в каждом из отрядов. Увы, сильного впечатления это не произвело ни на кого – целая ночь в седле, да еще после столь напряженного дня, вымотала людей совершенно. И все же утро принесло им совсем не отдых: едва стала различима дорога, князь перешел на рысь, выжимая остатки сил и из воинов, и из скакунов.
К полудню отряд нагнал обоз, еще через два часа повернул на Арсуньку и двинулся по заваленной снегом почти до колен старой колее, проглядывающей лишь местами, на обдуваемых ветерком взгорках. Вскоре они увидели укрытую попонкой неказистую жмудинскую лошадь с торбой на морде – сам проводник вылез прямо из сугроба, откинув в сторону облепленную снегом рогожу.
– Спишь, бездельник? – угрюмо поинтересовался у него посеревший от усталости князь. – Лошадь не оседлана. Ждать тебя теперь…
– Я… Я быстро, господин. – Упряжь была извлечена тоже из сугроба. Смерд побежал с седлом к лошади, торопливо кинул ей на спину поверх попоны, затянул подпругу, оглянулся, стрельнул взглядом по длинному, тяжело груженному обозу: – Вы одолели их, господин? Вы сожгли замок кавалера Карла?
– Одолели, – несмотря на усталость, улыбнулся Крошинский. – Но жечь не стали. Сегодня мы к ним, завтра они к нам. К чему творить лишнее зло, коли оно не принесет нам пользы?
– Лихо ты следы замаскировал, – кивнул Андрей на укрытый ровным снежным покровом лес. – А за нами так же сможешь?
– Нешто я Лютобор какой, – не понял шутки смерд. – Так, замести можно, чтобы в глаза не кидалось. Но коли выслеживать станут, все едино углядят.
– Тогда торопись! – буркнул князь. – Коли рыцари след взять успеют, ты первым на пиках окажешься.
– Да, господин, да, – поднялся в седло жмудин. – За мной пожалте!
Военная колонна свернула с дороги и втянулась в лес, пробираясь между деревьями, затем скатилась на ровное поле застывшего до весны болота.
– Княже, – окликнул родственника боярин. – Я так мыслю, впереди для нас беды никакой нет.
– Опять? – натянул поводья Крошинский.
– Нет, княже, – покачал головой Лисьин. – Ныне я ничего не чую. Но спокойнее нам здесь пару часов обождать. Коли кто сунется – пусть обоз подалее будет. Полдня выстоим – он и вовсе к Свее уйти сможет. Оттуда его ужо никто не отдаст.
– Опаслив ты больно, Василий Ярославович.
– Береженого Бог бережет.
– Ладно, быть по сему, – кивнул литовец. – Радомир! Вперед пойдешь. За жмудином приглядывай! До сумерек не останавливайтесь. Идите, пока лошади падать не начнут. Остальные со мной. Холопы опять разобрали копья, замерли, выстроившись поперек протоптанной дороги. Андрей занял позицию на правом фланге, пристроил рогатину в петлю и замер, глядя перед собой. Над лесом повисла тишина. Зверев сразу почувствовал, как у него потяжелели веки. Усилием воли он поднял их раз, другой, а потом решил, что не будет ничего страшного в том, что он немного посидит с закрытыми глазами. Веки опустились – и юноша наконец-то оказался в своей маленькой, уютной комнатушке размером аккурат с постель, в которой спал он в усадьбе. Он пытался включить компьютер – но тот никак не реагировал на щелчки клавиши.
– Что, добаловался? – услышал он мамин голос, оглянулся.
В этот раз все было, как обычно. Мама стояла в халате, с прихваченной двумя заколками красивой передней прядью.
– А чего света нет? – спросил он.
– Ума у тебя нет, новик, – ответила мама. – Говорила я тебе, учи математику! Пошел бы в институт, поучился лет пять, стал инженером. Сидел бы спокойно каждый день с девяти до шести в белом костюме, вечером пиво пил перед телевизором, на диване венгерском спал. Квартиру к пенсии купил бы однокомнатную. А не выучил интегралы – вот тебя в армию и призвали. Сиди теперь, как дурак, на морозе.
Мама с силой стукнула его в лоб – и он проснулся. В лесу стояла звенящая тишина. Было слышно, как где-то далеко-далеко, может быть, даже за горизонтом деловито стучит дятел. А может, и не дятел. Может, это трещали на морозе вековые русские сосны. Справа и слева в седлах клевали носом холопы, да и лошади выглядели странными, свесив головы и лишь изредка подергивая ушами.
– Отец, нам долго еще тут сидеть? – громко поинтересовался Зверев.
Боярин вздрогнул, поднял голову, тряхнул ею, вскинул к глазам ладонь, глядя на небо:
– Да, пожалуй, и хватит… Все, братцы! Не будет за нами погони. Уходим!
Несколько часов ожидания в засаде дали людям и скакунам немного драгоценного отдыха, и теперь все чувствовали себя куда бодрее. Кони по уже пробитому санному пути пошли довольно резво, а когда колея вывела к реке – и вовсе перешли на рысь. Русло, покрытое ровным, как бетонка, льдом и расчищенное от препятствий, было идеальной дорогой. Два десятка верст всадники пролетели всего за три часа, задолго до темноты выскочили на тракт, повернули влево и еще через три версты нагнали усталый санный обоз.
– Все, родимые! – сорвав с головы шапку, замахал ею князь Крошинский. – Мы дома! На ближайшей поляне сворачивай! Гуляем! Эй, жмудин, сюда давай! Ты к московитам не ходи. От них все бояре разбегаются, скоро землю некому оборонить будет. И смердов тоже. Ты ко мне иди, жмудин. Хорошей земли дам, доброго господина получишь, крепкую руку, надежного защитника. Держи свое серебро, жмудин. А хочешь, оставайся. Погуляй с нами.
– Дети дома, господин, – сунув за пазуху кошель, почтительно склонился проводник. – Жену пять ден не видел. Как бы не хватился кто…
Он потрусил на лошадке в обратную сторону, а Крошинский уже перескочил мыслями на праздник:
– Радомир, глянь, вроде ручей в низине? К нему поворачивай, рядом с трактом обязательно поляна быть должна. Станислав, вина в замке взяли? Неча его с собой тащить, тут выпьем. За победу и за племянника моего. Что есть на печи, то на стол мечи. Пируем ныне, братцы, дозволяю!
Возле удобной излучины ручья и вправду имелась поляна. Даже с кострищем, оставшимся от прежних путников. Обоз медленно вкатился на огороженную ивовыми зарослями площадку, описал почти полный круг, остановился. Когда все лошади и всадники въехали следом, несколько возков подвинулись чуть вперед и встали, перегородив въезд. Какое-никакое, а укрепление на случай неприятностей. Обозники, несмотря на усталость, первым делом выпрягли лошадок, наскоро отерли соломой из саней, повели к воде. Потом повесили им на морды торбы. Всадники, чувствовавшие себя пободрее, расседлали скакунов, оставили их назначенным конюхам, а сами кто ринулся в лес за дровами, кто начал искать среди добычи вино и еду. Скоро по кругу пошли многочисленные кувшины и фляги, полыхнул костер. Разорив мешок с копченостями, холопы нанизывали крупные куски мяса на косари и мечи, пихали в огонь. В одном из бочонков было выбито дно, его поставили у костра, и любой желающий мог черпать вина сколько влезет. Холопы московские и литовские начали провозглашать здравицы в честь своих господ, пытаясь перекричать друг друга, но это никого не обижало.
Андрей тоже прихватил мясной орех, зачерпнул из бочонка вина найденным в соседнем возке золотым кубком, кинул щит на снег неподалеку от костра, уселся и начал вдумчиво объедать мясо, запивая его напитком, напоминающим по вкусу гранатовый сок. Больше всего его удивляло то, что он совершенно не пьянел.
Удивление Зверева прошло после того, как он попытался встать. Оказывается, ноги ему больше не подчинялись, и новик упал обратно на щит. Пир тем временем разгорался. Обозники совсем забыли про усталость и шумели наравне со всеми. Десяток холопов потащили на берег ручья пленниц помоложе, и вскоре оттуда послышались визги и крики о помощи. Боярин и князь что-то горячо обсуждали, едва не уткнувшись друг в друга лбами. Освобожденный юноша сперва пытался вклиниться в их разговор, потом махнул рукой и тоже двинулся на берег.
Женские вопли вызывали любопытство и еще какое-то странное желание. Андрей сделал над собой усилие, поднялся, тоже пошел на дальний край поляны. На берегу копошились полуобнаженные, несмотря на мороз, холопы. Они подбадривали друг друга криками, закусывая восторг мясом и запивая вином. Однако самое интересное творилось у полыньи, куда большинство и стремилось. Андрей попытался протиснуться вперед. Поначалу его отпихивали, потом начали узнавать.
– Новик, новик, – побежал шепоток. – Кавалера Альберта… На стену один… Боярина Лисьина сын.
Холопы разошлись, один из них, бритый – стало быть, литовец, – весело предложил:
– Не желаешь забавы молодецкой, новик Лисьин?
Теперь Зверев наконец-то увидел предмет общего веселья: на снегу извивались, пытаясь хоть как-то прикрыть свою наготу, три женщины. И зрелище это не вызвало у Андрея ничего, кроме легкой брезгливости.
– Какую будешь? – нетерпеливо спросил холоп.
– Старые они какие-то все, – отмахнулся новик и направился обратно к костру.
Здесь на щитах и попонах лежали куски мяса, разломанные караваи хлеба, стояли баклажки с вином. Зверев понял, что запихнуть в живот он ничего уже не сможет, а потому ограничился еще несколькими глотками вина и пошел к телеге с коврами. Говорить ему тут было не с кем, к проруби тоже не тянуло. Оставалось одно: раскатать пару мягких пушистых ковров и завернуться в них до утра.
– Люблю повеселиться, особенно поспать, – негромко признался Зверев и, борясь со слабостью в ногах, приступил к осуществлению своего мудрого плана.

* * *

Проснулся он уже при свете дня. Большая часть отряда благополучно дрыхла, кто где «сломался». Самые крепкие, подобно ему, подготовили для себя постели – кто улегся в санях или повозках, кто постелил себе потники, ковры, даже шубы. Но большинство «отключились» неожиданно для самих себя и теперь валялись кто на полпути от берега к костру, кто на щитах, сжимая в руках пустой кубок, а кто и вовсе сидя с куском мяса в одной руке и глиняной кружкой в другой. Хорошо хоть, одеты все были тепло и простудиться им не грозило. Хотя… У проруби какой-то литовец свалился со спущенными штанами.
Впрочем, были и те, кто уже бодрствовал: с десяток холопов чистили коням шкуры, мазали какой-то жижей потертости, носили к костру от полыньи воду, а уже согревшуюся – лошадям. Вместо торб скакунам вытащили из саней, из-под тюков, серое свалявшееся сено. То, что лошадь одним зерном кормить нельзя, Андрей уже усвоил – от такой щедрости колики у бедолаги будут, а то и вовсе сдохнуть может. Это как с машиной. Более дорогой бензин, чем положено, заливать можно – но только двигатель быстро сломается.
К пленницам холопы отнеслись с куда меньшим трепетом, и те жались втроем под одной общей попоной. Со свалявшимися волосами, мятыми, опухшими лицами, разводами под глазами, они вызывали еще меньше симпатий, нежели вчера.
Боярина и князя Андрей не увидел – видать, господ уложили где-то с особыми удобствами. Общаться было не с кем, и Зверев занялся тем, что уже начало входить в его привычку: вытянул саблю, поднял один из щитов и пошел к заиндевевшему кусту бузины отрабатывать удары вслепую – поражать намеченную точку, закрываясь при этом деревянным диском от возможного нападения.
Когда куст был острижен под «полубокс», он ощутил на себе чей-то взгляд, оглянулся. Это был боярин, стоящий у костра и наблюдающий за ним. Зверев спрятал саблю в ножны, подошел к нему:
– С добрым утром, отец.
– Не много у человека радостей в жизни, Андрей, – положил ему руку на плечо Василий Ярославович. – Но мне повезло в самом главном. Я не просто знаю, что ты мой сын, новик. Я горжусь этим.
И хотя Зверев знал, что родство с этим человеком для него – чистое недоразумение, горячая волна удовольствия прокатилась по телу.
– Я ведь твой сын, отец. Разве я могу быть другим?
– Я знаю, – улыбнулся боярин. – Как тебе первый поход?
– Спасибо, не распробовал.
Лисьин рассмеялся, обнял его:
– Ничего, походов ратных и на твой век хватит. Ныне же роздых небольшой сделать можно да удаче порадоваться. Мы с князем сговорились: кони, в замке взятые, и девки эти ему достанутся, а прочая добыча вся – нам. Так что поутру домой двинемся. Матушка, верно, уж беспокоится. Боится за тебя. Ей волю дай – под юбку бы спрятала и за порог не выпускала. Не зря, ох, не зря Господь бабам повиноваться мужниной воле назначил. Кабы по-ихнему все было, давно бы мы все под ярмом иноземным ходили… Сегодня бы хорошо уехать – да с холопов проку никакого. Замаялись в походе. А еще более – в отдыхе.
– А это правильно – что вся добыча нам, а князю всего лишь кони да женщины?
– Ты, сынок, не забудь, что нам еще со скобарями делиться надобно. Опять же, Крошинский сверх всего племянника своего получил. Ну, и кони у ордынцев знатные. Опять же, надеется он, среди пленниц родичи кавалера Карла окажутся, а то и жена. Вот тогда уж князь с ним поторгуется.
– А что, это может быть его жена? – Андрей бросил взгляд на трясущихся под попоной невольниц.
– Вряд ли, – пожал плечами боярин. – Крестоносцам жены не положены. Так что, мыслю, шлюхи это обычные, что для баловства кавалеры завели. Но князь шибко надеется… В общем, сын, поглядывай, чтобы добра холопы не портили. Наше все это ныне. И пить им больше не давай. Бочонок пусть дохлебают, и хватит. А едят пусть от пуза.
Впрочем, особого вмешательства от Андрея не понадобилось. Остатки вина уже через час прикончили самые ответственные из воинов – те, что занимались лошадьми. Остальным, тяжело просыпающимся после ночной попойки, досталась только мороженая свинина, которую приходилось по часу запекать в углях, да разбросанное по всей поляне добро, что сызнова нужно было упаковать в тюки и увязать на санях.
Поутру князь Крошинский с холопами проводили союзников до порубежной стражи, и только тут родственники крепко обнялись.
– Благодарствую тебе, боярин, – отступив, поклонился литовец. – Коли во мне нужда возникнет, весть пришли. Я отныне твой должник.
– Какие счеты, княже, – развел руками Лисьин. – Мы ведь родственники. Бог даст, свидимся.
– Свидимся, Василий Ярославович, обязательно свидимся.
Никаких вопросов у литовских порубежников после этой картины не возникло, и тяжелый обоз медленно выкатился на нейтральную полосу. В этот раз отряд двигался со скоростью, уступающей даже пешеходу, а потому к московской заставе дополз только в сумерках. Себежский стражник раскланялся, восхищенно покачал головой, глянув на груды сваленного на сани добра, и махнул рукой: проезжайте! Похоже, в этом мире вопросы возникали только к тем, кто зачем-то покидал свою страну.
Впрочем, и в остальные времена это ничуть не изменилось.
Заночевал отряд в версте за стражей, а поутру Василий Ярославович предложил:
– Слушай, сынок, а не глянуть ли нам, что тут князь Тушин отстроил? Завернем в Себеж, воеводе поклонимся, себя покажем. Обоз вон как тянется, опосля без труда нагоним.
– Конечно, посмотрим! – немедленно согласился Андрей.
– Вот и ладно. Пахом, Вторуша, коней седлайте. С нами поскачите… Хотя нет… Вторуша, тебя за старшего оставляю, обоз поведешь. Никита, Глеб, Рыкень, Рюрик – вы с нами.
После завтрака всадники, не дожидаясь, пока обоз соберется и двинется дальше, поднялись в седло, вернулись к порубежной страже и поскакали влево, по хорошо накатанному тракту. Миновав густой, вековой бор, они въехали на пологий взгорок, с которого спустились уже в поля. Или луга – замерзшим болотом или поверхностью озера не могли быть те частые холмики, что лежали по сторонам, насколько хватало глаз. Дорога ушла вниз, запетляла, прячась от крупянистой поземки, а когда снова забралась наверх – впереди открылась земляная стена с тыном, по обе стороны от которой раскинулись идеально ровные просторы озера. Слева от путников, в полуверсте, на вытянутом острове, белели свежим деревом рубленые стены высокой крепости.
– Вот он, Себеж, – кивнул на нее боярин и придержал коня, приближаясь к воротам, перед которыми прогуливалась немногочисленная стража в кольчугах поверх тулупов, в шапках вместо шлемов, но с саблями на поясе и копьями в руках.
– Куда?! – вскинул руку на всадников один из пяти караульных. – За въезд по полушке с каждого платить положено.
– Обезумел, смерд?! – взмахнул плетью Василий Ярославович. – Боярин Лисьин к князю Засекину с поклоном прибыл – а ты за то серебро взять хочешь? Кнута давно не пробовал?!
– Дык, положено… – уже не так уверенно повторил стражник, но боярин не удостоил его ответом и проскакал мимо.
– Думать надо, – добавил, въезжая с прочими холопами, Рыкень, но стражник только махнул рукой. Доказывать правоту семи отлично вооруженным воинам ему отнюдь не улыбалось.
За стеной, которую при желании можно было обойти с любой стороны – но только зимой, разумеется, – вольготно раскинулись всевозможные домишки. Где просто срубы с крыльцом, где пятистенки, а где и просторные русские избы, со стенами в два окна, высоким цоколем и крытым двором. Из труб неспешно тянулись дымки. Вдоль дороги пристроились две церквушки. Небольшие, размером с избу, но опрятные, с луковичными маковками. Холопы перекрестились, проезжая мимо, и Зверев последовал их примеру.
– Интересно, их тут в половодье не заливает? – вслух подумал Андрей. Длинный перешеек между озерами поднимался не так уж высоко над поверхностью воды. Точнее, надо льдом.
– Может, и заливает, – пожал плечами Василий Ярославович. – Однако же крепость стоит высоко, там большую воду завсегда переждать можно.
Примерно в полукилометре от въезда на перешеек в сторону большего озера отходил мыс, край которого опускался настолько, что под настом было не различить границу суши и замерзшей воды. Дальше возвышался еще один земляной вал с частоколом, причем эта стена не просто перегораживала мыс, а окружала его целиком, защищая от любого нападения. Здесь в воротах, видимо, гостя узнали – караульные лишь поклонились, ничего за въезд не требуя.
Дальше дорога пошла вверх по склону холма. Дома тут были куда более богатые: в два, три этажа. Или, как говорили местные жители, – в два-три «жилья». Дворы огораживал прочный тын, в окнах поблескивала слюда. Метрах в ста за воротами закинула высоко в небо свои кресты великолепная многоярусная церковь, размерами и красотой достойная стоять где-нибудь в Кижах или в Москве, поражая иноземных туристов.
Впрочем, сама себежская крепость была еще впереди. Она показалась не очень широкой, всего вдвое больше боярской усадьбы, но стены ее поднимались над сверкающими льдом откосами холма на высоту четырехэтажного дома. Под стенами, на удалении метров ста от цитадели, строений не имелось, и вид с дороги открывался захватывающий: на многие версты вокруг лежала белая гладь озера, исчерченная тропками и испятнанная точками рыбацких лунок, на далеких берегах виднелись седые сосновые боры. Но в первую очередь Андрей обратил внимание на две земляные площадки, устроенные перед крепостью на ее углах. Из-за невысоких брустверов там выглядывали направленные в сторону ворот пушечные стволы. Значит, про порох и артиллерию тут все-таки известно?
Еще одни ворота – и гости наконец оказались внутри цитадели. Тут было тесно. Немногочисленные избы жались к крепостным стенам и норовили вырасти как можно выше – в три, четыре жилья. Здесь же имелись вместительные амбары, тоже в два-три этажа, забитые сеном навесы, длинные конюшни, какие-то мастерские с печами и трубами, но сейчас холодные и заваленные тюками, что выпирали через щели под крышей. Ходы между строениями были узкими, только-только по ширине телеги – да и то как бы не застрять.
Лисьин спешился перед скромным храмом с двумя приделами, перекрестился на висящую над входом икону, но внутрь не пошел. Бросив поводья Пахому, он двинулся между глухими стенами бревенчатых амбаров. Андрей, спрыгнув на землю, поспешил за ним. Вскоре гости Себежа оказались на довольно просторной для этого места площадке – где-то десять на двадцать метров, – перед высоким тыном с распахнутыми воротами, за которым метрах в пяти уже виднелось крыльцо.
Боярин шагнул через порог на двор, остановился, широко перекрестился и отвесил поклон:
– Да благоволит Господь этому дому и хозяевам его, и детям, и всем их близким. Да будут амбары дома сего полны, да будет тучен скот в здешних хлевах, да будут быстры кони в конюшнях этих. Пусть детский смех всегда радует хозяйку дома сего и ее мужа…
Свои пожелания гость перечислял довольно долго и громко, время от времени крестясь и кланяясь. В доме послышался шум, топот. Дверь приоткрылась, закрылась, приоткрылась снова. Еще пара минут – и на крыльцо торжественно вышел, постукивая посохом и выставив объемистый живот, дородный помещик лет сорока в высоченной бобровой шапке, в собольей шубе со свисающими до пола рукавами. Шуба была распахнута на груди, демонстрируя отороченную бобровым мехом ферязь, так густо шитую золотой и серебряной нитью и усыпанную самоцветами, что материала, на котором все это крепилось, не было видно вовсе. Борода, густая у подбородка, книзу расползалась на седые кисточки, но доставала-таки до пояса.
– Рад видеть тебя в добром здравии, боярин Василий Ярославович. – Хозяин торжественно спустился на две ступени и остановился. – Как жив, как жена, как дети?
– Благодарствую, Юрий Панкратович, – поклонился в ответ гость. – Здоров ныне, и тебе того же желаю. И супруга не недужит, а сын мой – вот он, перед тобой стоит.
– Здрав будь, – вышла из-за спины хозяина упитанная, розовощекая женщина в высоком кокошнике, украшенном жемчугом, и со свисающими к вискам жемчужными нитями. – Вот, испей сбитеня горячего с дороги.
Женщина спустилась, поднесла боярину серебряный ковш. Тот немного отпил, вернул, и она передала ковш Андрею:
– Испей с дороги, барчук.
– Не барчук ныне, а новик, – поправил ее Лисьин. – Намедни крестоносца ливонского в поединке честном на саблю взял.
– О-о, мал да удал. – Хозяин даже спустился еще на две ступеньки. – А мне недавно сказывали, в княжество Литовское ты подался, новое имение тебе польский король обещался пожаловать.
– Ты со всех, кто врет про меня, княже, по полушке бери. Глядишь, скоро ты сам мне имение рядом со своим купить сможешь.
– Этак князь Друцкий за неделю разорится, – стукнул посохом о ступеньку хозяин. – Как вы с ним не срядились еще?
– Тяжба тянется, княже. Намедни из Москвы в Великие Луки опять грамота вернулась – о рубежах и деревнях сообщить по книгам писцовым. А почто ты вспомнил об охальнике этом?
– Здесь он ныне, кланяться приходил. Хлопоты, видать, какие-то. А сын у тебя возмужал, возмужал… Как на службе царской тебе, молодец?
– Пока за спиной отцовской, княже, – поклонился Зверев. – А что, у вас там, на капонирах, пушки стоят?
– Где?
– Ну, на углах, перед стенами.
– А-а, на наряде. Тюфяки там вроде. Проку от них – одни слезы. Три раза в день пальнут, и то счастье великое. То ли дело самострелы да камнеметы. И дальше бьют, и быстрее, и точнее. Одна польза от огненной забавы этой, что жребием зараз сыпануть густо может.
– А тюфяки – это пушки? – на всякий случай уточнил Андрей.
– Коли тебе это так интересно, отрок, у Ивана Кречета поспрошай. Мастера пушкарского наряда нашего. Он ныне у амбара с зельем огненным ковыряется. Это там, за слободой немецкой.
– А слобода где?
– Аккурат за стеной отсюда, соколик, – пояснила женщина. – Да вниз по склону. Почитай, у самого озера сидят.
– Я сбегаю, отец? – повернулся к боярину новик.
– Беги, коли интересно, – разрешил Василий Ярославович. – А мы тут с князем о своем перемолвимся.
Зверев развернулся, добежал до храма, перехватил у коновязи повод серого, запрыгнул в седло. Холопов нигде не было – наверное, в церковь пошли. Поэтому он никого предупреждать не стал, проскакал до ворот, повернул вправо, обогнул земляную батарею, домчался примерно до того уровня, где стоял княжеский дом, и направился вниз по склону.
Немецкий двор начинался метрах в ста от цитадели и, охватывая изрядное пространство, тянулся до прибрежной стены. За плотным частоколом виднелись коньки шести крытых дранкой домов. Это означало, что амбар размером с пятистенок чуть далее и был тем самым, пушкарским. Пороховым складом. Его тоже огораживал тын, но из куда более тонких кольев.
Андрей спешился у приоткрытых ворот: Пахом как-то обмолвился, что въехать на чужой двор верхом – страшное оскорбление хозяевам. Постучал, вошел внутрь. Огляделся. В отведенном пушкарям месте было пустовато. Только две телеги со снятыми колесами в углу у наружной стены лежали, да несколько багров стояли возле приоткрытой двери.
– Кого там Бог прислал? – послышался голос из амбара. – Настя, ты?
– Это Андрей, – громко ответил Зверев. – Боярина Лисьина сын. А ты, верно, Иван Кречет, начальник пушкарского наряда?
– И чего тебе надобно, боярин Андрей Лисьин? – выглянул из двери круглолицый, белобрысый пушкарь, и Зверев удивился тому, что тот довольно молод. Или это казалось оттого, что мастер не отрастил усов и бороды?
– Любопытствую… Я тут задумал порох сделать. Ну, пришлось недавно в поход сходить, видел, как люди мучаются. Думаю, может, гранату сделать? Или ружье? Не подскажешь, где мне серу найти можно? Уголь я и так сколько хочешь добуду. А вот серу…
– Серу, говоришь, – ехидно хихикнул пушкарь. – Серу, стало быть, ты не нашел? А емчугу как – сам варил?
– Какую емчугу? – не понял новик.
– Ну, китайский снег.
– Че за китайский снег?
– Э-э, – вышел из дверей Кречет. Отряхнул руки, похлопав одну о другую. – Как же ты зелье делать станешь, коли ни китайского снега, ни емчуги не знаешь?
– А чего там делать-то? – хмыкнул Андрей. – Три пятых селитры, часть угля, часть серы. Перемешать хорошенько – и все. Дурное дело не хитрое.
– А-а, вот оно что, – понял мастер. – Ты ее селитрой нарек, емчугу-то. Оно как бы так и выходит. Так что, сам варил?
– Нет, – покрутил головой Зверев. – А что?
– Да серу у рудокопов завсегда купить можно, боярин. А вот емчугу варить надо. Не знаешь, как? Я сейчас расскажу… – Мастер старательно прикрыл дверь, отошел в угол и сел на край телеги. – В яму выгребную ты как-нибудь заглядывал? Нет? Там на стенках в яме али на досках, коли старые уже, белый налет обычно есть. Это он самый, китайский снег, и есть. Но его, знамо дело, много не наскребешь – даже един раз из пушки пальнуть не хватит. Да и не много его из человечьих отходов вырастает. С навоза его больше выходит. Так вот. Чтобы емчуги поболее добыть, обычно навоз всякий с округи собирают, с землей, листьями гнилыми, соломой порченой, дрянью всякой тухлой смешивают да в кучу собирают. Тем, что из ямы выгребной, поливают обильно, соломой покрывают и зреть оставляют в теплом месте. Как время пройдет – собирают кучу аккуратненько, да теплой водой долго и любовно промывают.
Андрей представил себе все это в красках и закашлялся.
– Воду полученную, – невозмутимо продолжил Кречет, – в котлах над огнем вываривают, пока вся до конца не выкипит. На дне опосля крупинки белые старательно выбирают, снова их в воде разводят, да опять вываривают, чтобы чище стали. От и интересно мне стало, боярин Андрей: сам ты это делал али попросил кого?
– Ой, мамочки, представляю, какая вонь там стоит! Меня из усадьбы выгонят!
Мастер, довольный произведенным впечатлением, согласно кивнул. Но Зверев, почесав в затылке, задумчиво произнес:
– Но ведь все это и в лесу каком-нибудь можно сделать, чтобы не видел никто? Как считаешь? А сколько зреть куче-то?
– Экий ты упрямый, – удивился Кречет. – Зачем тебе это, боярин? Ты ведь с седла воюешь, тебе пушкарские хлопоты ни к чему.
– Думаю, можно попытаться ружья ручные сделать, гранаты…
– У тебя же лук есть! Он и дальше бьет, и точнее.
– А может, с порохом лучше получится? Да, кстати. А правда, что у вас в крепости пушки всего три раза в день стреляют? Чего так редко?
– Как это редко?! – возмутился мастер. – Иные пушкари и двух выстрелов за день не успевают!
– А чаще почему не получается?
– Ну, сам подумай, как много сделать надобно. Пушку назад убрать, от сажи и копоти почистить хорошенько. Выждать, дабы погасло все, мусор никакой внутри не тлел. Пороху в ствол насыпать исхитриться и плотно набить, дабы равномерно лежало все. Прижать пыжом плотным, опосля жребий насыпать и тоже прибить, дабы не перекосило. Ой, много хлопот с ними. Одно хорошо: как вдоль стены жахнешь – на двести шагов всех литовцев враз сносит, коли на приступ идут.
– А зачем чистить от копоти каждый раз? – не понял Зверев. – Потом, после боя почистить можно.
– А ну эта копоть в стволе тихонько тлеет? А ну искорка какая осталась? Сыпанешь на нее порох – и разорвет тебя на месте. Тут спешить нельзя, все тщательно делать надобно.
– Можно попробовать порох в мешочки бумажные разложить и прямо в них в ствол запихивать. Тогда никакие искорки и тление до него не доберутся. А зажигать потом раскаленным гвоздем, чтобы бумагу проколоть.
– А калить на чем? Возле пороха открытого огня держать нельзя – полыхнет. Мы после каждого выстрела даже фитили тушим, чтобы не дай Бог зелье при зарядке не полыхнуло. А после снаряжения снова зажигаем.
– Ну-у, тогда понятно, – кивнул Зверев. – Кстати, в бумажных мешках было бы не так страшно огня-то. Бумага горит хорошо, но не так, чтобы от искры сразу в куски все разносить.
– Куски мешка в стволе останутся, – после некоторого раздумья напомнил пушкарь. – Значит, тлеющих кусочков будет куда как больше.
– Так вы же все равно после каждого выстрела ствол баните! Вычистите.
– А ты, я вижу, боярин, изрядно в нашем деле разбираешься, – удивился Кречет. – Откуда?
– Думал просто много над этим, – уклончиво ответил Андрей.
– Понятно, отчего тебе так с зельем поиграться хочется. Только ты вот что, боярин… Ты сам зелье не крути, не надо. Убьешься враз. Вот у нас под Москвой, что ни год, а две-три мельницы пороховые взрываются. А мастера там умелые, опытные. И зелье знают, и сторожку проявляют, железа не используют, зелье токмо мокрым мелют. Ан все едино – ни года без взрыва не обходится. Опять же, коли так, как ты молвил, растереть да просто перемешать – это не порох, это мука пороховая получится, мякина. Ею стрелять нельзя, она любой ствол разорвет. Порох зернить надобно. Размачивать, лепешки делать, их сушить, дробить, полировать. Во-от… А ты мыслил, все просто так? Э-э, боярин, кабы просто, меня бы не мастером, а смердом кликали. Главное – дело больно рисковое. Чуть зазевался, уронил чего, недосмотрел – и все. И следа не найдут.
– Полировать? – опять зачесал в затылке Зверев. – Полировать-то зачем?
– Дабы углов острых у зерен не выступало. Они ведь, как мука, тоже стволы рвать могут.
– Да-а, опыта тут мне не хватает… Дробить, полировать… Не знал… – Андрей замолчал, переваривая услышанное.
Мастер, глядя на него, усмехнулся, решительно махнул рукой:
– Ладно, посиди. Вижу, мыслями маешься. – Кречет поднялся, отворил амбар, зашел туда и вскоре вернулся с полотняным мешочком размером с двухкилограммовый пакет муки, взвесил на руке, решительно протянул: – На, боярин, решай думы свои. Может, важное чего для Руси придумаешь. А сам пороха не мешай. До добра дело это не доведет.
– Спасибо, мастер, – принял подарок Зверев. – Уж не знаю, чем и отблагодарить.
– И я не знаю, – улыбнулся Кречет. – Потом придумаю. А ты, коли чего скумекаешь, приходи, перемолвимся. В кои веки с человеком знающим встретился. А то все – колдун да колдун. Ополченцы здешние к тюфякам подходить боятся, в наказание их ко мне воевода ставит.
– Еще хочу спросить, – оглянулся Андрей. – Отчего амбар с оружием тут, на отшибе стоит. Вдруг сюда чужаки ворвутся? Получится, пушки там, а порох к ним – здесь. Или диверсант какой проберется да подожжет. Крепость враз без пороха останется.
– А все потому же, боярин. Воеводы решили, коли случится беда и амбар пороховой взорвется, то здесь он токмо немцев да вал городской попортит. А коли в крепости, то стену ближнюю наверняка завалит. Вот сюда и сослали. Как тревога случается, отсюда зелье на батарею носим, сколько на день али два надобно. Тем и палим. Жребий же там, у тюфяков лежит.
– Какой жребий?
– Ну, дроб каменный, коим из тюфяков стреляют. Пойдем, покажу.
Мастер хорошенько запер амбар, перекрыв дверь длинной железной перекладиной, повесил на ее конец замок. Затем столь же тщательно затворил ворота. Андрей взял серого под уздцы, бок о бок с Кречетом двинулся вверх по склону – и увидел, как из-за земляного укрепления вывернул на коне Пахом.
– Похоже, это за мной, – понял он.
– Новик, Андрей! Батюшка кличет, – не доезжая, крикнул Белый.
– Извини, друг. В другой раз гляну… – Зверев кивнул мастеру, поднялся в седло и поскакал за дядькой.
Перед храмом творилось что-то непонятное. Холопы Лисьина с седел лупили плетьми каких-то чужаков. Те, тоже конные, хлестались в ответ. И вроде бы ладно: в тулупах и те, и другие, в зипунах, охабнях – не больно. Но ведь каждый норовил попасть по лицу!
Андрей тут же рванул саблю, но Пахом успел перехватить его руку:
– Не лезь, новик. Не по чину тебе в холопью свару лезть. Да и грех со своими насмерть биться, пусть и подлыми. Нельзя.
– Мой род от самого Словена тянется! – услышал Зверев злой крик боярина. – Что мне твои Рюриковичи?!
– Не Словен, а бродяга безродный в твоем роду у зачинания! – кричал, грозно помахивая хлыстом, какой-то незнакомец в богатой шубе и красной суконной шапке с каракулевыми отворотами. – Смерд приблудный, холоп безродный! И самому тебе холопом быть, коли на землях чужих приживаешься. Оброк плати, смерд, али уметайся из поместий моих!
– Сам смерд! Приперся из чужих краев – да законы тут ставишь?!
– Закон везде один. Кто чужое взял – вор! Кто чужую землю пашет – смерд!
Андрей пнул серого пятками, пуская с места вскачь, въехал между чужими холопами так, чтобы грудью коня ударить одного под колено, другого снизу вверх пнул под голень сам. Оба от неожиданности опрокинулись на спину и свалились с седел. Холопы Лисьина язвительно захохотали.
Зверев объехал боярина, пристроился у стремени с другой стороны:
– Ты хочешь его убить, отец? – Он положил руку на саблю, разглядывая незнакомца. Тот был явно старше Лисьина, со впалыми щеками, острым носом, многими морщинами на лице. Казалось, жрет его изнутри какая-то лихоманка. Но медленно жрет, изводить не торопится. Бороденка его была под стать лицу: тощенькая, длинная, рыжая, как выбранный для намотки на бигуди старческий локон.
– Мараться брезгую. – Боярин отпустил поводья, и они промчались мимо злобного типа, почти задев морду его коня выставленными локтями. Следом с посвистами поскакали холопы.
– Что это за человек, отец? – поинтересовался Андрей.
Не отвечая, боярин молча погонял коня. Стремительным галопом они пролетели одни ворота, другие, повернули по перешейку направо, вымчались из Себежа прочь, словно за ними гнались огнедышащие псы. Только на тракте Василий Ярославович перешел на обычную рысь, и Зверев снова нагнал его, пристроившись рядом:
– Так кто это был, отец?
– Князь Юрий Друцкий, сын, ненавистник наш давний.
– Это сосед наш, у которого усадьба в десяти верстах?
– Он самый.
– А чего ему от тебя надо?
– От нас, сынок, – вздохнув, поправил его отец. – От бояр Лисьиных. Нас он хочет. Нас самих али поместья нашего.
– Не хило, – присвистнул Андрей. – И с какой стати ему это в голову взбрело?
– Понимаешь, сын… Началось это при прадеде славном нашем, Володимире. Показал он доблесть в походах немалую, за что государем Иваном Васильевичем Грозным пожалован был имением под Великими Луками в землях порубежных, возле озера Крестцы. Оставил он имение это деду нашему, а уж от него и мы приняли. Полста лет назад, по новому уложению с княжеством Литовским, земли сии до Себежа под руку великого князя московского перешли. Вот тогда отец князя нынешнего, Семен Друцкий, от князя литовского отъехал и руку московскую принял. Поселился на усадьбе старой, долго заброшенной. Тут и заявил он о праве своем на те земли, что дедом государя нашего нашему прадеду пожалованы. Дескать, не один век Друцкие имением этим володеют и отказываться от него не намерены. Пока они при дворе литовском были, про наше поселение здесь они, дескать, не слыхивали. Хотя, скорее, понимали, что, покуда они там, в стане литовском, любой суд русский нашу сторону примет. А ныне и они – князья московские, и мы – бояре русские. И как бы пред судом по праву равны. Вот и рядятся уж полвека воеводы да дьяки земские, чье право сильнее. Князя Друцкого наследное али мое, государевое. Сколько пергамента на письма и запросы извели – страсть. Ан нет пока никакого понимания. Непонятно, сколько тяжба и продлится.
– Понятно… – прикусил губу Зверев. – Значит, в любой момент может случиться так, что князь нас бездомными бродягами оставит?
– Или саблю ему на верность целовать, под его руку идти, себя его детьми боярскими признавать. Дворней его стать.
Андрей промолчал. Пищи для размышлений хватало. Не такой уж он, оказывается, и крутой в этом мире. В любой момент, как комара, прихлопнуть могут. Как говорится: под уздцы да в стойло. Неприятно…
Возки они нагнали уже часа через два, перешли на шаг. Солнце как раз миновало полдень, и это означало, что теперь до темноты они не увидят ничего, кроме сосен и растоптанного тысячами копыт и исполосованного сотнями полозьев тракта. И так – еще четыре дня, учитывая скорость перегруженного обоза.
– Сколько нам до дома, отец?
– Верст шестьдесят, Андрей.
– Дня четыре, коли ноги еле переставлять. А верхом, интересно, сколько?
Боярин немного подумал, а потом произнес одно слово:
– Завтра.
До сумерек они прошли еще верст пять, остановились лагерем, спокойно отдохнули. А поутру Василий Ярославович, оставив Вторушу за старшего, с Андреем и пятью холопами умчался вперед.
Шли они без заводных, но налегке, на сытых, отдохнувших конях, а потому почти весь день мчались на рысях – лишь ежечасно минут на десять переходили на шаг, чтобы скакуны немного восстановили дыхание. За шесть часов всадники одолели не меньше восьмидесяти километров до заветного Удрая, свернули с тракта на лед реки.
Тут уже и скакуны, чуя, что дом рядом и близок отдых, сами ускорили бег. Последние версты всадники одолели вообще меньше, чем за час и, уже слыша из усадьбы радостные крики, выбрались на берег, поднялись на холм и въехали в торжественно распахнутые ворота.
Андрей и холопы спрыгнули на землю возле конюшни, боярин проехал до крыльца. Подождал. Спешился, подождал еще немного. Потом начал медленно подниматься по ступенькам. Встречать его никто не торопился.
– Никак с боярыней неладно? – пробормотал Пахом.
Андрей, успевший только отпустить коню подпругу, кинул дядьке повод и побежал за Василием Ярославовичем.
В сени они вошли одновременно. Здесь, стоя на коленях, собрались бабки-холопки, что вечно таскались за хозяйкой. Они тихонько выли, предчувствуя беду.
– Где жена моя, Ольга Юрьевна? Где она, несчастные?! – зловеще спросил боярин.
– Ой, не вели казнить, батюшка наш! Ой, не виноваты мы-ы-ы-ы… Ой, не серчай на нас, батюшка Василий Ярославо-во-вович!
– Где она? Что с ней?
– На Козютин мох она поехала, боярин, – наконец призналась одна из теток. – Поехала к знахарю Лютобору. Желает она чрево свое колдовскими способами оживить, ребеночка тебе зачать…
Андрей продолжения слушать не стал, отступил наружу. Хозяйка, как он понял, жива-здорова, а остальное – суета. Хотя имя Лютобора память ему всколыхнуло.
– Лютобор, Лютобор… Где-то я это слышал…
Пахом у конюшни уже снял седло со своего скакуна и теперь разнуздывал серого, боярского.
– Скажи-ка, дядька, – остановил его Андрей. – Знахарь Лютобор на Козютином мхе – это про него ты в сказке сказывал?
– В какой сказке?
– Ну, про Пятый крест. Что один из колдунов древних на тот мох убег и теперь там живет.
– А-а! – оживился Белый. – А как же! Живет, ей-богу живет, – перекрестился он. – Сказывают, есть у Лютобора ворон ученый. Умный, как московский воевода. Коли кто на болото к колдуну приходит – ворон навстречу летит, смотрит. Что за человек, зачем пожаловал. Коли нравится – дорогу к логову Лютобора показывает. А нет – в топях его путает да изводит вконец.
– А правду сказывают, Пахом, что, когда я от горячки чуть не помер, матушка моя Ольга Юрьевна к колдуну этому Лютобору пошла и душу у него для меня выкупила взамен той, что баечник высосал? И в тот же день я здоров стал, как огурчик в пупырышку?
Дядька дернулся, будто его стукнули, вспомнил про седло на сером, повернулся к коню и через плечо коротко бросил:
– Такого я не говорил.
– Пахом, Пахом, – похлопал его по плечу Андрей. – Хороший ты сказочник. А вот врун плохой. Давай так сделаем… Завтра поутру коня мне оседлай, пирогов в сумку сунь и попить чего на день. Дальше я сам разберусь. Страсть интересно, где ваш Лютобор души на продажу добывает. Ну, я к себе в светелку пошел. Чует мое сердце, праздника в честь возвращения сегодня не будет.

* * *

Затея Пахому не нравилась, однако до Большого Удрая Андрея он все-таки проводил. Привычка всегда быть рядом с воспитанником оказалась сильнее недовольства. Но страх перед бессмертным колдуном заставил дядьку остановиться на безопасном берегу.
– Не ходил бы ты туда, новик, – в последний раз попросил он. – Недоброе это место. Бесовское. От бесов добра людям не бывает. А ворону не понравишься – и вовсе утопит. Не ходи. Зачем тебе сдался этот Лютобор?
– Я же сказывал, Белый, – подобрал поводья Зверев. – Поблагодарить хочу. За исцеление.
– Так отблагодарила его ужо боярыня. Достойно отблагодарила, коли второй раз поехать не побоялась.
– Я лично желаю слова добрые сказать, Пахом. Нужно ведь благодарным быть к благодетелям, правда?
– Ну, коли слова лишь добрые сказать, то, авось, и обойдется, – перекрестил его дядька. – Ты токмо того… Колдуну ни в чем не перечь, не зли. И подарков не принимай. Крестик, крестик, смотри, чтобы на теле был. Он защитит. А лучше «Отче наш» тихонько читай все время. И коли ворон кружить будет, дорогу не укажет – ты за ним далеко не ходи, назад поворачивай.
– Не бойся, почитаю… – Андрей вскинул правую руку, чуть тряхнул ею, ощутив, как грузик кистеня занимает привычное место под локтем, и пнул серого пятками.
Заблудиться не давала полузаметенная цепочка следов, оставшаяся после боярыни, навещавшей вчера таинственного колдуна. По ней всадник и помчался широким шагом в глубь уснувшего на зиму болота, погоняя и погоняя скакуна. Если бы не толстый слой снега, в котором вязли тонкие ноги коня, Зверев, наверное, вовсе перешел бы в галоп.
Когда тропка поравнялась с утонувшими в сугробе кустами ежевики, следы внезапно оборвались, словно женщина вместе с мерином провалилась тут сквозь землю. Андрей натянул поводья, закрутился на месте, пытаясь найти разгадку столь странному исчезновению. Тут из-за кустарника выскользнула черная тень, пару раз громко хлопнула крыльями, коснулась березовой ветки – и оказалась черным, как березовый деготь, вороном.
– Привет, Харон крылатый, – кивнул ему Зверев. – Ну, если ты оттуда, то мне, стало быть, туда…
Он натянул левый повод и повернул к кустарнику. Ворон сзади возмущенно закаркал, сорвался с ветки, закружил над головой, но вскоре понял, что изменить ничего не сможет и умчался вперед.
За проходом, что обнаружился средь кустов, оборванная цепочка следов возникла снова. Андрей опять пустил скакуна широким шагом и вскоре выбрался на поросший древними дубами холм. Тропа вывела его аккурат к пещере, из-под потолка которой вился слабый серенький дымок. От входа в стороны тянулось еще несколько тропинок – ухоженных, утоптанных. Площадка перед логовом колдуна тоже была расчищена и старательно утрамбована.
– Вот и прибыли, приятель, – спешился новик, кинул поводья на густой кустарник слева от входа. – Если я не вернусь, можешь считать меня коммунистом. И выбираться, как получится.
Он проверил, как выходит из ножен клинок, и решительно откинул полог пещеры, пробираясь в обитель легендарного чародея. После третьего полога Андрей ступил на ступени лестницы, ведущей вниз, и замер, увидев светящийся в стене камень.
– Он, часом, не радиоактивный, старик?
– Ты чуешь в нем опасность? – Престарелый хозяин, что ворошил угли под вертелом, поднял голову и пожал плечами: – Не ведаю, о чем речь ведешь. Но вреда от марьина камня быть не может. Уж сколько лет под ним живу, ан недомоганий не чувствую. Да и гости мои от света его никогда не хворали.
– А лысеть никому из твоих гостей частых не случалось?
– Да пока боги миловали, – пригладил редкие седые волосики хозяин.
– Сам-то шевелюрой не блещешь.
– Ты доживи до моего, незваный гость, – погляжу, что на твоей голове останется. И уцелеет ли она сама.
Андрей еще раз недоверчиво глянул на блекло светящийся валун и решил не отступать. Была бы тут большая доза – ни колдун, ни боярыня по свету наверняка бы не разгуливали. А малую он тоже как-нибудь перетерпит.
– Чего жаришь, старик? – Зверев спустился в глубину колдовского логова. – Уж не некрещеных ли младенцев?
– Младенцев гости пока еще в уплату не приносили, – невозмутимо ответил хозяин. – А тебе они как, нравятся?
– Живыми и здоровыми.
– Так ведь и мне тоже, грубый, незваный гость. Оттого и чад своих смерды ко мне часто приводят. Ради исцеления.
– Да-да, я знаю, – кивнул Зверев, миновал идолов в конце лестницы и остановился возле очага. – Сам такой. Исцеленный.
– Коли так, то ты странно выражаешь благодарность, отрок. Тебе бы поклониться, слова ласковые молвить. А ты грубости всякие окрест раскидываешь. А ну, соберутся они да на тебя обратно рухнут?
– Благодарность? – У Зверева зачесались руки сцапать старика за бороду и хорошенько дернуть. Так, чтобы лбом об пол грянулся. – Благодарность? Ты хоть понимаешь, чего сделал, старый пень? Ты какого черта меня со своего тела выдернул и в это запихал? Или, думаешь, я не понял, что случилось?
– Разве ты веришь, что такое возможно, отрок?
– Я? – Новик горько рассмеялся. – После того, как из больничной койки попал в боярскую усадьбу? После того, как своими глазами видел рохлю и вживую рубился с вымершими триста лет назад крестоносцами? После того, как узнал, кто такие баечники, что такое «Пятый крест», почему граница сосен и дубрав по крестовому озеру проходит? После того, как слышал, что боярыня для своего сына у тебя душу новую купила, а тебе самому полторы тысячи лет как минимум? Ты знаешь – верю… – И Андрей вытянул саблю. – Я хочу домой, старик. Верни меня обратно.
– Обратно? Как это, отрок?
– Так же, как притащил сюда. Я хочу домой. К своей матери, к своему отцу, в свой дом!
– Если ты покинешь это тело, отрок, – старик снял с подставок вертел с зарумянившимся цыпленком, отнес к столу, – то плоть сия умрет, сгинет со света белого. А вместе с телом – и семя, что хранится в чреслах его. Прервется славный род боярский. Разве хорошо это, отрок? Ведомо мне, через тридцать лет сгинет Русь Великая, ляжет под копыта коней басурманских, наложницей сарацинской станет навеки. Немногие спасутся, речь и кровь русскую сохранят у брегов моря Ледовитого. Бояре Лисьины, по милости Сварога, средь родов этих окажутся. Нешто можно род их прерывать? Сгинет плоть, сгинет и семя, что она в себе носит – не станет той частички, что от прародителя нашего разошлась. Грех.
– Они все равно все умерли, старик! И новик этот, в теле которого я сижу, и бояре, и друзья, и враги. Нет никого! Четыреста лет уже прошло! Все! Косточки истлели, могилки заросли! Мой мир другой, мой мир – это мир будущего! И я хочу в него вернуться! Я хочу домой!
– А поесть не желаешь? – Разложив на столе несколько ломтей хлеба, колдун сел за стол, развязал мешочек с солью, пополам с перцем, смачно почмокал, предвкушая вкусную трапезу.
– Я хочу домой!
– Зачем тебе это, смертный? – удивленно воззрился на гостя старик. – Ведомо мне, откуда-то из близких мест тебя заклятие вытянуло, не с севера. Кем ты тут был, кем стать мог? Бродягой, побирушкой нищим, родства и веры не знающим. Мыкался бы вечно голодным, в лохмотьях, от предков доставшихся. Всякий сарацин порол бы тебя для развлечения али резал от скуки на кусочки. А коли довелось бы семью завести, детей родить – так ни часа без страха не провел бы, боясь, как бы не украли детей твоих, в рабство не продали, как бы сарацин знатный дочерей твоих в гарем не забрал, не надругался для потехи пустой, за море не продал бы…
– Что ты несешь, старик? – не понял Андрей. – Какие сарацины? Какие гаремы? Двадцать первый век наступил! Каменные дома, электричество, компьютеры, Интернет.
– Не знаю, о чем молвишь, отрок, – покачал головой колдун. – Но будущее ведомо мне достоверно, до самых дальних веков. Заклятием своим, через зеркало Велесово, в будущее не раз я заглядывал. Посему знаю я, что через полвека сгинет Русь моя, не останется о ней ни слова, ни памяти. Оттого и срок жизни я себе такой назначил: полста лет еще, и все. Вместе с Русью и я этот мир покину. Лгать мне про время, что через четыре века наступит, ни к чему. Знаю я его. Без голода у вас там ни дня единого не проходит. Почки еловые кушаете, лебеду да ботву от репы. Про мясо токмо от предков да от женщин продажных слышали. Надеваете, что после мертвых остается али сарацины богатые рабам своим бросят, а те побрезгуют.
– Проклятье! Да говорю тебе, упрямый старик, нет там никаких сарацин! Мясо мы каждый день трескаем пополам с сосисками! А одежды всякой у меня столько, что шкаф не закрывается, под диваном все забито, и еще на даче старье валяется! И дом у нас каменный, пятиэтажный, в нем квартира отдельная!
– Ты лжешь, отрок, – поморщился колдун. – Зачем? Зеркало Велеса никогда не ошибается, и я знаю все. Судьба твоя была вырасти рабом жалким – я же тебе имя и судьбу дал боярскую, почетную. Почто не радуешься счастью своему? Почто лжешь, рану в душе моей бередишь, почто обратно в рабство просишься? Ступай домой и благодари иноземных богов своих, что не разгневался я, не покарал тебя за дерзость дурную, не наградил тебя соразмерно словам твоим. Но не ради тебя милостив я ныне, а токмо ради тела твоего, семя в котором на будущее сохранить желаю! А теперь ступай. Ты мешаешь мне кушать.
– Я не спорить с тобой пришел! – Зверев махнул саблей, срубив угол стола. – Мне плевать, что ты думаешь обо мне, о прошлом и будущем. Просто верни меня домой!
– Это невозможно, неразумное чадо. – Колдун оторвал цыпленку лапу и принялся ее обгладывать. – Никак невозможно. Тебе придется остаться здесь.
– Как затащил сюда, старик, так и верни. – Новик положил саблю ему на плечо и чуть повернул, прижимая лезвие к шее. – Возвращай, или я снесу твою дурную голову. Или, думаешь, не смогу?
– Сможешь, – сглотнул волхв, но, скорее, не со страху, а просто проглатывая кусочек мяса. – От тебя пахнет кровью, отрок. Значит, ты уже убивал. Умеешь. Но если ты меня убьешь, кто вернет твою душу назад, в твое старое тело?
– А какой смысл тебя беречь, коли ты все равно не можешь этого сделать? Укорочу тебя на голову, да поищу другого чародея. Чай не один ты на свете!
– Хорошо, – кивнул Лютобор. – Я верну тебя в твой гнусный, позорный мир.
И он, не обращая внимания на царапающий шею клинок, продолжил трапезу.
– Точно? – не поверил столь быстрому и легкому результату Андрей. – Ты клянешься?
– Ты не знаешь моих богов, а я не признаю твоих. Как я могу поклясться, какими богами? Тебе придется поверить мне так.
– И когда ты это сделаешь? – Зверев убрал саблю.
– Мне нужно подумать, чадо. Составить зелье, найти нужные заклинания, определить порядок обряда. Поперва опробовать на куклах бездушных. Дней десять, мыслю, уйдет. А может, и более. Али менее.
– Так сколько? Когда ты вернешь меня домой?
– Ты заходи, отрок, – пригласил Андрея колдун. – Заходи. Как готов буду, узнаешь.
– Ладно, старик, – кивнул новик. – Зайду. Дней через пять. До того времени управишься?
– Заходи. Там видно будет.
Зверев опять кивнул и направился к лестнице. Когда он миновал идолов, Лютобор неожиданно окликнул:
– Так и уйдешь, смертный? Нешто попросить ничего у волхва вещего не хочешь?
– Ты меня домой отправь, колдун, – отмахнулся новик. – Остальное я и сам как-нибудь добуду.
– Так и не надо тебе ничего? Ни серебра казну не хочешь, ни любви девицы красной, ни силы великой? А хочешь властью одарю?
– Душу не продаю, колдун.
– А разве я у тебя душу прошу, чадо неразумное? Я ведь и так, по доброте своей одарить могу.
– Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.
– Это верно, – как-то странно закудахтал старик. – Но ведь я тебе не сыр предлагаю. Ты, вижу, воин, отрок. А хочешь, оружие твое заговорю так, что никому в руки даваться не станет – резаться будет, колоться, не слушаться. А к тебе, коли что, само возвернется?
– Так не бывает, – замедлил шаг Андрей.
– Прямо счас заговорю. Ты и убедишься.
– А взамен чего спросишь?
– Крови несколько капель спрошу. И то не себе. Для заговора. На тебя оружие заговаривать – от тебя и кровь нужна.
– За что же милость такая, колдун?
– Как же, чадо? Обиду, вижу, на меня держишь. Вот немного и откуплюсь.
– Долго это? – В душе Андрея боролись любопытство и недоверие. Да и предложение показалось заманчивым. Кто же откажется от «ручного» оружия?
– Что ты, чадо, дело несложное. Легко управлюсь. Токмо и ты не забывай: не колдун я. Волхв Сварога Великого, праотца всех людей русских. И именем Лютобора наречен. – Старик поднялся из-за стола, прошелся вдоль стены, постукивая пальцами по расставленным по углублениям кувшинам. Снял один, другой. – Иди сюда.
Андрей повел плечами. Спустился обратно, в логово чародея. Любопытство взяло верх над всеми прочими чувствами. При настоящем колдовстве он не присутствовал еще никогда.
– Воска пчелиного для огня, – негромко начал перечислять волхв, – жира медвежьего для силы, сала человеческого…
– Человеческого сала?! – вздрогнул Зверев.
– Его самого. – Старик крепко ухватил его за подбородок, поскреб краем ложки по носу, отер о край глиняной плошки, в которой уже лежали ломти крупянистого топленого сала и воска. – А теперь кровь. С языка нужна и с уха – коли хочешь, чтобы говорило оружие твое. Открой рот.
Андрей открыл, напрягся, ожидая боли. Но колдун кольнул его так стремительно, что паренек не успел испугаться. Лютобор стряхнул к другим ингредиентам каплю крови с языка, потом с уха, пошел к очагу и начал водить плошкой над углями.
– Чадо, в тот угол, к полке отойди. Трубка там стоять должна в палец толщиной, серебряная. Сюда неси, поставь на угол. Теперь пот… Подол рубахи подыми и снизу, от тела, нитку со шва одну выдерни. Исполнил? Нет, мне не давай. В трубку внутрь заложи, хвостик наружу выпусти и прижми краем к столу, чтобы нить внутри проходила… Ага… А другой кончик снаружи свесь. Так, теперича сюда глянь. Видишь, подтаивать все начинает и внутрь стекаться? Теперь мы плошку по кругу поводим, дабы перемешалось, да заговор тут как раз и наговорим. Силой медвежией, волей земной, словом Свароговым, кровью человеческой заклинаю тебя, сталь холодная. Быть тебе костью моей в сече жаркой, быть тебе ухом моим в сладком сне, быть тебе волей моей в руке чужой, быть тебе словом моим в тяжкий час. Дело мое лепко, слово мое крепко. Отныне и во веки веков… Дальше смотри.
Перемешав кровь, жир, воск и сало плавными круговыми движениями, чародей отступил к столу, поймал левой рукой хвостик нити. Удерживая его наверху, Лютобор опрокинул плошку и вылил содержимое в трубочку. Прижал палец к губам, давая знать, что говорить нельзя, и снова уселся перед цыпленком продолжать трапезу. Когда от птицы остались только косточки, а от хлеба и вовсе ничего, старик взял трубку, нажал пальцем внутрь – и на стол выскочила серая короткая свеча.
– Клади, чего заговорить хочешь, – предложил Лютобор.
Андрей мигом выдернул из ножен саблю, косарь, вытряхнул из рукава кистень. Чародей зажег от очага свечу, мимоходом зачерпнул с пола пыль, вернулся к столу:
– Заклинаю тебя силою земли, – сыпанул он пыль, – заклинаю тебя силою огня, – он провел сверху свечой, – заклинаю тебя силою ветра, – рукой он махнул на оружие, создавая движение воздуха, – заклинаю тебя силою воды, – колдун стряхнул несколько капель из стоящей на столе влажной деревянной миски. – Силой медвежией, волей земной, словом Свароговым, кровью человеческой заклинаем тебя, сталь холодная. Быть тебе костью моей в сече жаркой, быть тебе ухом моим в сладком сне, быть тебе волей моей в руке чужой, быть тебе словом моим в тяжкий час. Дело мое лепко, слово мое крепко. Отныне и во веки веков… – Чародей наклонил свечу, и растопившийся состав потек на лезвие сабли. Повторяя заклинание, Лютобор капнул немного на косарь, потом на кистень. Свечу решительно задул и метнул в очаг. – Все! Готово.
– И-и-и… Что теперь? – поинтересовался новик.
– Подожди. – Лютобор сгреб заговоренное оружие, поднялся наверх, вышел из пещеры. Вскоре вернулся уже с пустыми руками. – Ступай наверх и позови его. А я пока отвара нам заварю, для здоровья крепкого.
– А где звать? – не понял Андрей.
– Где хочешь. Я его наугад в стороны раскидал.
– Ну, ты… – возмутился Зверев, но ругань все же придержал, ринулся вверх по лестнице, выскочил на воздух.
Серый вопросительно всхрапнул, затоптался у кустов, дернул мордой поводья, запутавшиеся среди ломких прутьев.
– Потерпи маленько, – попросил его Андрей. – Куда же этот полоумный старик мое добро покидал?
Вокруг, не считая узких тропок, лежал глубокий рыхлый снег – не меньше, чем по колено, намело. А то и выше. Поди разыщи под ним тяжелую узкую саблю! Уж про кистень и говорить нечего.
– Ну, и чего теперь? – Он вздохнул. – Вот… блин горелый. Как он там говорил – позвать? Ладно, попробую. – Зверев опять вздохнул и, чувствуя себя полным идиотом, тихонько позвал: – Са-абля… Са-абля, ты где?
Неожиданно он услышал, как тихонько, словно где-то под одеялом, тренькнул камертон. Долго и протяжно: дзи-и-и-и-и-инь…
– Сабля? – Он повернул голову, ловя направление на звук. Пробежался несколько метров – и увидел в насте продолговатый след. Черпнул рукой возле одного края, нащупал рукоять, выхватил клинок и радостно засмеялся: – Так вот ты какая… Звонкая! – Тщательно вытер сталь о рукав, вогнал в ножны и вопросительно произнес: – Косарь? Косарь, отзовись!
Нож зазвучал низко, басовито, подобно тронутой кольцом тетиве. Новик крутанулся на месте, кинулся вверх по склону и через минуту уже держал оружие в руках.
– Обалдеть! Кистень… Кистень, ты где?
Голос кистеня оказался хриплым, как у утопленника. Но ничего, найти маленькую точечку на насте, в которую тот нырнул до самой земли, труда не составило. Андрей рассмеялся и побежал назад, в логово чародея:
– Получилось, старик! То есть, волхв Лютобор. Получилось!
– А как же иначе, – ответил хозяин. – И знай, что голоса оружия твоего никто, кроме тебя, не услышит. Ну, а как оно в руки не дается, я испытывать не берусь. На другом ком-нибудь пробуй. Иди сюда, отвара моего испей. Шафрана я не кладу, вкус непривычный, но силу напиток сей жилы тебе добавит.
– Надо же, звучат! – все еще не мог поверить Андрей. Он сбежал вниз, сел за стол рядом с чародеем, отхлебнул из глубокой деревянной пиалы кисло-сладкого напитка с брусничным запахом. – Жалко, лука я с собой не взял, его бы тоже заколдовать! А то в сече потеряется, потом и не найдешь. Иногда прятать в колчан некогда, уронить можно. Али ремни колчана кто срубит.
– Заговори, – предложил волхв. – Ты же видел, как это делается. И заговор слышал. Запомнил?
– Сам… – Андрей потер виски пальцами. Вроде ничего сложного в увиденном колдовстве не было.
– Я могу тебя и иными заговорами заговорить. От стрелы, от меча. Глаза научу отводить, стены любые проходить насквозь, запоры отворять, путы осыпать, дождь останавливать, бури-снегопады вызывать.
– Правда?
– Да.
– Надо же, – хмыкнул Зверев. – За что же это мне честь такая, Лютобор? Неужели совесть так мучит?
– Нет, чадо, не за совесть. За то могу наградить, что не боишься меня вовсе. Никакого страха не испытываешь. Невозможно научить знаниям тех, кто глаза от тебя прячет, за версту от холма сего трястись начинает, слова вымолвить не способен, а запрошенное получив – бежит без оглядки, аж дышать боится. Нельзя. А знания я великие накопил. Кому достанутся, как сгину в безвечности?
– Ах, вот оно что, – сообразил Андрей. – Ты хочешь взять меня в ученики? Не-ет, волхв, так дело не пойдет. Ты должен отправить меня домой, ты забыл? Ты мне это обещал! Через пять дней обещал!
– Я клялся попробовать. А получится, нет – не ведаю. Да и то сказать, сколько времени уйдет, пока нужного добьюсь… Кто знает? Покамест расскажу тебе, что значат знаки тайные и явные, на воде, на земле, на огне и в небе. Поведаю, как и на что травы разные влияют, чем в обрядах чародейских помочь могут. Какие заклинания ради чего творить надобно, к каким богам и духам за помощью обращаться. Зная все это, ты и сам путь назад сыскать сможешь. Опять же меня проверишь, искренне я тебе вернуться помогаю али обманываю? Так ведь, чадо?
– В общем, наверно – да, – признал Зверев.
– Хотя, конечно, не ведаю, отчего ты в нищету и мрак так возвернуться стараешься, – вздохнул старик. – Ну, да дело твое. Хоть что-то, ко мне от предков пришедшее, сохранить смогу, и то ладно. Так ты согласен?
– Можно попробовать… Но ведь я не смогу к тебе каждый день приезжать! Мне и с Пахомом тренироваться надо, и отец меня делами своими занимает, да и вообще хлопот хватает. Не школьник все же.
– А ты как часик свободный выдастся, так и приезжай, – кивнул чародей. – Думай: а вдруг нашел-таки волхв путь какой хитрый восвояси, лаз в дом прежний? Узнать надобно. На коня – да и сюда торопись… Одно спросишь, другое узнаешь.
Лютобор опять закудахтал.
– Коли так… – Андрей пожал плечами. – В принципе, я не против. Можно попробовать. Ну, а сейчас я, наверное, поскачу. Вдруг меня в усадьбе хватились?
– Зачем скакать? И так проведать несложно. Помнишь, я обещался тебя научить, как сквозь стены проходить надобно? Так это ведь не только через стены, но и через расстояние проходить можно. Не телом, правда, душою своей только. Но ведь и этого часто хватает. Допивай отвар мой, да и начнем…

Суриковская топь

Обоз вернулся на пятый день. Видать, без хозяйского пригляда холопы не особо торопились – тем паче что в обозе и припасов, и вина для путников хватало. Усадьба встретила победителей радостью, в трапезной накрыли первый, поспешный стол – пока баня протапливается. Вот только хозяйки в этот раз за столом не оказалось, место слева от боярина пустовало.
Часа два, пока вернувшиеся воины пировали, Андрей молчал, выслушивая их хвастовство и похвалы хозяевам. А когда холопы ушли мыться и он остался наедине с боярином, спросил:
– Что с матушкой, отец? Уж не захворала ли она?
– Она грязна! – хлопнул Василий Ярославович ладонью по столу. – Сам ее не касаюсь, и на свет честным людям показываться запретил! Ты знаешь, что она сотворила? Она ходила на поклон к колдуну из Козютина болота! Она отринула Бога и поклонилась бесовской силе! В монастырь, в монастырь отдам – грехи замаливать!
– Как я слышал, она желала лишь вылечиться от бесплодия, отец. Хотела родить тебе детей, а мне братьев.
– Но ведь не такой ценой! Не изменой Господу нашему, Исусу Христу! – Боярин истово перекрестился несколько раз на висящую в красном углу икону.
– Можно, я расскажу тебе одну старую легенду, отец? – вместо того, чтобы затевать спор, предложил Андрей.
– Легенду? – хмыкнул Лисьин. – Развелось сказочников. Пахом, что ли, научил? Ну, давай, сказывай.
– В давние, давние годы, отец, – начал Зверев, – жил недалече от Великих Лук один кузнец. Был он мастеровым, рукастым и очень благочестивым. Господа истинного тогда не знали, идолам молились. Вот и поставил кузнец в честь Белбога и Чернобога два идола: белый и черный. Всякий раз перед началом работы мастер кланялся обоим, просил подмоги, а в положенные сроки и требы обоим клал. Шли годы. Состарился кузнец, покинул этот мир, оставив кузню сыну. А тот оказался далеко не столь мудр, как отец. Почел постыдным для себя, человека Огня и Железа, кланяться какому-то Чернобогу. И не просто без жертв и молитв черный идол оставил, а каждый раз, начиная работу и помолившись Белбогу, плевался в сторону другого истукана.
В один из дней зашел в кузню молодой паренек. Крепкий, разумный. Попросился в подмастерья. Учиться начал старательно и вскорости сравнялся в мастерстве с хозяином. Нарадоваться тот не мог на понятливого парнишку, привык к нему, стал подолгу оставлять кузницу на своего помощника. В один такой день подкатил к кузне возок со старенькой боярыней. Кони у нее расковались. Подмастерье подковал скакунов да между делом предложил боярыне перековать ее на молодую. Кому старость в радость?
Согласилась боярыня. Завел ее подмастерье в кузницу, растопил пожарче горн, ухватил старуху клещами и сунул в огонь. После окунул в молоко, ударил молотом – осыпалась угольная корка, и показалась из-под нее молоденькая красотка. Наспех оделась, кинула кузнецу серебра, сколько с собой было, выбежала вон, накричала на остолбеневших холопов и унеслась со двора. В тот же день исчез и подмастерье. Искал его кузнец, искал, да ничего не выискал. А тут на том же возке подъезжает помолодевшая боярыня со стариком мужем да сказывает: «На что мне, молодой, эта развалина?! Перекуй и его на молодого, кузнец-молодец!».
Изумился кузнец рассказу боярыни, но виду не подал – нельзя же показать, что подмастерье больше его, мастера, в кузнечном деле умеет. Растопил, по-рассказанному, горн сколько мог жарко, ухватил старика щипцами, да в огонь! Вытянул головню, сунул в молоко, ударил молотом – головня угольями и рассыпалась.
Боярыня в крик: среди бела дня мужа извели! Холопы хвать кузнеца да потащили на суд княжий. А, знамо дело, с душегубами разговор короткий… Тащат его, а навстречу кузнецов подмастерье скачет.
В черном дорогом кафтане, на черном огнегривом скакуне, из ноздрей искры сыплются да дым идет. «Что, – говорит, – кузнец, тяжко тебе? Видать, не сможешь более на меня злобой плеваться?» А Белбог за него так и не вступился.
Такова мудрость наших предков, отец. Невозможно возвысить своего бога, унижая других.
– Ты ведь тоже бегаешь к Лютобору, Андрейка, – понял боярин. – К колдуну проклятому!
– А знаешь, когда он мне эту сказку поведал? Когда я его спросил, как от рохли в подвале избавиться. Лютобор посоветовал у нас в храме под горой святой воды набрать да с молитвою подвал и опрыскать. И свечу блаженному какому-нибудь зажечь.
– Лютобор? Святую воду в храме? – не поверил своим ушам Василий Ярославович.
– Да, отец. Он сказал, если православные отцы не признают его, это еще не значит, что он не признает православия.
– Истинны ли слова твои, отрок?
– Вот те крест, – осенил себя знамением Андрей. – Он веру истинную уважает и чтит, хотя сам к кресту и не подходит.
На самом деле старый волхв говорил немного иначе. Он объяснял, что сила богов – в молитвах, к ним обращенных. С каждой молитвой человек отдает богу частицу своей души, своей внутренней силы – и эта сила защищает верующих, когда те обращаются к небесам уже за помощью. Почему бы и не воспользоваться молитвой, обрядом, водой нового бога, раз уж он набрал на здешней земле немалую силу?
Но Зверев считал, что самую суть объяснения он передал верно. Лютобор не любил христианскую веру. Но враждовать с ней колдун не собирался.
– Выжечь гнездо это сатанинское надобно, – крепко сжал кулак боярин. – Холопы вернулись, сил в достатке. Выжечь, дабы и следа никакого не осталось!
– Разве тебе не говорили, отец, что именно Лютобор исцелил меня, пока ты ходил на службу государеву? – повысил голос Зверев, испугавшись за наставника. – Разве плохо, что род он наш спасти желает, мать от бесплодия вылечил? Так ли за дела добрые платить положено?
– Он опозорил супружницу мою, Андрей! – рявкнул боярин. – Он ее сатанинской силой исцелял, а я лишь от Бога истинного благость принимать намерен! Душа моя принадлежит Господу нашему, Исусу Христу, слово – государю русскому, живот – земле отчей! Не желаю колдовством черным род свой марать, и вам… – вытянул он руку к Андрею, – и вам не позволю!
– Разве ты Бог, отец, чтобы отделять заблудших от оступившихся, верующих от грешников? Гордыня это, отец, грех страшный!
– Уж не ты ли судить меня намерен, недоросль?!
– К Богу за ответом обратись, к Богу! – Андрей старательно бил в одну и ту же точку: переводил мысли боярина с самосуда на суд высших сил. – Отвези нас с матерью в храм православный. Дай исповедаться, к причастию подойти, службу отстоять. Коли Бог нас с матерью примет, из храма мы очищенными выйдем. Нет – сгорим там, как силе бесовской и положено. Суду Божьему ты поверишь, отец? Поверишь или нет? Или себя выше Господа ставишь?
– Ты как с отцом разговариваешь, юнец?! – поднялся во весь рост со своего кресла боярин Василий Ярославович. – В этом доме я хозяин! Мое слово, моя воля решать, кто виноват, а кто честен, кого карать, кого миловать!
– Твоя воля, отец, – пригасил голос Зверев, понимая, что здесь – не дома. Здесь за ослушание в лучшем случае кнута на конюшне отмерить могут. А в худшем… Отец над детьми во всем властен. – Пусть твоя. Но ты, отец, без зазрения совести со схизматиками обнимаешься, что душу за золото продают, что Христа давно отринули и Мамоне со всей искренностью поклоняются. А старца, что веру хранит старую, дохристовую, в которой деды наши росли, ты огню хочешь предать? Может, ты мне запретишь благодарность за жизнь ему выразить? Может, мне не нужно могил предков наших чтить и навещать? Родителей наших?
– Этим речам ты тоже научился у болотного мудреца? – повернул к нему голову боярин.
– Разве схизматик тебе дороже того, кто прадеда нашего на сечу благословлял, обереги для него делал? Разве Лютобор – чужак на нашей земле? Разве он рубил Пятый крест? Ответь, отец, в чем вина этого старца пред тобой? В чем? Ты – владыка в своем поместье, отец. Так ответь, как судья честный, в чем провинился пред тобой старик, что половину смердов твоих хоть раз, да исцелял от лихоманок, от смерти коровьей, трясучек разных? Он ли виноват, что к нему, а не к монахам, с немочью идут? Он ли виноват, что исцеляет?
– Ну, хватит, заступничек! – опять стукнул по столу боярин. – Ладно, быть по сему. Проверим, какова его сила. В земле она, в воде али в хитростях бесовских. Коли прав ты и не чужд Лютобор креста святого – прощу беготню твою в чертово логово. Ну, а коли лжешь, нутро бесовское прикрывая… Тогда Бог тебе судья, и пламя его – твоя кара. Вознесенский собор судить вас станет, под его сводами очищение примете. А сбежать попытаешься… Отрекусь! Хоть ты и чадо мое единственное, все едино отрекусь! Послезавтра на подворье городское поедем. А до того часа из усадьбы выходить не смей!

* * *

В Великие Луки дворня за сутки собрала довольно крупный обоз: с полтора десятка саней и семь телег, нагруженных мешками с зерном, репой, капустой, разрубленными вдоль – «полтями» – тушами баранов, быков и коров, горшками с тушеной свининой, гусиным жиром и коровьим маслом. То ли боярин решил воспользоваться оказией, то ли, наоборот, собирался в город давно, а предложение сына совпало с его планами. Для боярыни, как ни злился муж на ее выходку, заложили сани отдельные, с широким облучком, мягким кожаным сиденьем, откидным верхом и двойным медвежьим пологом.
Выехали еще затемно, все тем же путем: по узенькой Окнице на немногим более широкую Линницу, по ней – до Удрая. Через пять верст река вывела обоз к Пуповскому шляху. Сани и телеги тяжело выбрались на берег – холопам, сопровождавшим боярина, даже пришлось спешиться и подталкивать возки. Дальше, по накатанному тракту, дело пошло веселее. Лошади разогнались до скорости усталого пешехода, да так этот темп и держали.
Отдыха Василий Ярославович не давал – ни одного привала за все время. Почему – Андрей понял лишь тогда, когда впереди, над краем дороги, появилось золотое сияние. Начало смеркаться, а значит, задержись они в пути хоть на полчаса, засветло в город уже бы не успели. Впрочем, имелось еще одно обстоятельство, о котором Зверев узнал позднее. А пока боярин послал вперед холопа упредить о своем приезде приказчика на подворье. Возчики тоже тряхнули вожжами, погоняя лошадей. Ночевать в лесу селянам было не привыкать, но делать это перед воротами Великих Лук только из-за того, что на несколько минут опоздали, никому не хотелось.
Дриссу старинный город на Ловати превосходил размерами раза в четыре. Палисады начинались чуть ли не за версту от городских стен. Правда, походили они более всего на дачные участки: простенькая изгородь в несколько кольев, небольшое строеньице с жердяными стенами, грядки, плодовые деревья. Какие – без листвы не угадаешь. Ближе к Лукам строения стали внушительнее: мощный частокол, крупные дома с печными трубами, солидные амбары и хлева с мычащими коровами. Это были постоялые дворы: как раз для тех, кто не успел до закрытия ворот или вовсе в город заезжать не собирается. Платить ведь за въезд положено. Коли нужды нет – зачем тратиться?
Вскоре они миновали первые ворота – простенькие, сделанные в обычном частоколе, за которым вольготно раскинулись избы с огородами, хлевами и амбарами. Видать, в городе кому-то места не хватило, вот снаружи и построились. Жить не так спокойно – зато просторно. Метров через двести за частоколом поднимался земляной вал. Без крепостных стен – но с тыном.
Вот так и растут города русские. Сперва крепость. Потом в ней тесно становится, появляются посады, становятся многочисленными, обносятся стеной. Возрастает число жителей – увеличивается в размерах стена. Дабы не просто от зверья да шайки разбойничьей уберечься, а и осаду пересидеть можно было. А как тесно за валом становится – опять кто-то избу за стеной ставит, к нему другие новоселы пристраиваются, и появляется вокруг выселок первый простенький частокол. От зверья да татей всяких, что человека беззащитного ограбить всегда готовы. Получается «матрешка». Чтобы такую твердыню покорить, одну за другой три-четыре стены одолеть надо. И каждая – выше и прочнее предыдущей.
В земляном валу дежурила стража в броне, с копьями в руках и топорами за поясом. Однако, к удивлению Зверева, платы с них не спросили. Даже поклонилась стража боярину.
– На подворье еду, – тем не менее сообщил воинам Лисьин.
За воротами обоз повернул вправо вдоль сплошной череды дворов. Первые ворота, вторые, пятые… Шестые оказались распахнуты настежь, и перед ними, склонив головы, стояли в простых полотняных рубахах чернобородый мужичок и женщина в темно-синем повойнике, с ковшом в руках.
– Оденься, Афанасий, не мерзни, – кивнул ему боярин. – И так верю, не воруешь добра моего.
– Испей с дороги, отец родной… – потрусила к седлу женщина.
– Благодарствую, хозяюшка. – Василий Ярославович принял корец, осушил его крупными глотками, крякнул, словно вместо сбитня ему поднесли стопку водки, вернул. – Литургия была сегодня в соборе Вознесенском?
– А как же, батюшка. Каженный день там…
– Афанасий, – не дослушал ее боярин. – Обоз с добром заведи, лошадей распряги, добро… Ну, сам знаешь. Я с холопами часа через два вернусь. Никита, за мной поворачивай.
Никита сидел на облучке у боярыни. Он кивнул и щелкнул в воздухе кнутом, стараясь поспеть за сорвавшимися с места всадниками. Десять холопов и возок промчались по совсем уже темным улицам, миновали два перекрестка и остановились перед белоснежным каменным храмом, величественным и строгим, с огромным золотым куполом и колокольней, также увенчанной золоченым шатром. Лисьин закрепил повод на коновязи, отпустил подпругу скакуна, потом, придерживая саблю, взбежал по ступеням лестницы, скинул шапку, оставшись в одной тафье, поклонился. Вошел внутрь. Холопы побежали следом. Только Андрей задержался – откинул запорошенный снегом полог, помог боярыне выбраться из глубоких саней.
Когда они вошли в храм, Василий Ярославович о чем-то договаривался с батюшкой. В храме было сумрачно. У икон, на широких канделябрах, догорали последние свечи, пахло воском, ладаном и серой.
«Серный дым – лучшее зелье от любой нежити, – вспомнил Зверев уроки Лютобора. – Если бы люди могли жечь серу постоянно, волхвам было бы нечего делать. Увы, когда рассеивается дым, нежить возвращается».
– Сюда, – махнул рукой боярин.
Холопы, Андрей и боярыня подошли, встали полукругом напротив алтаря. Священник куда-то ушел и вскоре вернулся в шитой золотом фелони. Следом шел помощник с кадилом в руке. Зверев, оглядываясь, поднял глаза – и замер от неожиданности, встретившись взглядом с Богом. Именно такое впечатление производило суровое лицо, нарисованное изнутри на куполе собора. Осиянное нимбом, сухое, как у каторжанина, оно пронзало стоящего на каменном полу новика суровым взглядом, точно вопрошало: достоин ли ты жить на этой земле?
Священник рассказывал что-то о грехах чревоугодия, лени, блуда, богохульства и еще многих других, просил за них прощения, крестился, клал поклоны. Холопы и их хозяева внимали, тоже крестились и кланялись. Наконец служба закончилась, батюшка отошел в сторонку, встал, опустив голову и перебирая четки. Боярин Лисьин шагнул вперед, поклонился, осенил себя знамением:
– Простите, други, коли согрешил в чем-то.
Приблизился к батюшке, и они зашептались. Длилось это минуты две, затем священник накрыл Василия Ярославовича какой-то тряпочкой, перекрестил. Боярин отступил к холопам, и Андрей понял, что настала его очередь – очередь сына.
Зверев, стараясь выглядеть спокойно, подошел к священнику, остановился. Умом он понимал, что Лютобор никогда не пытался противопоставить его церкви, что опасности для него здесь нет, но все равно нервничал. Спохватившись, Андрей повернулся к остальной боярской свите, поклонился:
– Простите, други, коли согрешил в чем-то, – перекрестился, вернулся на место.
– Грешен ли ты в чем-нибудь, сын мой, мучит ли тебя совесть, спокойна ли твоя душа? – ласково спросил батюшка.
– Я… Я люблю поесть, я ленив…
– Повторять те грехи, что я отпустил общей молитвой, ни к чему, сын мой. Есть что-то такое, о чем я не говорил?
– Есть, батюшка, – вздохнув, кивнул Андрей. – Я общаюсь с язычником. Он признает православие, но не желает становиться христианином. Он совершает старые обряды.
– Это большая беда, сын мой, большая беда, – покачал головой священник. – Большая беда для твоего знакомца. Отказываясь от лона церкви, он губит свою бессмертную душу. Но крепка ли твоя вера? – вдруг встревожился он. – Язычник пытался отринуть тебя от истиной веры?
– Нет, – покачал головой Зверев. – Он даже приветствовал мою веру и настаивал, чтобы я посещал храмы и совершал все обряды.
Это было истинной правдой. Лютобор говорил, что у внуков Сварога много богов. Скотий бог Велес, бог справедливости Белбог, богиня земли Триглава, Среча – богиня ночи, Перун-громовержец, Мара, Ладо, Хорс, Макошь, Ния, Похвист, Стрибог, Стратим. Не будет ничего страшного, если человек начнет отдавать положенные требы не только этим богам, но и еще одному, пусть и иноземному. Раз этот бог набрал такую силу, глупо отвергать его покровительство.
– И он язычник? – усомнился священник. – Ты должен убедить его спасти свою душу, сын мой, обратиться к истинной вере, принять крещение. Это твой долг перед Всевышним и твоим знакомцем, сын мой. Ты понял меня?
– Да, батюшка.
– Ты хочешь признаться в чем-нибудь еще?
– Еще? – Андрей задумался. – Я ни разу не соблюдал пост во время похода на ливонский орден.
– Господь дозволяет отступаться от поста тем, кто в пути, либо в ратном походе, сын мой. Не беспокойся об этом прегрешении. Что-нибудь еще?
– Вроде больше нет, – пожал плечами новик.
– Ты был в походе, сын мой. Не довелось ли тебе проливать крови?
– А-а, было дело. В замке там человек шесть-семь мочканул… – Андрей осекся, не понимая, откуда на его губах взялось это похабное слово, и осторожно закончил: – Но они были схизматиками, святой отец. Не христианами.
– То, что они отринули веру и имя Христа, еще не лишило их бессмертных душ, сын мой! – сурово отрезал священник. – И грех смертоубийства надобно отпустить тебе особо! Ты должен будешь дважды прочитать молитвы за упокой души каждого из убиенных, сын мой. Быть может, Господь смилуется и все-таки не допустит этим несчастным гореть в геенне огненной. Ты понял меня, сын мой?
– Да, батюшка.
– Тогда… – на голову Зверева легла тряпица, – отпускаю тебе грехи твои…
Вслед за Андреем на исповедь сходила боярыня, следом еще четверо из десятка холопов. Когда о прегрешениях рассказали все, священник ушел за алтарь, вернулся и начал новую службу. Оставалось уже совсем немного – если здешний обряд не отличался от того, которого придерживались святые отцы в храме у Крестового озера.
И действительно, вскоре второй священник принес чашу с причастием. Кровь и плоть Христова, кагор и облатки.
– Не ел ли ты сегодня, сын мой? – спросил боярина, первым подошедшего к причастию, святой отец.
– Нет, что ты, батюшка. И из людей моих никто сегодня кусочка во рту не держал.
Это предупреждение заметно ускорило обряд. Больше батюшка никого ни о чем не спросил. А может, он тоже устал и решил поторопиться.
Когда люди вышли на воздух, Великие Луки уже погрузились в глубокий мрак.
– Рыкень, моего коня в поводу отведи, – распорядился боярин. – Еще налетишь на что-нибудь в темноте. Жалко, факела взять не догадался… Я пешим пройду. Надеюсь, Афанасий стол нам накрыл достойный. Ныне вечерять каждому за двоих хочется.
– На меня епитимью наложили, – тихо сообщила, спускаясь по ступенькам, женщина. – Две недели поста. Но не строгого, только мяса не есть.
– Это что, – так же негромко ответил Андрей. – А мне батюшка указал Лютобора уговорить крещение принять. Его уговоришь, как же. В филина превратит.
– Ну, и слава Богу. – Василий Ярославович остановился, широко перекрестился. – Камень с души долой. А ты верно сказываешь, сын?
– Батюшка сказал, душу он погубит, коли веру христианскую не примет.
– Это верно, погубит, – согласился боярин, еще раз осенил себя знамением и надел шапку. – Ну, значит, так тому и быть. Все в руках Господних, все по его воле творится. Значит, так ему угодно. Даже колдун может оказаться лишь орудием в руках Всевышнего. Никита, супругу мою с осторожностью вези! Да не гони, а за уздцы рысака возьми, за уздцы.
Андрей понял, что жена заботит боярина Лисьина куда больше, чем сын. Но это, наверное, было даже лучше.

* * *

– Долго спишь, петухи давно пропели…
Спросонок Звереву показалось, что он уже вернулся домой, в будущее. Тесная жесткая постель, низкий потолок, крохотная комнатушка. Папины глаза…
Но уже через миг он различил окладистую бороду и тафью на гладко бритой голове, шитую серебром ферязь.
– Поднимайся. Знаю, поздно вчера легли, но дел больно много. И тебе сказать надобно немало, показать. Новик ты ныне, и спрос с тебя иной. Опять же, подарок тебе сделать хочу.
– Какой? – насторожился Андрей. Прошлый подарок от здешнего отца оказался, прямо скажем, неожиданным.
– Узнаешь. Идем!
Вслед за боярином Зверев вышел из дома и вздрогнул от морозного зимнего воздуха. День еще только-только начинался, и обещанные петухи, скорее всего, еще не успели продрать глаза. Двор, который вчера впотьмах разглядеть не удалось, был, естественно, намного теснее усадьбы. Где-то метров тридцать в длину и пятнадцать в ширину. Плюс амбары и дом, что стояли по разные стороны двора. Несчастным коням места под навесом не хватило, и они теснились с торбами на мордах между камнеметами, коих тут имелось два. От улицы подворье боярина Лисьина отделялось частоколом, с другой стороны оно примыкало к городской стене. Точнее, к земляному валу. Это давало изрядные преимущества: изнутри в стене имелись полости, которые явно использовались, ибо были зашиты досками и закрывались дверями.
– Давай сразу глянем, дабы опосля времени не терять…
Со двора на стену вела лестница. Мужчины поднялись на пятнадцатиметровую высоту. Василий Ярославович тут же двинулся к невысокой шестигранной рубленой башне, размером с пятистенок, выпирающей немного вперед из вала, Андрей оглянулся на просыпающийся город.
Отсюда, с высоты, люди сильно напоминали пчел. Великие Луки были точно улей: огромное количество прямоугольных сот, и в каждой кто-то шевелился, бегал, что-то делал. Над всем этим, словно гигантская матка, возвышалась черная от времени цитадель, украшенная пятью башнями с зелеными остроконечными шатрами.
– Каждый раз, как приезжать будешь, башню нашу проверяй, – вернул его к действительности отец. – Чтобы венцы не подгнивали, помосты для стрелков целы были, бойницы крепки. Бойницы – самое пакостное место. Вода в дождь заливает, они и гниют. И шатры проверяй. Чуть где капать начнет, крышу сразу латай, не тяни. Станет на доски затекать – они погниют, потом намаешься.
– Я намаюсь? – уточнил сонный Зверев.
– Ты, я – какая разница? – отмахнулся боярин. – Эту башню все едино нам вместе защищать.
– Эту башню? – не понял Андрей. – Как, когда? А усадьба?
– Усадьба, сын, – вздохнул Василий Ярославович, – токмо от набегов быстрых отбиваться пригодна. Когда ворог слаб – и усадьба для него орешком крепким кажется, а уж к твердыням он и не подступается вовсе. Но коли война настоящая придет, усадьбу бросить придется да с дворней и холопами сюда перебираться, на подворье. Город защищать и себя вместе с ним. И с землями окрестными. По разряду, эту вот башню мы, бояре Лисьины, обороняем. И в порядке ее тоже мы держим. А рядом с нами кожевенная слобода стену защищает. Ты смотри, смотри. Самострелы у меня всегда тряпицей промасленной обернуты. Ты тоже поглядывай, не ленись. Вода что угодно в несколько месяцев истребить может. Посему каждый раз, как сюда, в Луки Великие, приезжать будешь, проверяй все до бревнышка! Поправить сразу куда проще, нежели опосля починкой заниматься. Та-ак, вроде ныне без хлопот обойдемся. Тогда в детинец поскакали.
Зверев выглянул через бойницу тына наружу. Внешняя стена показалась ему раза в полтора выше, чем изнутри крепости. Хотя, наверное, так и было. Землю для вала, скорее всего, брали спереди, одновременно копая ров. Он и был той самой гладкой снежной полосой, которую Андрей поначалу принял за сектор обстрела. А это всего лишь лед…
Домики с огородами, что раскинулись от стены до наружного частокола, в улей пока еще не смыкались, напоминая обычную большую деревню – там во дворах даже имелось место для грядок. Увы, в случае опасности дома эти, скорее всего, будут сожжены самими горожанами – чтобы атакующий враг не использовал их как укрытия. А бездомные обитатели перейдут сюда, внутрь более тесного, но зато защищенного города.
Новик отступил, побежал по лестнице за отцом. Внизу, во дворе, их ждали оседланные лошади, в том числе две вьючные. Андрей удивился тому, что холопов с собой боярин не взял, но вслух ничего не сказал. Поднялся в седло, прихватил повод заводных и вслед за Василием Ярославовичем выехал со двора.
У ворот цитадели стража играла в кости, приставив рогатины к распахнутым створкам. С подозрением оглядывая редких путников, идущих или едущих к воротам, поперек прохода прогуливался только один ратник, но и он никак не попытался остановить боярина с сыном или спросить с них какую-то плату.
Внутри крепость Великих Лук оказалась такой же тесной, как и Себеж. Те же узкие проходы, те же высокие срубы, многие даже без окон. Василий Ярославович спешился возле одного из них, открыл ворота, завел лошадь внутрь. Андрей, спрыгнув, провел под низкий потолок остальных.
Судя по яслям, место это и вправду предназначалось для скакунов. С другой стороны – вдоль всех стен шли широкие полки, заставленные какими-то коробами, заваленные мешками. Зверев, отпустив подпруги, приоткрыл крышку одного из сундуков и увидел поблескивающие маслом длинные копейные наконечники.
– Ворота затвори, – попросил боярин, раскрывая сумки. Он извлек пять пучков стрел, положил на полку, достал несколько мечей, уже натертых жиром, кинул туда же.
– Это что, склад или конюшня? – задвинув засов, поинтересовался Зверев.
– Конюшня. И полати для кожевенников. Коли наружный город падет, мы с ними сюда отступим. Слободских внизу расположим, сами наверху сядем. Ну, а пока добро всякое лежит. И на черный день, и так, коли что не срочно надобно. На подворье тесно больно, всего не сложишь. А теперь сюда смотри, сын. Смотри и запоминай…
Василий Ярославович поманил его за собой, указал на столб, подпирающий полати:
– Вот здесь, на глубине трех локтей, казна наша родовая зарыта. Горшок золота мы с дедом три десятка лет тому опустили. Коли беда случится изрядная: усадьба сгорит, холопы погибнут, мор какой среди смердов пройдет али разорение землям сильное, – можешь достать да деду слово доброе сказать. Хватит, чтобы заново отстроиться, холопов в закуп взять, смердов приманить. Не дать угаснуть роду нашему. Ну, а коли сам разбогатеешь, то и ты лепту свою внеси. Не дай Бог, конечно, но потомкам нашим может и понадобиться. Место тут надежное. Пока время мирное, оно и под замком, и под присмотром. А сгорит крепость – все едино казна под углями останется. Запомнил, новик? Коли со мной случится что, ты главой рода станешь, тебе за все отвечать.
– Понял, отец, – вздохнул Андрей. – Коли доведется, сделаю, что смогу.
– Я тоже надеюсь, что не доведется, – кивнул боярин. Он сграбастал в охапку пучки стрел, дошел до лестницы и поднялся наверх.
Второй этаж был разделен на две примерно равные части. Слева за дверьми скрывалась пара светелок, остальное место занимали полати со всякого рода тюками, мешками, крынками, древками для копий, пучками стрел. Принесенные припасы Василий Ярославович добавил к прочим, пошевелил мешки:
– Вроде сухо. Не загниют. – Он двинулся по лестнице еще выше. Там находился уже чердак, пол которого закрывал толстый слой сушеной мяты.
«Мята – от мышей. Запах резкий, грызунам не нравится», – вспомнил Андрей.
Под крышей на стропилах висели на коротких шнурках связки вяленого мяса и рыбы. Продукт практически вечный, если не отсыреет.
– Коли беда, месяцок отсидимся. А, сын? – Боярин прошелся по чердаку, прощупывая доски потолка.
– Да тут и на год хватит!
– Это коли без холопов, Андрюша. А с людьми да ратниками слободскими припасы быстро уйдут. Ну да, коли о войне возможной слух пойдет, мы сюда из амбаров еще добра подвезем. С голоду не помрем, не дождутся. Вроде нормально тут все, не пропадает. Афанасий молодец, приглядывает. Он приказчик добрый, не то что ярыга этот беглый. Но хозяйский догляд тоже завсегда нужен. Да, сын?
– Конечно, – не стал спорить Зверев. Теперь он начал понимать, отчего с боярина Лисьина нигде не спрашивают платы. Судя по всему, у него на шее висел изрядный хомут по подготовке города к обороне. Во всяком случае, на своем участке. Требовать с него после этого копеечную плату за въезд и выезд – уже перебор.
– Ну, а коли так, то поехали, тебе подарок сделаем. Небось, заждался уже?
Заперев убежище, отец с сыном на рысях промчались через двое ворот – сперва самой крепости, а потом через городские Литовские ворота, – проскакали немного по извивающейся меж домов дороге, пока Василий Ярославович не спрыгнул с седла возле широкого навеса, наполовину обнесенного стеной. В дальнем углу навеса, из которого наверх поднималась красная кирпичная труба, возились с черными от сажи мешками хозяин и пара мальчишек.
– Пойдем, сынок, пока мастер делом не занялся. А то как бы не оглохнуть.
Под навесом, у коновязи, фыркали две лошадки. Дальше шел длинный дощатый верстак, на котором в беспорядке лежали клещи, ножи, молотки, кольчуги, куски сабель и кос, железные лемехи и толстые запорные полосы с вырезами для замочных петель. На стене, на деревянных перекладинах, висело кое-что и более занятное: панцири из сверкающих стальных дисков, кольчуги из крупных петель, кольчуги со вплетенными пластинами и даже цельные кирасы, задние и передние половины которых соединялись ремнями.
– Здрав будь, Степан, Федотов сын! – громко окликнул боярин колдующего возле горна кузнеца, одетого, несмотря на мороз, лишь в кожаный передник на голый торс. Ниже, правда, на мастере были кожаные же брюки.
– И тебе здравия желаю, Василий Ярославович! – оглянулся чернобровый паренек, пригладил рыжие вихры. – С чем пожаловал? Меня чем одарить желаешь али с меня чего получить замыслил?
– И то, и другое, Степан.
Из чересседельной сумки боярин достал сверток, кинул на верстак. Козья шкура разошлась, в стороны рассыпались широкие тяжелые мечи и трехгранные ножи, взятые в ливонском замке.
– Ой, старье-то какое, Василий Ярославович!
– Нешто тебе кто когда новое чего приносит, Степан? Только старое да ломаное и несут. На то ты и кузнец – из старья новое делать.
– Андрюшка, погуляй маненько. Отдохнуть можешь, пока мы с гостем дорогим уговариваемся.
Зверев вздрогнул, однако увидел накинувшего шубейку мальца и успокоился, поняв, что мастер обращался к мальчишке.
– Дело у меня к тебе простое, Степан, – зевнул боярин. – Сын у меня подрос. Новик. Крестоносца на саблю уже одного взял, да на рогатину, и на лук еще врагов многих. Мыслю я, негоже ему в старой дедовской кольчуге ходить, невместно. Надобно ему новую броню сработать.
– Это дело неплохое, – согласился мастер. – И какую броню желаете? Бахтерец, юшман, кольчугу панцирного плетения?
– То у сына надобно спрашивать. Ты какую броню себе хочешь, Андрей?
– Я? – растерялся от неожиданного вопроса Зверев. – Не думал как-то… А какие есть?
– Дык, какую скажешь, такую и сплетем, мил человек.
– А можно какие?
– Да любые, новик! – Мастер отошел от горна, хлопнул ладонью по висящим на шесте дискам: – Хочешь, зерцала тебе скуем. Токмо это, конечно, не броня. Зерцала на живот да на бока надеваются. И лучше поверх кольчуги, дабы опасные места прикрыть от удара сильного. Коли вместе соединить – то юшман можно сплести. В нем на животе и боках, где ребра слабые, пластины сделаны, а все остальное – кольчужным плетением закрыто. А хочешь, колонтарь откуем. Он почти как кольчуга, но на груди и спине небольшие пластины железные вплетены, дабы удар на большее место распределяли. Но прочнее всего, конечно же, бахтерец будет. Там пластины, как чешуя, одна на другую налезают, и по всей груди, и по спине в три слоя лежат. Пластины выгнуты, удар смягчают. При сем броня гибкой, что кольчуга, остается. Однако работы в нем много, дорогая зело броня получается… – с этими словами кузнец оглянулся на боярина.
– А какая броня самая лучшая?
– У-у, какие вопросы задаешь, – покачал кузнец. – Что тут скажешь? Кому какая нравится. Одно могу сказать: сильного, прямого и точного удара ни один доспех не выдержит, на то не надейся. А дальше – это уж кто на что решится. Кавалеры ордынские все кирасы любят. Она хоть и не такая прочная, как кольчуга, ан пока не пробита, в ней даже царапины не получишь.
– Разве кольчуга прочнее? – удивился Андрей.
– У тебя нож есть, новик?
– Да.
– Проколи вот здесь дырочку. – Мастер взял со стола кусочек кожи, поднял перед Зверевым и указал в нижнюю часть.
– Как же ее проколешь? Она болтается вся, от удара назад отойдет, не проколется.
– Так ведь и кольчуга так же. Она лишь разрезать себя не дает. От удара, как и кожа эта, проминается. А снизу у тебя поддоспешник толстый, он силу удара смягчает. Кираса же жесткая, ее такой же удар насквозь продырявит. Сколько там железа-то этого? Два ногтя! Но если кираса выдержала, то ты цел, а под кольчугой, пусть и целой, синяк останется, а то и кость треснуть может. Однако жив все едино останешься. Пополам, как бездоспешного, не разрежет.
– А если под кирасу кольчугу надеть?
– Разве токмо спать укладываясь, новик, – усмехнулся Степан. – Ты сам прикинь. В твоей кольчуге пуд веса. В кирасе столько же. Одно на другое напялишь – ужо два пуда. Как ходить станешь? Надолго ль хватит тебя?
– Ну, – пожал плечами Зверев, – положим, куяк я поверх кольчуги носил, и ничего. Бегал.
– Куяк все же полегче и кольчуги, и кирасы будет. Он ведь и без рукавов, и без юбки, верно? А на кавалера ливонского глянь. У него ведь и на руках железо, и на ногах железо, перчатки, голени, сапоги железные. На нем и так два пуда уже надето – куда же боле? Но, коли скажешь, кирасу я тебе сковать могу. И прочий доспех тоже. Однако же сразу знай: с лука ты в кирасе стрелять не сможешь. В ней ведь ни повернуться, ни крутануться, а в седле и вовсе токмо в одну сторону смотреть сможешь…
– Нет, так дело не пойдет! – вмешался боярин. – Нам без лука никуда. Да и вообще, ты про эти рукава железные разговоры бросай. С этаким-то весом на руках ни стрелять, ни рубиться долго сил не хватит. Руки должны быть легкими, тогда и усталости в них не скопится.
– Однако же, коли руки без брони, их любым ножиком резать можно, – хмыкнул кузнец. – Вот и выбирай. То ли налегке, но с риском, то ли царапин не бояться – но и уставать втрое быстрее будешь. Хотя… Могу доспех показать, что по весу вдвое кирасы легче, но втрое прочнее.
– Это как?
– Сюда смотри… – Мастер подвел его к кольчуге, собранной из колечек диаметром чуть больше пятирублевой монеты. – Это байдана, по заказу князя Шуйского ковал. Завтра за ней посыльный придет. Глянь, какая толстая сталь на плетении. Втрое толще, нежели на кирасе. Потому удар сабельный, али мечом, топором, али просто скользящий держит она куда как крепче. Плюс к тому, и прогибается, коли удар слишком сильный. Однако же стрелу бронебойную на излете, нож простой – их она пропустит. А кираса али кольчуга простая – нет. Зато весу в ней куда меньше. Не сплошная, сам видишь. Оттого и легкая…
Андрей снял байдану с шеста, взвесил в руках. Пушинкой назвать ее было нельзя, но то, что тянула она вдвое меньше старой кольчуги – это точно. Он вопросительно оглянулся на боярина.
– Ты уверен, сын? – Василий Ярославович подошел ближе и демонстративно проткнул броню пальцем, сунув его в одно из колец.
– Куяк сверху накину, и все дела, – пожал плечами новик. – Стрелы и ножи уже не страшны. А от меча в самый раз. Ты попробуй, какая легкая!
– Воля твоя, сын, – не стал спорить Лисьин. – Коли что, на себя пенять будешь.
– Нравится, отец.
– Быть по сему! Когда сделаешь, Степан?
– Ну-у, – почесал в затылке, окидывая Зверева взглядом, кузнец. – Ну, заказ еще один у меня имеется. Ну… Через месяц сделаю. Раньше никак.
– До весны я в усадьбе всяко просижу… – прикинул боярин. – Ладно, пусть будет через месяц.
– Степан, – вмешался в разговор Андрей. – Скажи, а трубку железную ты сковать можешь? Такую, чтобы внутри ровное круглое отверстие было, с одной стороны заклепанное, и у заклепанной стороны узкое отверстие сбоку?
– Это вроде пищали, что ли? Дык, ее отливать надобно!
– Нет, – мотнул головой Зверев. – Пищаль – это пушка. А я хочу со стволом диаметром с большой палец, а в длину… Ну, с меня ростом.
– Маленькую такую? – Мастер пожал плечами. – Отчего, дело нехитрое. Из листа свернуть да вокруг прута обковать. Но тут тоже на весь день мороки. А у меня заказ важный, ждать не могу. Вот коли через месяц… Тогда зараз и байдану, и пищаль свою игрушечную забрать сможешь. Так тебя устроит?
– Зачем тебе это, сын? – не понял боярин Лисьин.
– Хочу зельем огненным побаловаться. Может, получится?
– Это тебя Лютобор научил?
– Нет, – мотнул головой Андрей. – Пушкарь из Себежа.
– Ладно, – махнул рукой Василий Ярославович. – Сделай ему эту палку. Гляну, что за баловство. Поехали, Андрей. Полдень скоро, поесть не успеем.
– Почему не успеем? У нас еще дела?
– Домой возвертаемся. Сам же видел, на подворье коней ставить некуда, да и припасы тут подъедать ни к чему. Афанасий дела торговые вести должен, урожай, полотно продавать, о работах отходных для смердов уговариваться, серебро для нас копить. Ни к чему его отвлекать.
– Как же не помещаются? – Новик поднялся в седло. – А если осада – тогда как?
– Коли осада случится, я коней да людей ненужных в крепость переведу. А ныне… Сырость от лошадей – чего со скотины возьмешь? Припасы портиться будут. Пусть лучше на усадьбе постоят…
После полудня обоз, уже пустой, оставил посады Великих Лук далеко позади. Налегке лошади шли ходко, временами Василий Ярославович даже срывался на рысь – и ничего, возки не отставали. Привалов опять не было ни одного, но зато в сумерки, вдвое быстрее одолев тот же самый путь, обоз свернул с дороги на речной лед. Еще час неспешного пути по извилистому руслу – и они оказались дома.

* * *

– Никак, новик, совсем себя мастером ремесла воинского считать начал?
Даже не открывая глаз, Зверев сразу понял, где находится и кто пришел лишать его самых сладких, утренних снов.
– Чего тебе надобно, дядька?
– Спишь много, лук держишь мало, рогатину ужо дней десять в руки не брал. Обленился ты, дитятко. Скоро саблю узнавать разучишься. Токмо по полям носишься где-то как оглашенный. Даже зайца ни разу с охоты не принес. Нешто кистень в руке держать разучился?
– Кабы знал ты, Пахом, чем я занимаюсь… – вздохнув, Зверев откинул одеяло, перекатился по перине к краю, опустил ноги вниз.
– Да ты, никак, беса к себе запустить захотел? – испуганно охнул Белый, увидев, что барчук спит без одежды, и перекрестился. – Исподнее скорее надевай! Да опоясывайся, пока не узрел никто, пока нечисть какая под рубаху не забралась.
– Отец с матушкой встали? – одеваясь, поинтересовался Андрей.
– Утром боярин и хозяйка к столу не вышли, – ухмыльнулся дядька. – Видать, сладилось у них снова. А то уж и про монастырь средь дворни слухи пошли, про порчу, что на нее наведена. Ныне же, как два голубка, и расставаться не желают. Ну, да тебе, новик, валяться столько ни к чему. Давай-ка, трапезничай, бери лук, да и пошли к пеньку нашему руку набивать.
– Не могу, – опоясываясь саблей, вздохнул Андрей. – Епитимья на меня наложена, дядька. Исполнять нужно.
– Это какую же кару Господь для тебя придумал?
– Не скажу. Все равно не поверишь. Вели-ка лучше серого моего оседлать. Я перекушу быстро, да и поеду. Не терпится мне очиститься пред Богом.
Час спустя, промчавшись знакомой тропинкой, Зверев спешился у Лютоборовой пещеры, кинул поводья в малинник и вошел внутрь. Старый колдун сидел внизу у поставленной вертикально ношвы, перед которой горели две свечи, водил над посудиной руками и что-то бормотал.
– Здрав будь, мудрый ведун. – Андрей побежал вниз по лестнице.
– И тебе здоровья, смертный. Сотворил я опять заклятие на зеркало Велеса, опять созерцаю года грядущие. Верны ли слова твои о домах каменных и о власти русской во время твое, что через четыре века настанет?
– Конечно, верно, – пожал плечами новик. – Я же не склеротик.
– Не вижу, не вижу сего… Кровь вижу, позор вижу. Голод и нищету вижу. Домов каменных не вижу… – Чародей пальцами затушил свечи, положил ношву. – Сюда не смотри. Открывать зеркало Велеса я тебя опосля научу. Коли доведется.
– Если ты хочешь спасти свою душу, Лютобор, – с ходу заявил Андрей, – то должен перейти в христианство.
– Да? – Старик склонил голову набок. – Я тебе уже сказывал, что белену нельзя есть днем, без костра и моления? И где ты ее взял зимой?
– Нет, волхв, я не пьян, – усмехнулся новик. – Я был у причастия по христианскому обряду. На меня наложили обязанность сделать тебе такое предупреждение. Я делаю. Ведь я не должен обманывать христианского бога, правда?
– Не должен, – без тени улыбки ответил колдун. – Когда будешь возносить ему положенные требы, ответь, что я услышал твои слова и буду думать. Не стоит шутить с высшими силами. Даже если они тебе не нравятся.
– Я передам, – уже более серьезно сказал Зверев.
– А теперь, если ты не передумал, я попытаюсь вернуть тебя обратно. Туда, откуда взял.
– Хорошо… Что?! – Смысл услышанного дошел до Андрея с некоторым опозданием. – Ты знаешь, как вернуть меня назад?!
– Ты не передумал?
– Нет! Конечно, нет!
– Раздевайся, на стол ложись. Ох, причиним мы матушке твоей горе великое… Ну, да чрево у нее ныне ожило – вестимо, чадо новое мужу скоро принесет. Перестрадается, да в новой любви и забудется… Крест сними. К новому богу обращаться не станем. Да и вовсе надобно чужаков из обители моей изогнать…
Лютобор отошел к полке возле очага, открыл один из горшков, что-то зачерпнул, метнул на угли. По пещере прокатился зловещий хохот, воздух наполнился едким запахом, от которого заслезились глаза.
– Ложись, не тяни! – поторопил Зверева чародей.
Молодой человек, раздевшись донага, вытянулся на столе животом вверх.
Колдун решительно провел ладонью по его телу, словно стряхивая пыль, широкими уверенными движениями начал рисовать вдоль рук, ног, по животу продольные линии:
– На море-окияне, на острове Буяне растет дуб, на дубе гнездо, на гнезде птица. Подними голову, птица Сирин, услышь голос мой, птица Сирин. Принеси огонь смерти и бессмертия, скажи слова жизни и нежити, урони перо смерти и рождения. Обратись пеплом, тело смертное, вознесись пылью серой. Вознеситесь руки, вознеситесь ноги, вознеситесь чресла… – В руках волхва, похоже, были уже не краски, а легкое, невесомое перо. – Поднимись, Похвист могучий, в небеса широкие, уноси пыль серую. Уноси через реку Смородину, уноси через Калинов мост, уноси за океаны бескрайние, уноси за года великие, уно…
Голова Андрея закружилась, он ощутил, как падает куда-то вниз, сквозь стол, сквозь пол, в какое-то огненное пекло. Угли покатились по его телу, затрещали в волосах, он задохнулся их жаром и…
… и увидел над собой белый потолок. Белый потолок! Такого он не встречал уже много месяцев. Паренек сделал глубокий вдох, скосил глаза. Да, книжные полки на месте. Компьютер на столе. На стене какая-то тряпка, изображающая ковер. На полу вместо волчьих шкур – еще одна тряпка с коротким толстым ворсом.
Неужели он вернулся?! Только почему не в больницу? Если его уволокло в прошлое оттуда, то и вернуть, наверное, должно туда же, на место. Или он попал в другое время? Интересно, какое сегодня число?
Он приподнялся на локте – и услышал в коридоре шаги, знакомые голоса:
– Отставь его, Оленька, пусть спит. Легче завтра в школу встанет.
– Ну, ты же знаешь, как он любит этот фильм. Пусть посмотрит.
Дверь приоткрылась, в комнату заглянула простоволосая женщина:
– Андрюша, ты отдохнешь, или…
– Мама!!
Зверев рванулся к ней – и грохнулся на пол пещеры, свалив скамью. Уселся, тряхнул головой:
– Ш-ш… – Он поперхнулся, закашлялся, выплюнул набитые в рот угольки, снова спросил: – Что это… было? Это глюк? Или я…
– Ты вернулся, – вздохнул чародей. – Тот мир не принял тебя. Изгнал. Давай посмотрим. Мне нужно твое сало.
Он подхватил щепу, пару раз скребнул новика по носу и отошел к очагу делать свечу. Андрей опять сплюнул набившиеся в рот угли:
– Что это, Лютобор?
– Тебя нужно было сжечь, чтобы перенести через рубежи миров, смертный. Заклятием птицы Сирин ты должен был восстать в нужном месте. Но едва ты восстал, как вернулся к моим ногам.
– Вот проклятье! – Новик нашел крынку с холодной водой, сполоснул рот, выплюнул в угол черную воду. – Так ты меня сжег?
– Но ведь ты жив?
– Не знаю… – опять тряхнул головой Андрей, похлопал по себе руками, сообразил, что бродит голым, и пошел одеваться.
Пока он облачался, Лютобор успел закончить со свечой и позвал его к себе.
– Раз уж ты вернулся, слушай заговор на зеркало Велеса. Творится он над любой поверхностью, в которой ты свое отражение ясно видишь. Одно условие: оно должно быть вертикальным. Посему я просто воду в ношву черненую наливаю и заговор Стречи на сон сильный творю…
Бормоча заклинание, чародей провел рукой над деревянным корытцем, после чего вертикально прислонил его к стене – вода застыла, словно замерзшая.
– Теперича ставим две свечи. Коли на человека глянуть хочешь, его сало нужно, коли будущее узреть – то сало двух мертвецов.
– А где ты его берешь? На кладбище?
– Такие глупцы, как ты, и распускают про меня дурные слухи, – сухо ответил Лютобор. – Зачем кладбище, коли я сало чуть не у каждого, кто приходит, для свечей беру? Опосля держу в туеске, а как узнаю, что помер, в другой перекладываю. Как раз для зеркала. А не помер – иногда и на человечка поглядываю.
Колдун закудахтал.
– За девками?
– У тебя одно токмо на уме. Сюда смотри! Зажгли, теперь призываем: Мара, воительница, вечная правительница, твоя власть над живыми и мертвыми, над ушедшими и нерожденными. Из окна черного забери витязя нерожденного, освети путь живой, нынешний день-деньской…
Отражение старика в зеркале плавно разошлось, и Андрей увидел себя, вылезающего нагишом из постели.
– Коли привстать, по верху зеркала можно дальше заглянуть. А присесть – через низ в прошлое, до этого момента узреешь… – пояснил Лютобор и привстал.
Возникло ощущение, что они вдвоем повисли поверх минувшего дня, воспарили над ним, повисли, как над дорожным полотном, по которому бегут прохожие. Только здесь прохожий был один-единственный. Он, Зверев.
Вот он спешился у пещеры – волхв немного присел, замедляя бег времени. Юноша быстрым шагом спустился в пещеру, потоптался, начал раздеваться, лег на стол. Потом была огненная вспышка – и Андрей увидел себя на постели, в маленькой своей комнатенке. Увидел полки, компьютер, палас на полу. Снова услышал голоса родителей, снова приоткрылась дверь…
– Проклятье! – Новик отпрыгнул от зеркала, забегал по пещере: – Значит, я все же был там? Значит, это возможно? Это возможно, Лютобор? Возможно, волхв? Ну, так верни меня назад! Верни!
– Я постараюсь. – Каким-то глухим голосом ответил чародей, затушил свечу и опустил ношву. – Токмо пока, раз уж ты все равно здесь, хочу тебя одному заговору научить. На лягушачью лапку.
– Какую еще лапку, Лютобор?! – возмутился Зверев. – Я домой хочу, домой! Давай, попробуем еще раз?
– Пробовать ни к чему! – повысил голос колдун. – Заклинание или действует, или нет. Это – не подействовало. Я посмотрю, подумаю. Быть может, найду способ его усилить. А сейчас меня слушай. Скоро весна, болота вскроются. Не хочу, чтобы ты по ошибке оступился и утонул в какой-то вязи. Посему слушай и запоминай заговор на лягушачью лапу. На открытую воду он не действует, а вот на топь, травой затянутую, снегом заваленную, мхом поросшую, – тут все безотказно. Чтобы пройти через трясину, ты себе на ладонь плюнуть должен, потом присесть на самом краю опасного места, пальцы раздвинуть в стороны, вроде как на лапке лягушачьей, да и произнести земле болотной: «Я человек смертный, душою чистый, помыслами простой. Из тебя вышел, тобой жил, тебе верен. Передай Любоводу-болотнику, передай русалкам юным, навкам холодным, анчуткам хромым, передай жизни и нежити. Пусть не берут меня сырым, пусть не берут меня горьким. Подарок я им сготовил сладкий, на земле болотной неведомый. Приготовил хлеба белого, молока парного. Пусти меня за подарком, земля болотная, стань подо мной камнем твердым». Вот и все. После этого тот путь, на который ты двинешься, станет проходимым, как сухая земля. И сам пройти сможешь, и друзей при нужде провести. А как пройдешь, в ладоши хлопни и скажи: «Благодарствую». Только смотри, подношение обещанное принести не забудь! В тот же день! Не то нежить болотная за тобой ходить начнет, со свету за обман сживет. И в ладоши хлопнуть тоже не забудь. Опять же обидятся, что логово их испортил. Запомнил?
– Запомнил, волхв, – со вздохом кивнул Андрей. – Ты извини, но чего-то нет у меня сегодня настроения. К дому слишком близко коснулся. Мысли не в ту сторону все время сворачивают, чтобы учиться. Поеду я, хорошо?
– Хорошо, чадо, – согласился колдун. – Но про «лапу» все же не забывай.
Погруженный в свои мысли, Андрей пустил серого шагом, переехал Большой Удрай, лесок за ним, миновал впадину между дубравами, обогнул рощу, за которой протекала Окница. По реке в его сторону устремились несколько всадников. Новик не обратил на них внимания – мало ли холопы развлекаются? И когда те, воздев к небу пики, остановились рядом, строго спросил:
– Кто такие? Чего тут делаете?
– Саблю скидай, московит, – осклабился один из них. – Скидывай, не то на копья подымем.
Только теперь Зверев сообразил, что из семи воинов, одетых в кольчуги и кирасы, четверо гладко выбриты. Согласно православным заветам, безбородый мужчина не сможет войти в рай. А значит, перед ним – схизматики. Он попался.

* * *

Литовцы остановились лагерем примерно в полукилометре вниз по реке, в виду усадьбы. Палаток еще не поставили, но костры уже полыхали, и над ними покачивались большущие котлы – каждый на взвод, не меньше. На глазок, войск тут было тысячи три, три с половиной. Для Себежа или Великих Лук – не хватит даже напугать. Для разграбления же обычной усадьбы – сил с избытком. К усадьбе они, похоже, разок уже ломанулись – судя по пропавшему с пологой стороны холма снегу. Как полезли – так по гладкому льду и скатились. Следов крови нигде не было – видать, стрелять защитникам пока не пришлось. Возможно, пришельцы атаковали с ходу, неожиданно, и обитатели усадьбы толком не успели подготовиться к отпору. Ворота вовремя заперли – и то хорошо. Из-за стен поднимался сырой темно-серый дым. Сигнал об опасности. Но город далеко – заметят, не заметят? Опять же, ополчение для отпора еще собрать надобно. Так что пока боярину Лисьину придется рассчитывать только на себя.
С пленником незваные гости обошлись достаточно вежливо. Просто забрали пояс с саблей и ножами, повод коня и повели рысью в сторону основных сил. Возле разложенных прямо на снегу дорогих туркестанских ковров приказали спешиться. Андрей подчинился – а куда денешься?
– Кто таков? – Посреди ковров на кресле красного дерева восседал дородный пан с длинными усами и лысым подбородком. Из-под красного кафтана с атласной подкладкой поблескивала наведенная золотом кираса. Вокруг толпились в броне разбойники попроще, в меховых и простых суконных плащах, некоторые – в шапках-пилотках с петушиными перьями, некоторые – в шлемах.
– Торговец я, господин, – поклонился пану Андрей. – Вот, езжу, ищу, кому коня доброго продать можно. В городе цены хорошей не дают.
– Не бойся, хлопот у тебя таких больше нет, – величественно кивнул толстяк в кресле, и некоторые литовцы торопливо засмеялись шутке. – О себе теперича рассказывай. Откуда ехал, куда, чего видел, какие деревни, где?
– Какие тут деревни? Болота кругом.
– Да это же новик Андрей! – вдруг сделал шаг вперед один из литовцев, и Зверев с удивлением узнал в нем князя Крошинского. – Вот так встреча! Первые стычки – и ты уже в нашей компании.
– Князь Иван? – недовольно зашевелился в кресле вельможный пан. – Не поделитесь с нами своей радостью?
– Да это же сын родича моего ближнего, московита! Вот где довелось свидеться! – И недавний союзник принялся радостно обнимать Андрея.
– Что ты тут делаешь, княже? – не отвечая на радостные приветствия, спросил Зверев.
– Забыл разве, друг мой? Я государю польскому и литовскому служу, Сигизмунду. Послал он воеводу Немиру наказать отступника недавнего, князя Друцкого. Поместье разорить, усадьбу сжечь. Проводника дал, перебежчика из сих мест. Перемирие, сказывают, в этом году кончилось. Проводник сюда и привел.
– Эй, князь Иван! – послышался веселый голос. – Что же ты родича своего не представил? Это, оказывается, боярина здешнего сын!
Собеседники повернули головы. За спинку кресла отступил мужик с большим рыхлым носом и выбивающимися из-под заячьего треуха сальными волосами.
– Это ты, значит, ярыга? – припомнил разговоры, подслушанные возле Себежа, Андрей. – Что же ты, сука, мало того, с деньгами чужими удрал, так еще и чужаков в родные земли приводишь?
– А боярин твой… – выскочил на полшага из-за кресла изменник. – Боярин твой жену и детей моих насилует, голыми на морозе гоняет, холопам на потеху дает, железом жжет каленым, на кол садит. Я их спасти должен!
– Ах ты, ублюдок, – покачал головой Зверев. – Я же в усадьбе этой живу! Что же ты мне врешь?
– Все равно отец твой подлый. На меня в суд подавал, головой взял. Вот пусть теперича и поплачет.
– Хватит попусту языком молоть, – фыркнул воевода. – Пан Чекрыжный, бери своего полонянина, волоки к крепости. Скажи, пусть ворота отворяют, не то голова враз с плеч долой.
– Айда! – Кто-то подхватил сзади Зверева под локти, его опрокинули на спину и шустро поволокли в сторону усадьбы.
– Постой, пан Немира! – забеспокоился Крошинский. – Как же ж так? Не по-рыцарски получается! Нехорошо боярину так просто голову резать. Да и не княжья это усадьба! Это боярина Лисьина поместье! Обманывает тебя перебежчик московский.
– Коли и так – не пустыми же нам к королю возвертаться? Нет головы княжеской, привезем хоть боярскую.
– Постой, вельможный пан! – Князь побежал вслед за Андреем. – Пан Чекрыжный! Грешно это – так с полонянином поступать! Он же твой пленник, отчего воевода им распоряжается? Вельможный пан, выкуп за новика спросить с отца можно! Коли зарежешь – ни выкупа, ни усадьбы не получишь!
Крошинскому не отвечали.
– Эй, боярин!!! Глянь, кто есть у нас! Сюда, сюда погляди! – Зверева развернули, кинули лицом вниз, а когда он попытался встать – тут же ощутил на горле холодное лезвие ножа. – Эй, боярин, слышишь, что ли?! Отворяй ворота! Отворяй ворота немедля, не то враз голову твоему выродку отрежем!
«А ведь откроют, – вдруг сообразил Зверев. – Я ведь у них сын единственный. Запросто откроют! Будет тогда Сигизмунду голова боярская вместо княжеской…»
И он во всю глотку заорал:
– Не верьте! Не открывай!! Не открывай, отец!
От сильного удара в висок сознание на миг потемнело. Он упал, тут же начал подниматься снова – его опять ударили.
– Эй, боярин! Отворяй ворота! Отворяй, пока я добрый!
Теперь Зверев лежал на спине, в его горло упирался острый клинок польского прямого меча. И кричать из такого положения было уже несподручно.
– Ты слышишь, боярин?!
Из усадьбы послышался истошный женский визг. Похоже, на стене появилась матушка.
– Отворяй немедля! – приободрился пан Чекрыжный. Снизу под кольчужной юбкой, что крепилась к полированной до зеркального блеска кирасе, были видны бархатные штаны. Андрей испытал острое желание вогнать туда что-нибудь острое и прочное – но в руках у него не имелось не то что рогатины, но даже гусиного пера. – Открывай, ждать холодно! Счас голову твоему гаденышу отрежу да греться пойду.
Звереву померещился в усадьбе какой-то шум, и он опять как мог громко крикнул:
– Не открыва-айте!!!
Страха за себя Андрей почему-то не испытывал. Уж больно невероятным казалось все происходящее. Страшно было, что обитатели усадьбы сдадутся и окажутся в руках этого польского сброда. Пахом, Ольга Юрьевна, отец, Варвара… Страшно подумать, что этакие твари с ними вытворять станут. Хорошего про ляхов никто никогда не рассказывал. Самому умереть легче, чем такое увидеть. И Зверев снова закричал:
– Не открывай…
Клинок вдавился в горло, и новик сорвался на хрип.
– Нехорошо поступаешь, вельможный пан, – совсем рядом раздался голос Крошинского. – Негоже так рыцарю. Не смерд же он, нам с тобой ровня.
– Княже… – прошептал Зверев. – Княже, передай воеводе… Коли усадьбу не тронут, я вас к усадьбе князя Юрия Друцкого проведу… Я не ярыга, дорогу знаю…
Женский крик оборвался. То ли боярыня сознание от ужаса потеряла, то ли ее увели. Больше всего Андрей боялся, что Василий Ярославович не выдержит, откроет, договориться попытается. Разбойники такой слабиной наверняка воспользуются. А так… Может, и правда, увести поляков удастся? Пошла минута, другая.
– Пан Чекрыжный… – Князь Крошинский тяжело дышал. – Пан Чекрыжный! Воевода пленника доставить велел. Тащи его обратно.
Спустя пару минут новик опять стоял перед креслом. За это время пан Немира успел обзавестись большим золотым кубком, из которого время от времени прихлебывал.
– Ну, сказывай, московит, – предложил воевода. – Чего ты там обещал за голову свою?
– Я выведу вас к имению князя Друцкого.
– Нас к имению княжескому и ярыга ваш беглый выведет, – на жабьем лице толстяка появилась широкая ухмылка. – Как усадьбу вашу разорим, его жену и детей из неволи вызволим, – так и покажет. Не то я его быстро на кол посажу, дабы памятью впредь не страдал. Посему предложи чего-нибудь поинтереснее.
– Я проведу вас тайной тропой, вы выйдете к усадьбе неожиданно и застанете князя врасплох.
– Ты считаешь меня глупцом, московит? Ворота затворить много времени не нужно, как бы нежданно рать к городу ни пришла. Вон, отец твой успел. Посему последний раз спрашиваю: что такого пообещать за жалкую голову свою можешь, чтобы я от усадьбы вашей, уж почти покорной, отказался?
– Усадьбу так просто не возьмешь, воевода. Людей у отца много, оружия хватает, стены крепкие. Напрасно людей своих погубишь. Крови изрядно прольется.
– Коли так, твоя прольется первой, московит. Это все, чего ты желал сказать?
– Нет, не все, – выдохнул Андрей. – Я могу пойти с небольшим передовым отрядом. Князь подумает, что это мои холопы, и пропустит. Твои люди смогут захватить ворота и удержать их открытыми, пока не подойдут остальные силы. Захватишь усадьбу почти без потерь и быстро, часа не пройдет. Мне князь поверит, впустит. Ярыге подлому – нет. Подумай, воевода. Коли усадьбу мою разоришь, помощи уж не жди. За смерть отца с матерью я тебе добрым делом платить не стану. Тебе чья голова важнее – моя или князя Друцкого?
Воевода отхлебнул вина, почмокал:
– Вижу, дорога тебе головушка твоя, коли вровень с княжеской ставишь. Однако же усадьба княжеская всяко побогаче твоей станет. Коли ее отдашь, как обещаешься, сменяться можно, можно… – Поляк задумался, усмехнулся: – А ворота брать с тобой родич твой пойдет. Коли измену измыслил – его голова первой покатится. И пан Чекрыжный пойдет. Ты ведь его пленник. А дабы не обманул, не увел куда – ярыга беглый за тобой присмотрит. Понял, московит?
– А как же жонка моя? – растерялся предатель. – Малые как?
– Делай, что велено, смерд, пока задницу кнутом не раскрасили, – отпихнул носатого мужика воевода. – Ишь, чего удумал – польскую кровь ради бабы своей проливать! За то у нас разговор особый еще случится!
– Саблю бы мне вернули, воевода. Неладное ведь заподозрят в усадьбе.
– Хитер! Ну, ты хитер! – хлопнул ладонями по подлокотникам воевода. – Саблю ему вернуть! А ну, глупость какую учудишь?
– А ну, ворота перед нами закроют? Странно ведь, когда боярин – и без сабли!
– Ну, до ворот тех еще далече. Пан Чекрыжный! Вели вернуть московиту пояс его с оружием. Токмо не сейчас, а как до крепости княжьей доберемся. Долго туда идти придется?
– Верст десять. Ночевать будете уже там.
– Коли так, сворачивайте лагерь. Выступаем немедля. – Воевода Немира поднялся из кресла и скомандовал: – Коня!
Поляки забегали, опрокинули котлы в огонь, споро запрягли сани, поднялись в седла. Андрея же оставили пешком. Пешими шли еще трое разбойников – те, что захватили его в плен. Один нес под мышкой его ремень с саблей, двумя ножами, ложкой в замшевом футляре и пустой поясной сумкой. Ярыга тоже, само собой, трусил своими ногами – кто же даст скакуна безродному смерду? А вот князь Крошинский месил сапогами снег, похоже, за компанию с родственником. Его жеребца вели сзади в поводу холопы.
Знакомым путем Зверев поднялся от реки к полю. Тропу, по которой он много дней ездил к дубу играть рогатиной, занесло не полностью, и старый след придал полякам уверенности, что их ведут по дороге, а не просто куда-то в чащобу. Разумеется, в поле новик повернул не на опушку, а вдоль леса и стал тропить новый путь. Кто думает, что снег – не препятствие, путь попробует пройти хоть десять минут, задирая при каждом шаге ноги на высоту пояса. Наст поднимался сантиметров на двадцать выше колен, и через этот бесконечный сугроб люди ломились, как сквозь стену.
Минут через десять ярыга взмолился:
– Барчук, давай на поле свернем! Там снега меньше.
– Ты как меня назвал, тварь? – Андрей без колебаний съездил ему по зубам.
Поляки одобрительно засмеялись, предатель утерся и отступил чуть назад.
Однако новик мужика послушал, отвернул с занесенной дороги влево, к середине поля. Высота сугробов и вправду понизилась до колен – похоже, с открытого пространства ветер снег сдувал, а под деревьями, наоборот, наметал. Идти стало легче, и разбойники даже разошлись чуть в стороны, тропя каждый свою дорожку. Тем не менее, устали все изрядно, дышали тяжело, никто ни о чем не переговаривался.
Где-то через час по сторонам от путников из-под снега начали выглядывать чахлые деревца – крученые, как наркоманы, березки, сосенки со считанными иглами.
– Да это Суриковская топь! – забеспокоился ярыга. – Паны, топь это бездонная! По ней ни летом, ни зимой хода нет. Повертать надобно.
– Ты меня не утопишь, кузен? – с трудом выдохнул вопрос князь Крошинский.
– Тебя не утоплю, – пообещал Зверев.
– Да топь, паны, ей-богу топь, – перекрестился ярыга. – На погибель он вас ведет!
– Мы в сторону усадьбы княжеской идем, подонок? – оглянулся на него новик. – Отвечай!
– Ну, в сторону усадьбы, – недовольно признал перебежчик.
– Путь самый короткий, так? Ну, а тропу через болото я знаю.
– Через Суриковскую топь хода нет.
– Заткнись, урод. Я ведь первым иду.
– Это верно, – подал голос покачивающийся в седле пан Чекрыжный. – Коли провалится – то первым. А мы завсегда к усадьбе его возвернуться сможем. Так, московит?
– Так, так, – согласился Андрей.
– Полян, Ижка, вы за ним все же приглядывайте. Как бы не скакнул куда в сторону по тропе тайной.
Холопы, что шли возле новика, угрюмо глянули на Зверева.
– Не бойтесь, – улыбнулся им Андрей. – Вам утонуть не суждено. Это я точно знаю.
– Ты иди, иди, – подтолкнул его тот, что нес оружие. – Я на болоте ночевать не хочу.
– Не распускай руки, холоп! – моментально вспылил Крошинский. – Он хоть и полонянин, а боярин родовитый – не ты, смерд вонючий!
Андрей оглянулся. Польская рать вытянулась в длину чуть не на километр, хвост ее еще только подступал к краю болота и находился в полной безопасности. Да и вообще: что-то больно спокойно тут было для смертоносной топи. Хотя предупреждения ярыги свое дело сделали: пан Чекрыжный от проводника метров на пятьдесят отстал. Опасался провалиться, коли голова колонны в яму какую ухнется.
Тут под ногой что-то чавкнуло, оставшийся след быстро наполнился водой.
– Я упреждал, упреждал! – радостно взвизгнул перебежчик.
Зверев остановился.
– Ты чего, кузен? – поинтересовался князь.
– Опасаюсь, как бы с тропы не сбиться, – перекрестился Андрей. – Пожалуй, помолюсь я, прежде чем дальше идти.
Он опустился на колено прямо в снег, плюнул в ладонь и со всей силы, как можно глубже, загнал вниз руку, растопырив на ней пальцы в «лягушачью лапку». Пальцы ощутили прикосновение неожиданно теплой влаги, и новик негромко забормотал заветные слова.
– Странно ты молишься, кузен, – хмыкнул Крошинский. – Ровно на стену запрыгивать сбираешься.
– Как умею, – ответил, выпрямляясь, паренек. – Кажется, вспомнил, куда дальше идти. За мной!
Он решительно двинулся дальше – и не то что вода перестала в следах чавкать, но и наст приобрел нежданную прочность, удерживая на себе людей, словно скованный стужей лед.
Андрей, теперь уже не оглядываясь, шагал вперед и вперед, лишь иногда пиная высоко выпирающие кочки. Снег осыпался, обнажая квелую мороженую осоку. Значит, болото. Деревьев нет никаких, даже совсем больных. Похоже, снизу началась настоящая топь, на которой корням цепляться не за что. Самое подходящее место для тех, кто желает расстаться с жизнью.
– Ну, скотина, – оглянулся он на предателя. – А говорил – утонем. Сколько нам еще до усадьбы?
– Верст пять, – кивнул тот. – Я и не думал, что тут тропы есть.
– Есть, есть… – Пан Чекрыжный по-прежнему отставал на полсотни метров, следом тянулась длинная воинская колонна. Князь Крошинский с десятком холопов брел метрах в пяти позади новика. Рядом неотлучно торчали только ярыга и трое пеших ляхов. – Скоро и вовсе дойдем.
Впереди, примерно в километре, вырастала темная стена леса. Похоже, там уже начиналась твердая земля. Осталось совсем чуть-чуть. Плохо… Может, с этой стороны болото и вовсе не заросло и окажется озером? Тогда они прямым ходом выйдут на берег.
Слева опять показалась кочка. Андрей пнул – травяная. Нет, пока, пожалуй, не озеро. Но кто знает, что будет дальше, впереди?
Наконец слева, метрах в ста, встретился пучок из пяти сосенок, сгрудившихся на пятачке размером с попону. Каждая – в палец толщиной. Андрей плавно повернул туда, прикидывая расстановку сил. Справа и на шаг позади – лях с его оружием под мышкой. Ярыга чуть сзади. Слева – набычившийся боец лет сорока в шлеме с длинным наносником и в куяке из крупных пластин. Третий лях, в кирасе и остроконечном шишаке, увлекся и вырвался на два шага вперед проводника.
– Ладно, потанцуем, – облизнул почему-то пересохшие разом губы Зверев. – Только бы Лютобор не ошибся…
– Ты о чем, московит? – переспросил правый поляк.
– Устал, говорю, бродить. Отдохнуть нужно.
– Не тебе решать. Как пан Немира дозволит, тогда и отдыхать станешь.
– А в ладоши похлопать можно?
– Чего?
– В ладоши похлопать… – До сосенок оставалась всего пара шагов. – Вот так… – Зверев со всей силы хлопнул в ладоши и громко произнес: – Благодарствую!
– Что?
– Все!!! – Андрей вскинул руку в фашистском приветствии, а затем с резким выдохом опустил ее влево и вниз. Верный гладкий грузик щекотно скользнул под тканью рубахи, вырвался наружу и стремительно врезался ляху под наносник. Тот коротко крякнул и откинулся на спину.
– Ах ты… – Шедший первым поляк рванул меч, но, пока он вытаскивал оружие, Зверев упал на колено, махнул рукой в обратную сторону. Стальной грузик прошипел в воздухе и врезался воину в колено. Тот взвыл и упал, схватился за ногу, громко ругаясь.
– Стой! – Третий лях кинул чужое оружие на снег, выхватил клинок, шагнул было навстречу, но каким-то непостижимым образом ноги его запутались между саблей и ремнем, он споткнулся и растянулся во весь рост носом вниз.
Продолжения Андрей ждать не стал: подскочил и с замаха врезал кистенем чуть ниже шлема, в основание шеи. Затем сделал шаг вперед. Подхватил саблю и с благодарностью поцеловал рукоять:
– Молодец, выручила.
Ярыга валялся в снегу, скрючившись и закрыв шапкой лицо. Князь Крошинский еще ничего не успел понять и растерянно крутил головой, его холопы повыдергивали мечи, но без команды ничего не делали. Андрей наконец-то получил шанс посмотреть, что получилось из его затеи. А получилось великолепное зрелище! Все те, кто хотел захватывать и грабить чужие усадьбы, насиловать девок, вспарывать детские животы, ныне бились в смертном вое в черной ненасытной трясине, медленно погружаясь все глубже и глубже.
Вот только остров оказался немного больше, чем ожидал Зверев, и пан Чекрыжный засел на самом его краю. Задние ноги его скакуна проваливались, но передние стояли на прочном льду, и шляхтич потихоньку выбирался.
– Вот, проклятье… – Андрей опоясался, вздохнул, вытянул из ножен саблю.
Всадник как раз успел влезть на островок, схватился за меч, снял с луки седла щит. Пришпорил несчастного коня. Полированная кираса была усыпана черными торфяными пятнами, взгляд горел ненавистью. Лях был в таком состоянии, что, наверное, не задумываясь кинулся бы на самого дьявола, не то что на паренька втрое младше себя годами.
– Умри, гаденыш! – вскинул он клинок над головой.
Против закаленного бойца шансов у новика не было, а вот против бессловесной скотины…
– А-а-а! – зло заорав, прыгнул он к коню, саданул гардой в морду, между ноздрями.
Скакун, осев, захрипел от боли и неожиданности, встал на дыбы. Зверев кинулся к нему, выбросил вперед саблю – шляхтич парировал удар, но остановить противника не смог. Еще два шага, и Андрей оказался у него за спиной. Пан Чекрыжный даже завыл от бессилия, пытаясь вывернуться назад, взмахнул наугад клинком – но кираса слишком прочно удерживала его тело. Новик с размаху вогнал саблю сзади под кольчужную юбку и отошел в сторону, чтобы не попасть под падающее тело.
– Ты… Ты чего сделал? – наконец осознал происходящее Иван Крошинский. – Ты чего? У меня же там три десятка холопов осталось!
– А разве ты не на войну шел, княже? Так гибнут люди на войне-то! Чего еще ты ожидал? – Андрей наклонился, тщательно вытер сталь о бархатные штаны и спрятал в ножны.
– Да ты… Да я тебя… – Литовец обнажил оружие. – Я тебе…
– Никак, сразиться со мной желаешь, княже? – усмехнулся новик. – Мы же родичи.
– Мы ныне не родичи, боярин! Я меч королю Сигизмунду целовал, а ты – Ивану московскому. На войне мы, и ты мой пленник отныне! К королю отведу, пусть он тебя за твою подлость полной мерой вознаградит! Вот там ты и повеселишься как следует.
– Значит, мы враги? – почесал кончик носа Андрей. – Тогда и разговор другой будет. Давайте-ка, ребята, оружие в кучу сложили и на ту сторону отошли. Быстро! Я вас в плен беру. Всех.
– Ты обезумел, новик? – оглянулся на своих холопов Крошинский. – У меня тут двенадцать человек. А ты один!
– Это ты, кажется, плохо понимаешь меня, княже. – Зверев поймал за повод коня убитого шляхтича, погладил по морде, успокаивая. – Нас тут трое. Я, лошадь и болото. Захочешь меня взять – буду драться. Проиграешь – ты труп. Выиграешь – все равно труп. Потому как без меня вам отсюда не выйти. Али по старым следам двинешься?
Андрей кивнул в сторону длинной, черной, влажно поблескивающей ленты, что осталась на месте польской колонны.
– Силком повяжете, – добавил новик, – все равно утоплю. Дорогу ложную укажу, все и потонете. Может, со мной вместе. А может, и нет.
– Как же ты меня топить хочешь, боярин… – Князь глянул на заснеженную топь и убрал оружие за спину. – Нехорошо. Мы же родичи?
– Постой, – прищурился Андрей. – А как же война, целование меча, клятва верности?
– Войны завсегда перемирием кончаются, боярин… – Крошинский кашлянул, спрятал меч уже в ножны. – Надо бы и нам замириться. Мы за свободу свою драться готовы, ты, верю, тоже готов. К чему зря кровью болото умывать? Чтобы никто домой не вернулся? Ныне нам не повезло, в иной раз вам отступить придется. А родство кровное – оно навсегда останется. Наше дело не во вражде, а в службе ратной. Ты – своему государю, я – своему. В предках же мы завсегда едины. Так?
– Ладно, князь, – кивнул Зверев. – У меня к тебе вражды нет. Ты ведь меня, я видел, спасти в трудный миг пытался. Посему и я тебя без обид отпущу. Видишь, лес впереди? Открою тебе до него проход. За лесом неподалеку, версты две-три, шлях Пуповский. Точно где, не скажу, этой стороной туда не ходил. Но коли на север направишься, не промахнешься. Может, даже на усадьбу Юрия Друцкого выйдешь, полюбуешься. С десятью холопами он тебя, мыслю, ловить не станет. Чего попусту людей класть? Вреда ведь от тебя нет. А домой вернешься – племяннику привет передавай. Как он там?
– По вину шибко соскучал, – засмеялся Крошинский. – Месяц уж никто его трезвым не видел, да с девками дворовыми все балуется. От меня Василию Ярославовичу поклон и пожелания лучшие. Должник я его, помню.
– Передам.
Князь сделал знак своим холопам, чтобы те убрали оружие, остановился над убитым шляхтичем:
– Ловко ты его, юный боярин. Бездоспешный, без щита – супротив всадника в броне… Верю, теперь верю, что и крестоносца мог одолеть. Выкуп за тело просить станешь? – Зверев пожал плечами, и Крошинский тут же сделал вывод: – Ну, так я его заберу, родственникам отдам. Грех без отпевания и захоронения бросать. И этих, увечных. А оружие да брони – вестимо, добыча твоя, не спрашиваю.
Он кивнул холопам. Те быстро разоблачили убитого пана и его раненых людей, увязали на лошадей. Их оружие и доспехи приторочили на спину чалого скакуна, который при ближайшем рассмотрении оказался кобылой, – что уже успокоился и не вздрагивал от прикосновений нового хозяина. И только ярыга все еще ежился на снегу, свернувшись плотным калачиком.
– Ну, прощевай, боярин. Бог даст, в следующий раз иначе свидимся.
– Свидимся, – кивнул Андрей, опустился на колено у края острова и загнал в снег растопыренную руку.
– Как ты это делаешь, боярин? – не удержался Крошинский.
– Не задавай трудных вопросов, княже, – покачал головой Зверев. – Не будешь получать неприятных ответов. А сейчас отвернись. Дай помолиться.
Через минуту литовские воины ступили на затвердевший снег и сперва неуверенно, а потом все более быстрым шагом поспешили к близкому лесу.
– А ты куда? – Новик поймал за шиворот ярыгу, попытавшегося уйти вместе с холопами.
– Князь! – жалобно крикнул перебежчик.
Крошинский оглянулся, хмыкнул и поскакал дальше.
– Кому ты нужен, подонок? – презрительно сплюнул Андрей. – Думал, землю, на которой родился, продать выгодно да жить потом безбедно? Не положено предателям умирать в покое и радости, урод. Бог такого не допускает.
– Не убивай меня, боярин, – втянул голову в плечи ярыга. – Не убивай, Богом тебя прошу. У меня дети малые. У меня… Я заплачу! У меня серебро в Ломже спрятано! Я принесу. Я все принесу…
Зверев снял с него треух, ударил по макушке оголовьем сабли, аккуратно уложил обмякшее тело, шапку подсунул под голову. Пощупал пульс. Сердце билось мелко, как у испуганного зайца. Но билось.
– Нужен ты, тебя убивать. – Новик поднялся в седло. – Мараться только…
Он развернул скакуна и помчался вдоль влажной черной линии, стараясь не очень приближаться к воде. Колдовство колдовством, но лучше не рисковать. За десять минут чалая легко вынесла его на поле. Андрей развернулся, хлопнул в ладоши и низко склонил голову:
– Благодарствую…
Словно в ответ, с неба западали мелкие колкие снежинки. Это означало, что к вечеру от вражеского войска не останется даже черной торфяной грязи. Кругом будет лишь нежная белая пустошь.
Усадьба встретила его распахнутыми воротами, толпа ликующих холопов выхватила Зверева из седла, на руках внесла внутрь:
– Барчук! Барчук вернулся!!!
– Какой я барчук? – попытался обидеться Андрей, но его все равно никто не слышал.
Новика донесли до крыльца, поставили на ступени. Матушка с красными глазами, не стесняясь слез, тут же начала ощупывать руки, плечи, шею, сжала в объятиях:
– Дитятко мое… Вернулся…
– Оставь его, Ольга! – Суровый голос боярина заставил дворню умолкнуть. – Отпусти. Ответь мне, сын: чем таким от ляхов откупился, что тебя в целости домой отпустили? Чем за живот и свободу заплатил?
В напряженной тишине прокашлялся Пахом:
– Да непохоже, чтобы откупался он, батюшка Василий Ярославович. Глянь, броня чужая у седла, и мечей чужих четыре штуки. Кто же полонянина с мечами отпускает? Их с ворога побежденного сами берут.
– Извини, отец, – вздохнул Зверев. – Серого я лишился. Пришлось кобылу эту взамен забрать. Правда, сами ляхи не давали. Насилу саблей уговорил…
– Иди ко мне, – с облегчением перевел дух боярин Лисьин. – Иди ко мне, чадо, дай обниму тебя. Напугал ты нас ныне, ох, напугал.
– А ляхи-то где, Андрей Васильевич? – крикнула какая-то из баб.
– На Суриковское болото завел. Обещал путь до усадьбы князя Друцкого показать – вот и пошли…
По толпе пронесся злорадный шепоток.
– А сам-то, сам как ушел?
– Повезло. Тебе, отец, кстати, поклон от Ивана Крошинского. Он с десятью холопами живым ушел. Меня, хочу сказать, как мог, уберегал. Хороший человек, хоть и схизматик.
– Хороший… – Боярин снял с сына шапку, взлохматил волосы. – Брить тебя пора. Пора. Ты стал настоящим воином. Идем! По такому поводу молебен в храме заказать надобно. И пир устроить.
– Обожди… – Новик обернулся: – Добро там с коня снимите, но не расседлывайте! Отлучиться мне надобно. Матушка, буханку хлеба белого мне дай и молока парного.
– Зачем?
– Расплатиться нужно. Срочно. Молоком не отдарюсь – за душой явятся.
– О, Господи, – перекрестился боярин. – Опять… Не говори мне ничего. Не надо!

Стрелок

– Как ты узнал? – Это было первое, что произнес Зверев, входя в пещеру. – Как ты узнал, что мне понадобится…
Он осекся, увидев внизу женщину, торопливо прикрывшую лицо краем платка, и отступил немного назад, к внутреннему пологу. Андрею – как, наверное, и всем, кто ходил в логово старого колдуна – не хотелось, чтобы о его визитах знал кто-то, кроме самого Лютобора. Слухами, конечно, земля полнится. Но одно – слухи, а другое – когда тебя то и дело у чародея застают.
Внизу волхв неторопливо поучал:
– Ты, молодуха, нюни не распускай. Ну да, по зиме мужики выпить любят. А чего еще делать зимой? Токмо крепости снежные рушить, кулачные бои устраивать да мед хмельной пить. Ты, значится, так. Коли дома у тебя гуляют – сладкое на закуску подавай. Опосля пива да меда, сама знаешь, солененьким все закусить норовят. А ты сладкое подавай. После него пьется плохо, пиво в горло не лезет. Коли муж на стороне перебрал – медом откармливай. Теперича сюда смотри. Вот тебе корень копытня. Травку такую, с листьями, на отпечаток копыта козлиного похожими, знаешь? Вот он и есть. Кусочек с полпальца отломишь, воды с полкорца – да запарь в печи. Как кипеть начнет, «Отче наш» десять раз прочитаешь – и вынимай. Отвар незаметно в мед хмельной подмешивай. Выпьет – его после этого сразу рвать начнет, крючить, корежить. А ты жалей, жалей. Говори, что болен он, видать, и пить ему этого не нужно. Опасно, мол, травится. Глядишь, испугается бедолага да на несколько месяцев с этим завяжет. Потом, само собой, опять начнет. Ты этому делу не мешай, только присматривай. Сразу ведь сильно гулять не станет, потихоньку это раскручиваться будет. А как опять надоест тебе – снова отварчику подлей, и он, сердечный, опять хмельное забросит надолго. Так держать и будешь в руках. Ласково, но строго. Ты его любить люби, но и не распускай. Не то сядет на шею-то, командовать начнет. Ты его жалей, жалей больше, смирение выказывай. Но только пусть все завсегда в твою сторону у вас оборачивается! Ему же на пользу. Коли опасаешься сильно, заговор над ним, спящим, прочитай: «Ты, небо, слышишь, ты, небо, видишь. Звезды вы ясные, сойдите в чашу домашнюю; а в моей чаше пустая вода горька и мала. Месяц ты красный, зайди в мою клеть; а в моей клети ни дна, ни покрышки. Солнышко привольное, взойди на мой двор; а на моем дворе ни людей, ни зверей. Звезды, уймите Вадимира от хмеля; месяц, отврати Вадимира от хмеля; солнышко, усмири Вадимира от хмеля». Запомнила, али повторить?.. Верно, верно сказываешь… Сегодня же и прочитать можешь, вреда не будет. Ну, ступай молодуха, ступай. А навестить надумаешь – воска пчелиного прихвати да жира нутряного бараньего. На снадобья лекарственные он быстро уходит. Как весна, обязательно ведь ко мне побежите, на лихоманку укороты искать. Ну, ступай, и да пребудут с тобой Дидилия с Ладой.
Андрей вышел на улицу, прихватил чалую под уздцы, увел за малинник. Немного подождал, глядя сквозь заросли, как женщина торопится по тропинке прочь. Вернулся назад, вошел в пещеру:
– Здрав будь, чадо мое неразумное, – приветствовал его старик. – Что же голосишь не глядючи? Ладно, тебя баба дурная заметит. А ну, ляхи подлые тут окажутся? Ты заговор запомнил? Хотя в этом деле отвар куда как надежнее действует. Сколько я бобылей запойных отваром из копытня в люди обычные вернул – и не счесть. Мыслю, город заселить можно.
– Как ты узнал, Лютобор? Как ты узнал, что мне заклятие на лапу лягушачью понадобится?
– Странные вопросы задаешь, отрок. Нешто забыл, как мы в зеркало Велеса за тобой смотрели? Молодуха яйца принесла – закати десяток в угли, пусть запекутся. Нам с тобой аккурат отобедать хватит.
– Зеркало сказало, что я воспользуюсь этим заклятием?
– Нет, чадо… – Старик шумно втянул носом воздух. – Зеркало показало, как ты, усадьбу отцовскую и людей в ней спасая, ворога в болото за поместьем своим увел. Потопли там они многие, но и тебя тем часом не стало.
– Я умер? – выпрямился у очага Зверев. – Ты хочешь сказать, я должен был умереть? Но почему ты меня не предупредил?!
– Упредил бы – ты бы остался, в полон не попал. Вороги бы усадьбу разорили. А ведь ты, чадо, собою для нее пожертвовал, живота не пожалел, людей спасая… Не забыл про яйца-то? Бо кушать хочется. Стало быть, пришлось тебя на муку отпускать. Ведь не простил бы ты ни себе, ни мне гибели дома родного.
– Ты не предупредил меня о том, что я вот-вот умру?
– Я дал тебе соломинку, отрок, по которой из рук Мары Жестокосердной обратно на свет выбраться можно. И ты выбрался, соломку не утерял.
– Но почему ты решил это вместо меня, старик? Почему не спросил меня, моего желания?
– Так ведь ты и так сам все решил, отрок. Сам и выбор свой сделал. И в тот час, когда поляков в топь на гибель повел, и когда от зеркала намедни отошел, обряд до конца не закончив. И когда на дозор чужой не глянул, что к тебе приближался. И сегодня, когда разговор начал, по сторонам не посмотрев. С каждым шагом в жизни этой ты выбор делаешь, каждый твой шаг путь жизненный в ту али иную сторону уводит. Каждый. Ты меня винишь, чадо неразумное? А я ли виноват, что ты в зеркало смотреть перестал, едва оно утро рассказом своим миновало? Сам бы увидел – сам дальше и думу думал. Я ли виноват, что ты чужих холопов за своих принял? Каждый шаг твой, отрок, каждый шаг всю судьбу определить может. А тебе вечно под ноги себе глянуть лень! Яйца выкатывай, обгорят! Вниманию научись, чадо неразумное. Мелочи замечать, с поступками не торопиться. Вот тогда и попрекать других будешь. А покамест отвагою своей ты лишь глупость покрываешь!.. Достал?
Андрей, у которого после гневной отповеди чародея горели уши, молча перекидал горячие куриные яйца на стол, сходил к полке за коробкой с солью, перемешанной с перцем. Они поели, собрали шелуху – из нее волхв делал детское снадобье, чтобы кости крепче были. Затем чародей уселся строгать какую-то рогатку на длинной ножке.
– А много поляков потонуло, когда я… Когда я в зеркале их в болото уводил?
– Мне показалось, десятка два ты с собой забрал. Но полдня у рати отнял. И пугать боярина с хозяйкой они тобой ужо не могли.
– Вот проклятье! – ударил себя кулаком по колену Зверев. – И ведь были, были же бритыми дозорные польские! С одного взгляда отличить можно было да в лес уйти. На секунду зазевался – и за то чуть жизнью не заплатил! Вот раззява!
– Ну, наконец-то ты главное из беды своей понял, – похвалил его чародей. – Страшно не то, что ошибаешься иногда. Страшно, коли ошибки не замечаешь, не исправляешься. А раз понял – стало быть, и урок даром не прошел. Ты облака разгонять умеешь? Сейчас научу.
– Получается, из поляков этих почти все три тысячи вернуться должны были. А теперь, считай, ни одного не ушло. Мир ведь от этого измениться должен, правда?
– Ты их не жалей, ляхов этих, – посоветовал Лютобор. – Они ведь вместе с сарацинами через тридцать лет Русь нашу под корень истреблять станут.
– Как это истреблять?! Я ведь тебе говорил, ничего с Россией не случится!
– Зеркало Велеса не ошибается, чадо. Разве ты в прошлый раз этого не понял? Не оно ли нас о ляхах упредило?
– Но ведь я знаю, что с Россией ничего не случится!
– Тридцать лет Руси всего осталось, – недовольно фыркнул Лютобор. – Тридцать! Давно я уж проглядел все это, как случаться начнет. Грядущим летом, после смерти ребенка нынешнего, на великое княжение сядет Владимир Старицкий. По его лености Псков и Новгород свободу новую обретут, вече былое восстановят. Да и иные князья волю обретут сильную, на службу к государю являться станут неохотно, меж собой вражду затеют. Так год за годом вольница их тянуться станет, ровно в Польше нынешней. К тому времени сарацины страны немецкие все до моря покорят, токмо северные земли вольными останутся. Султан османский к себе на службу тогда упыря трансильванского призовет, именем Баторий. Даст ему золота не считано, да и посадит королем в дикой Польше. Там он, золотом шляхту соблазнив, на княжество Московское войной пойдет. Тем же временем сам султан с юга наступление начнет, а казанский хан – с востока. За одно лето все и кончится, не станет Руси. Новгород со Псковом новым летом султан заберет, а из родов русских немногие уцелеют. Те, что в дебри северные, к морю холодному уйти успеют. У рода Лисьиных имение тоже на севере будет, дети бояр уцелеют. С Русью покончив, султан упыря обратно в Трансильванию ушлет, да земли, что без него беззащитными останутся, заберет разом, всего лишь карой страшной пригрозив. И останутся в мире нашем на севере империя сарацинская, на востоке – китайская, а на юге – индийская. Так оно стоять в веках и будет.
– Нет, – мотнул головой Андрей, – все это неправда. Я по истории не отличник, но основные вехи знаю. Значит, Иван Грозный расширит Россию на юг до Кавказа, на юго-западе – до Дикого поля, это где-то по Дону, на западе – совсем чуть-чуть, на востоке Сибирь присоединит. Потом смута будет, восстановление, застой. Потом придет Екатерина Великая. При ней Дикое поле и Крым отойдут к России, на западе земли все русские наконец-то русскими и станут. Может, не до Эльбы, но уж до Одера точно. На востоке – до Тихого океана дойдем и изрядную часть Америки прихватим. Потом будет порядок, потом застой, потом смута новая начнется. Будет революция, кошмары настоящие. Потом придет Сталин, создаст новую империю, выиграет войну и восстановит границы уже до Эльбы. Потом он умрет, начнется смута, раздрай, развал страны. Но при мне потихоньку все обратно восстанавливаться начало.
– Зеркало Велеса никогда не ошибается, отрок. Не знаю, зачем ты обманываешь меня, душу смущаешь. Пусть это на совести твоей останется… – Колдун оценивающе покрутил получившуюся рогульку в руках, отставил к стене и поднялся. – Пойдем. Облачно, сказывают, сегодня. Будешь небо в синий цвет красить. Соскучал я что-то по Хорсу горячему. Идем.

* * *

Польский набег дал Андрею еще один урок: хочешь жить – умей сражаться. Только навык работы кистенем из любого положения и с предельной точностью помог ему выкрутиться одному против троих ляхов. Поэтому каждый второй день он опять стал проводить с Белым, надевая тяжелую кольчугу и отрабатывая свою дружбу с луком, ножом, кистенем, саблей, рогатиной до полного совершенства, привыкая к ним так же, как привык за пятнадцать лет жизни к пальцам, рукам, ногам; действуя отточенной сталью или стремительным грузиком с той же легкостью, с той же точностью и быстротой, как и просто пальцем или кулаком. Оружию он посвящал каждое утро – те два часа, что выпадали от рассвета до завтрака. А уж потом…
Чтобы не очень нервировать боярина своими гостеваниями у старого колдуна, Андрей иногда ездил на охоту, привозя домой то косулю, то тяжелого глухаря, а пару раз гордо скидывал с седла и настоящих вепрей, что приходили порой в дубраву за Окницей порыться под корнями. Пусть считает, что сын просто развлекается. Отец, глядя на это, несколько раз заводил разговор о том, чтобы устроить соколиную охоту, но до дела так и не дошло.
Дни становились длиннее, а сугробы – все выше. Чтобы атаковать подвешенный к дубу чурбак, новику приходилось разгоняться по снегу в локоть толщиной. И это еще на утоптанном месте! Дальше к болоту поле было укрыто одеялом вдвое более толстым. В лесу же сугробы доходили до пояса, а местами и вовсе поднимались по горло. Если бы дорожка к Лютобору не протаптывалась с осени, сейчас бы к нему хода не было вовсе. Тропинка местами больше напоминала расселину, ущелье, рассекающее белую равнину. Андрей никак не ожидал, что в таких условиях может существовать хоть какая-то связь усадьбы с внешним миром, но нет – в один из вечеров с реки повернули к воротам двое тяжело груженных саней, запряженных парами лошадей.
Укутанному в длинный овчинный тулуп, в лохматой ушанке, белому от снега и с заиндевевшей бородой приказчику боярин лично, как награду, поднес кружку вина, повел в дом. Дворня под присмотром хозяйки начала разгружать мешки и короба. Среди нужного усадьбе добра Зверев опознал только тюк сукна и рулон еще какой-то тонкой ткани, бухту толстых пеньковых веревок из прочной русской конопли. Еще он услышал, как боярыня приказала соль, шафран и перец отнести в свою кладовку…
– Стойте! – Увидев два толстых, маслянистых шестигранных ломика, Зверев сбежал к саням, попытался поднять. Не тут-то было! Весили стволы изрядно, где-то по пуду каждый. И, естественно, из-за жира выскальзывали из пальцев.
– Чего там, Андрей Васильевич? – поинтересовался один из подворников.
– Сало это сотрите, – отпустив ствол, затряс руками Зверев, – и ко мне в светелку. Отогреются – посмотрю.
Мужики тут же принесли из-за дома пук сена, споро вычистили стволы, поволокли в дом. Андрей пошел следом. Но не за ними – постучался в горницу отца.
– Я не помешаю?
– Отчего же, сын? Заходи…
Помещение, которое в будущем будет принято называть кабинетом, по размерам раза в полтора превышало спальню Зверева и вместо окон имело узкие бойницы – эта сторона дома смотрела наружу, за стены усадьбы. Здесь стояли два огромных, тяжелых шкафа, несколько сундуков и настоящее французское бюро. Причем не трофеем взятое где-нибудь в Литве, а купленное ради гонора в Москве у вернувшегося из-за моря купца. Этим отец уже хвастался.
Сейчас же приказчик, свесив голову, стоял перед хозяином, а Василий Ярославович внимательно вчитывался в длинный свиток.
– Афанасий, а отчего стволов два? Мы ведь у кузнеца один заказывали!
– Степан сказывал, дело новое, непривычное, – повернувшись, поклонился господскому наследнику мужик. – Сделал два. Сказывал, какой не понравится – назад возверните. Он опосля на нужное что перекует.
– Ты представляешь, Андрей, – перебил приказчика боярин, – князь Шуйский, воевода Великолукский, затеял стену городскую поднимать. Желает, чтобы мы башню нашу на тридцать венцов надстроили и стену на две сажени в обе стороны подняли. Нешто такое в конце зимы, перед летом затевают? Летом и так работы везде невпроворот! Отчего перед зимой о сем не помыслил? А, Афанасий?
– Да разве ж я это, боярин? То воеводе жаловаться надобно, пусть он решает, как поступать. Но по дворам сказывают, у бояр у всех недовольство такое. Коли пожелаете, я и ваши слова передам.
– Ополчение он смотреть не сбирался? Нет? Боится Шуйский, что помещики соберутся разом. Будет ему тогда вече Новгородское… Кстати, о смотре. Ты броню привез?
– А как же, боярин, – спохватился мужик. – Под облучком спрятал, рядом, оно надежнее. Один миг, принесу.
Оставшись один, Василий Ярославович свернул грамоту, кинул на полку бюро:
– Вот такая жизнь у нас, сын. Токмо порадоваться году успешному захочешь, токмо приказчик, расторговавшись, серебра привезет – ан уж тянут его из тебя, как щенка за уши. Когда же кончится сие? Иной раз шляхте завидовать начинаю. Вот они живут! На короля им плевать, на города плевать, что желают, то и воротят. Воевать за королем идут токмо славы ради да за добычей. А не по нраву что – развернулись да по домам. Крестьянам господа полные, выше Бога себя ставят. Хотят – судят, хотят – порют, хотят – соседу продают. А у нас чуть тягло добавь – крестьяне враз разбегутся. Оброк заплатил – и в своей воле полной. Тебе же и усадьбу отстроить надо, и городу воеводскому стену поставь, и воина с каждых ста чатей государю на службу выстави. Ну, и как делать сие, со смердов ничего не требуя? Отъеду. Ей-богу, отъеду. Под руку Сигизмунда попрошусь, поместье на прокорм истребую, дом стеной обнесу да запрусь ото всех. Пусть сами, как знают, дела свои творят! Правители…
– Вот она, боярин! – вернулся в горницу приказчик, положил на сундук у окна полотняный сверток.
– Ну, давай, сын, – кивнул Василий Ярославович. – Открывай.
Зверев откинул края тряпки, с удивлением глянул на груду железных колец, наклонился над ними. Каждое из колечек имело толщину миллиметра три, около пяти в ширину, на каждом шла гордая надпись: «С нами Бог». Не лень же было человеку выбивать! Или у него такой штампик есть?
– Ну, примерь, – широко улыбаясь, предложил боярин.
Андрей потянул одно из колец, и груда чудесным образом превратилась во вполне привычную косоворотку с короткими рукавами. Новик перехватил броню за подол, накинул на голову, позволил железу сползти вниз, застегнул крючки ворота. Подол байданы доставал почти до колен – но это без поддоспешника, без пояса. По сравнению с кольчугой вес ее совершенно не ощущался.
Вдруг боярин выхватил косарь, полоснул Зверева поперек груди. От неожиданности паренек вскрикнул… Ну да, чего бояться? Он же в броне! Василий Ярославович довольно засмеялся, спрятал нож и обнял сына:
– Ну, все. Теперь воин, истинно воин. В реестровую книгу можно вписывать… Да не можно, а нужно! По весне и сделаем. Иди, матери покажись.
Ольга Юрьевна была занята – разбиралась с доставленными припасами. Андрей отвлекать ее не стал, ушел к себе, присел перед уложенными на сундук гранеными стволами.
Калибр оружия был явно не с большой палец, а раза в два крупнее, миллиметров под тридцать. Хотя, наверное, кузнец выбирал диаметр по своим перстам – а они у Степана не маленькие. Ствол оказался не выкован целиком, а сварен из шести железных полос, каждая толщиной с палец. Это вызвало у Зверева некоторое беспокойство: а ну, на всю толщину стык не проварился? Разорвет ведь в куски вместе со стрелком! Но на глазок этого ведь не определишь, ультразвука тут нет. Запальное отверстие находилось примерно на пять сантиметров выше тыльного конца ствола и имело диаметр больше трех миллиметров, но в глубину быстро сужалось.
– Белый! – выглянув из светелки, позвал новик. – Пахом, ты меня слышишь?
– Да, здесь я. – Через несколько секунд после окрика по ступенькам застучали сапоги.
– У нас свинец есть?
– Есть немного, у матушки Ольга Юрьевны. Трубы свинцовой кусок остался. Ну, от той, по которой от колодца к прачкам вода течет. Посуда еще кое-какая у хозяйки есть. А зачем?
– Потом поясню. А кожа толстая, ненужная?
– Ну, валяется у кухни свиная, порченая.
– И-и-и… Фитили у нас есть?
– Вроде как нет. Но скрутить можно, коли ваты из тегиляя старого надергать. А зачем тебе, новик?
– Хочу поставить маленький эксперимент… Без тебя не обойтись, одному мне всего не унести. Еще мне нужен маленький стаканчик. Размером с большой палец руки. Сухой. Лучше из бересты. Есть?
– Коли нужда такая – сейчас сделаю. Токмо лубок с полена березового обдеру у амбара…

* * *

Местом для проверки стволов Андрей выбрал невысокий обрыв на Окнице. И от усадьбы достаточно далеко, и укрыться где есть. Вдвоем с дядькой они дотащили тяжелые железные шестигранники, кинули в снег над рекой. Железки сразу ушли под своим весом до земли, на глубину полуметра, и это тоже было удобно – здесь, в толще сугроба, ветер не мог задуть слабый огонь лучины.
– Я думаю, на такой калибр черного пороха нужно мерки четыре, – вслух прикинул Зверев, развязывая мешочек с порохом. – Значит, для проверки насыплем шесть. Если выдержит, то потом за ружья можно уже не бояться.
Поставив первый ствол на попа, новик насыпал внутрь заряд, взял у Пахома кожаные кружки, нарезанные тем из свиной шкуры по размерам дырки, запихнул внутрь сразу десяток. Шомполом послужила ивовая ветка, сломанная по дороге. Что утрамбовывать нужно хорошо, Зверев знал, но как это – «хорошо», мог только гадать, а потому вколачивал пыж минут десять. Потом положил железку набок, запальным отверстием вверх, осторожно, двумя пальцами, насыпал в дырочку немножко пороховых зернышек.
«Надо емкость сделать с острым носиком, типа масленки», – щелкнуло в голове.
А пока он просто положил поперек отверстия лучину, прижал ее более толстой щепой:
– Давай, поджигай.
Пахом присел чуть в стороне, высек искру, раздул трут, запалил лучинку. Андрей взял ее, подпалил ту, что лежала на стволе, и шепотом приказал:
– Тикаем…
Они отбежали, спрыгнули на лед, затаились под покрытым мелкими трещинками обрывом.
– Откуда ты знаешь все это, новик? – тихо поинтересовался Белый. – Я ведь тебя этому не учил. Сам токмо раз под Тулой видел, как пушки бьют.
– Если скажу, не поверишь, Пахом, – предупредил Андрей.
– Поверю, новик. Обязательно поверю.
– А знаю я это, Пахом, потому, потому что… – Зверев открыл рот, закрыл, снова открыл и решительно закончил: – Меня в Себеже пушкарь научил.
Б-бабах! – от невероятного грохота мгновенно заложило уши, на головы посыпался снег. Экспериментаторы чуток выждали, побежали наверх.
Ствол остался целым! Вот только отлетел метра на три. Зато с другой стороны – той, куда было направлено дуло, – снег смело до земли шагов на пять и на три шага в ширину.
– Вот это да! – изумился дядька. – Дороги ей, вестимо, чистить удобно. Р-раз – и вон сколько убрано.
– Второй давай!
Зверев отмерил шесть стаканчиков, вколотил в черный зев оставшиеся пыжи, засыпал запальное отверстие, прижал лучину:
– Давай!
Они опять кинулись под обрыв. В этот раз оглушительный, рвущий перепонки грохот выстрела раздался почти сразу. Потом послышался зловещий шелест, и ствол грохнулся о лед в двух шагах от них. Но главное – он был цел!
– Ты смотри, Пахом, получилось! Не верил. Думал, один разорвет точно. А может, и два. Ан ты смотри, как повезло! Давай, забираем и пошли. Нужно ложе выстругать, и замки спусковые сделать, с крепежом для фитиля… – Андрей почувствовал нездоровый азарт. Еще немного – и он сотворит первое в этом мире ружье!
Дальше все пошло опять же куда быстрее, чем ожидал Андрей. В усадьбе с деревом каждый мужик привык работать с детства. Новику достаточно было в общих чертах пояснить, что нужно сделать – и через час он получил два вполне сносных приклада. Кузня тоже имелась своя. Пусть и не такой лихой мастер, как Степан, Федотов сын, в ней работал, но обручи на бочки и колеса насаживать умел отлично – насадил и на ружье, намертво притянув шестигранные стволы к прикладам. Еще час ушел на изготовление двух предохранительных скоб и двояковогнутых пластинок с гладким крючком для пальца с одной стороны и отверстием под фитиль с другой. После этого Звереву осталось только вбить по три гвоздика, укрепляя механизм. Гвоздики, кстати, тоже были сработаны в кузне прямо у него на глазах. Под курок новик подсунул по кусочку кожи – они заменяли пружины, все время удерживая фитиль в поднятом состоянии. Для его опускания требовалось довольно большое усилие – зато не нужно бояться самопроизвольных выстрелов.
Шомпол Андрей поначалу тоже хотел железный, но палка нужного калибра получалась неподъемно тяжелой, а более тонкий прутик с «набалдашником» позорно гнулся от малейшего усилия. Пришлось поручить Пахому выстрогать нужную деталь из обломка старой приставной лестницы.
Что новику довелось делать самому – так это производить пули. Матушка Ольга Юрьевна легко пожертвовала для великовозрастного чада двухкилограммовый кусок трубы в локоть длиной. Андрей, не мудрствуя лукаво, просто разрезал ее, развернув в плоский лист, наделал полосок, скатал и придал круглую форму с помощью молотка, благо с мягким свинцом это было не трудно. Получилось с десяток пуль полноценных, и еще горсть «нестандарта» – обрезков разного размера, оставшихся после подгонки шариков «под калибр».
И все же с изготовлением нового, невиданного здесь оружия он управился всего за полдня, до темноты, хотя ожидал, что возиться придется минимум неделю. Тем не менее, в усадьбе все равно набралось огромное количество любопытных, узнавших, что боярский сын затевает что-то хитроумное. А потому, когда утром нового дня Зверев с Пахомом двинулись на новое испытание, за ними увязалось полтора десятка холопов.
– Глеб, Никита, – выходя за ворота, скомандовал Андрей. – Раз все равно следом тащитесь, пару чурбаков прихватите – для мишени.
В этот раз новик решил устроиться у подножия горы Катариха, что находилась между облюбованной нечистью Сешковской горой и Крестовым озером. Он сильно сомневался в точности стрельбы из ружья, не имеющего прицельных приспособлений, не гарантирующего полной прямизны канала ствола, с зарядом, отмеренным на глазок, и пулей, сделанной по тому же принципу. В общем, точность плюс-минус лапоть – это уже успех. Тут не то что в обычную мишень – дай бог в пень-то попасть! В случае промаха по следам на склоне холма будет хотя бы видно, в какую сторону ушла пуля, и потом сделать поправку.
Чурбаков для хозяйского сынка холопы не пожалели – выбрали две самые большие, в половину человеческого роста, колоды, приготовленные на дрова, но еще не распиленные. Ту, что поуже, вогнали в снег, более широкую поставили сверху. Андрей отсчитал шагами примерно сто метров, старательно зарядил ружья, вскинул одно в руке, целясь в чурбак, и… И понял, что держать пуд железа на вытянутой руке – занятие не для человека. Ствол удавалось поднять разве что на одно мгновение, после чего он неумолимо опускался вниз, как бы новик ни пыжился вернуть его на нужную высоту.
– А ну, Рыкень, сбегай к лесу за рогаткой, – первым сообразил Пахом. – Не видишь, подпорка нужна? Сейчас, Андрей, обожди чуток. А я пока огонек высеку.
С сошкой пользоваться самопалом стало куда удобнее. Осиновая рогатка принимала на себя весь вес оружия, стрелку оставалось только наводить его на цель. Зверев достал из кармана сплетенный Пахомом фитиль, всунул его в отверстие на верхней части курка, кивнул:
– Поджигай!
Дядька привел спусковой механизм в окончательную готовность. Андрей, задержав дыхание, навел ствол на чурбак и плавно, как учили на НВП, нажал на спусковой крючок. Дымящийся фитиль опустился к запальному отверстию…
Д-дада-х!!! – новику показалось, что кто-то с размаху треснул его в плечо обухом топора. Далекий чурбак, слетев со своего места, кувыркнулся в воздухе и улетел в снег, после чего все заволокло облаком густого дыма.
Холопы восторженно заорали, ринулись вперед. Андрей, сняв ружье с сошек и положив в снег, поспешил следом.
Пуля вошла в чурбак с самого края, пробив глубокую борозду. У чурбака словно волосы дыбом встали – во все стороны торчали длинные желтые щепки.
– Обратно, обратно поднимай!
Холопы водрузили колоду на прежнее место, отступили назад. Зверев взялся за второе ружье. Тщательно прицелился.
Д-дада-х!!!
Пространство впереди заволокло дымом, а когда тот рассеялся, стало видно, что чурбак стоит на прежнем месте.
– Куда пуля ушла, кто-нибудь видел? – оглянулся на холопов Андрей.
– Вроде как влево, новик, – тыкнул пальцем в сторону холма Рыкень. – Там чего-то этак, будто… вздыбилось.
– Понятно… – Андрей затушил фитили, чтобы не попасть на огонь порохом, перезарядил ружья, подождал, пока Пахом высечет новый огонь. Прицелился, сделав на втором ружье нужную поправку.
Обе пули ушли мимо, причем изрядно. Зато в этот раз он успел заметить, в какую сторону промахнулся, перезарядил.
Д-дада-х!!! Чурбак улетел в снег, и холопы радостно взревели, словно команда земляков загнала шайбу в ворота. Двое сбегали, вернули мишень на место. Зверев опять прицелился…
– Есть!
Зрители ринулись к чурбаку, а Зверев потер плечо, совершенно потерявшее чувствительность, и принялся перезаряжать ружья.
– Никак, не слышишь меня совсем?
Андрей вздрогнул, поднял голову. Прямо перед ним гарцевал на любимом гнедом мерине боярин Василий Ярославович:
– Кричали тебе со стены, кричали. Ровно оглох совсем.
– Прости, отец. Эти ружья так грохочут, что вправду глохнешь на время.
– Помыслил я, не так интересно по дереву из пищали палить. Ты по настоящему доспеху попробуй. Пахом, повесь.
Боярин снял с луки седла и протянул Белому кирасу с широким крестом на груди. Ту самую, с убитого в замке рыцаря. Дядька кивнул, побежал к горе, повесил кирасу на чурбак, вернулся назад.
– Ну, покажи, сынок, чего у тебя получается?
Зверев кивнул, выдернул из замков старые, прогоревшие фитили, вставил новые. Мигнул Белому. Тот высек искру, поджег. Новик тщательно прицелился, плавно спустил курок. Ружье грохнуло, ударило его в плечо, дым опять закрыл всякий обзор, медленно поднимаясь кверху. Однако, судя по крикам, в цель он все-таки попал.
– Глянем… – Василий Ярославович поскакал вперед. Когда Андрей добежал до мишени, боярин был уже там, довольно поглаживая усы. – Ну, и что проку с твоей пищали?
Место попадания было видно отлично – кираса в этом месте прогнулась сантиметра на три. Однако пробить ее пуле не удалось.
– Белый, ставь…
Боярин пришпорил коня, умчался метров на триста, выхватил лук и, когда холопы разошлись, одну за другой выпустил три стрелы. Со звонким металлическим позвякиванием они одна за другой, проткнув тонкое железо кирасы, вошли глубоко в дерево.
Андрей прикусил губу, поднял второе ружье, поставил на сошку, прицелился, выстрелил. Чурбак кувыркнулся в снег. Все устремились к горе. И опять на кирасе, доставшейся от убитого крестоносца, осталась только вмятина, пусть и достаточно глубокая.
– Вот видишь, сынок, – усмехнулся с седла Василий Ярославович. – Пустое баловство оно, пищали эти. То ли дело лук! Им ты любую броню пробьешь. И бьет он куда как дальше, и промахов меньше получается. Бросай ты это дело, не трать время понапрасну.
– Не гневайся, что перечу, боярин, – кашлянул Пахом, – дозволь слово молвить.
– Ну, говори, Белый.
– Стреляешь ты ладно, батюшка наш, спору нет. Да ведь сам ведаешь, чтобы повалить ворога насмерть, ему в сердце али в лоб попасть надобно. Коли не попал, он еще долго драться сможет, пока помрет. В сече ведь боли иной раз и вовсе не чуешь. Пока кровь вытечет, пока силы уйдут. А от такого удара, что из пищали новиковской выходит, любой рыцарь враз из седла вылетит. Да опосля еще дня два отлеживаться будет, пока снова меч в руки возьмет. Жив, может, и останется. Однако же в битву уж точно не вступит. Ты прости старика, что перечу.
– Какой из тебя старик, Пахом? Не прибедняйся. А что после пищального жребия рыцарь весь день лежать будет, так то я и сам понимаю. Однако же пока ты раз из нее пальнешь, я уж весь колчан расстрелять успею.
– Не гневайся, батюшка Василий Ярославович, однако же вспомни, сколько серебра ты за лук свой отсыпал? Оттого у нас их всего пять штук на всю усадьбу. А пищали эти мы вчерась сами за полдня смастерили. Да стволы эти по рублю за пару в любой кузне сделать можно. Чай, не бахтерец, мастерства большого не требует. Ты пищалями такими через месяц каждого холопа снарядить сможешь и казны при этом не растрясешь.
– Этакую тяжесть за ради одного выстрела таскать? – Боярин поморщился и отрицательно покачал головой. – Особливо, когда выстрел морокой долгой предваряется? Заряди, снаряди, зажги. Да еще и попасть с нее надобно. Нет, Пахом. Уж лучше лук еще один купить, нежели полста таких безделиц. Больше пользы выйдет. Ни зелья тебе огненного не надобно, ни свинца, ни тяжести лишней в обозе. Пучок стрел на бок, лук в руку. Коли Бог даст, един лучник и полста ворогов отгонит. А с этого… Раз пальнул, тебя и зарубили. Бросай эту глупость, сынок. Не будет с пищалей толку.
Боярин Лисьин, наверняка гордый успешно проведенным уроком, умчался к усадьбе. Пахом, поднатужившись, водрузил наряженный в кирасу чурбак на пень, принялся выдергивать стрелы.
– Да ты не огорчайся, новик, – утешил он Андрея. – Зелье огненное – штука полезная. Но тяжелая больно. Как самострел. От маленьких проку нет, а большие тяжелые. Зато на стенах крепостных они в самый раз будут. Особливо дробом по пешим ворогам при штурме стрелять. Целые просеки прокладывает. Спроси батюшку, пусть для усадьбы тюфяка купит. И в Луках Великих можно у воеводы для башни несколько штук истребовать. Вот и натешишься. Ты ведь управляться с этим делом сподручен, все видели. Толковых пушкарей не так много ныне. А маленькие пищалки брось. Не будет с них толку.
– Видел бы ты пулемет, заговорил бы иначе, – хмуро ответил Зверев. – Любой «Калашников» десяти тюфяков ваших стоит. А калибром – всего семь миллиметров с хвостиком…
Новик замолчал, обдумывая проскользнувшую мысль, потом ринулся к своим ружьям, заглянул в ствол. Калашниковских калибров в него входило три с небольшим по диаметру. А если по кругу – то и все пять получатся.
– Пахом, со мной пошли. Остальным вели десять чурбаков в ряд в полушаге друг от друга расставить. Догоняй!
В этот раз пули пришлось отливать. Матушка после недолгих уговоров согласилась отдать на растерзание тяжелое свинцовое корыто для замачивания белья. Андрей с Пахомом отнесли его в кузню, отрубили край обычным топором, расплавили на углях в железном ковше. Новик пальцем в земле сделал два десятка выемок – в них и разлили. Подождали, пока остынет, выковыряли. Пахом продолжил литье, а Андрей принялся катать пули кувалдой по наковальне, придавая круглую форму. Час работы – примерно сотня пуль готова. Калибр – около сантиметра.
– Ну, последний шанс, – высыпал пули в поясную сумку новик. – Не получится – брошу эту дурь с прогрессом и технической революцией. Но один раз все же попробуем.
Пока их не было, холопы выстроили дюжину чурбаков в ровную линию, словно ряд атакующей фаланги, и теперь ожидали продолжения зрелища, негромко переговариваясь. В однообразной зимней скукоте развлечение боярского сына давало хоть какое-то веселье.
– Только без аплодисментов, – себе под нос буркнул Зверев, встал возле сошки, снова зарядил ружья, на этот раз закатав в каждый из стволов поверх пыжа по восемнадцать пуль – по калибру они ложились аккурат три штуки в ряд. Сверху тоже поджал пыжом. – Белый, фитиль зажигай. Ну, Господи, сделай милость – каждое утро «Отче наш» читать буду.
Он направил ствол в сторону горушки и нажал курок.
Д-дада-х!!! – приклад двинул в плечо с такой силой, что Андрея развернуло боком. Впереди все густо заволокло дымом, не разглядеть. Но, судя по выкрикам болельщиков, куда-то он все-таки попал. В нетерпении Зверев сделал несколько шагов вперед, за белую пелену… Из двенадцати чурбаков четыре, по правую сторону, валялись на земле.
– Ага! – Настроение мгновенно улучшилось. – Знай наших!
Он вернулся, подхватил второй ствол, кинул на рогатку, повел в левую сторону.
Д-дада-х!!! – на этот раз тяжелая картечь снесла сразу шесть чурбаков.
– Другое дело, – засмеялся Андрей. – Два выстрела, как полный магазин от «Калашникова». Мужики, поставьте деревяшки, я еще раз попробую!
– Ты пока заряжай, новик, – вскинул руки Пахом. – А я сей миг…
Он побежал к усадьбе.
Зверев пошуровал в стволе шомполом – вдруг там остались тлеющие кусочки, – сделал себе мысленную пометку, что нужно изготовить еще и банник для прочистки, отмерил пороху, прибил его пыжом, отсчитал восемнадцать пуль, опять прихлопнул пыжом. Взялся за второе ружье. Пока возился, из усадьбы показались дядька и идущий следом боярин.
– Ну, показывай, Андрейка, чего ты тут исхитрился придумать?
Новик, небрежно пожав плечами, вскинул на рогатку один ствол, пальнул. Тут же поднял другой, выстрелил снова. Когда дым рассеялся, стало видно, что в ста метрах от него из двенадцати чурбаков на месте остались только два.
– А помысли, батюшка, коли не он один, а все твои холопы перед сечей в ворога так пальнут? – вкрадчиво произнес Белый.
– Ну, сын мой – ладно, он наукам всяким обучен, – покачал головой Лисьин. – А холопы так смогут ли?
– Дозволь я попробую?! – вызвался Никита, молодой еще парень, у которого только начинали темнеть усы и прорисовываться борода.
– Давай, – махнул рукой Василий Ярославович.
Андрей зарядил ружья, холопы расставили по местам мишени.
– Наводишь ствол на чурбаки, – пояснил новик, – задерживаешь дыхание и нажимаешь этот крючок, чтобы фитиль на полку с порохом опустился. Понял? Ну, давай…
Зверев отбежал. Никита, как и он в прошлый раз, прижался щекой к ложу, метясь стволом в правый край ровного ряда целей, нажал спуск…
Д-дада-х!!! – оружие, выплюнув тучу дыма, прыгнуло вверх, холоп отлетел на два шага назад и распластался в снегу, остальные захохотали.
– Эк тебя ноги-то не держат? – покачал головой боярин.
– Дык, батюшка… Она, знаешь как… пинается!
– А сын-то мой вон, стоит. Не падает.
Между тем дело все равно было сделано. Картечный сноп снес три крайние мишени.
– Каждый по столько, да разом… Тоже неплохо, Василий Ярославович, – гнул свое дядька, нахваливая идею воспитанника.
– Давай тогда сам попробуй, – предложил ему Лисьин.
– Ой… – тяжко вздохнул Белый, осенил себя знамением, но к Андрею подошел: – Ну, давай, что ли?
Встал за сошкой, приложился щекой к ружью и – выбил разом пять чурбаков, не упустив оружия и устояв на ногах.
– Все, – развел руками новик. – Пули кончились. Кто хочет попробовать, пусть идет и отливает сам.
– А лук все равно лучше, – спокойно сообщил боярин. – Им и за тысячу шагов стрелять можно, и дальше. А тут что?
Он махнул рукой и двинулся к дому.

Упырий царь

Утром Андрей понял, что руки у него больше нет. Совсем: он ее не чувствовал, не мог ею пошевелить, не ощущал ею ни тепла, ни холода. А на правом плече расплывался огромный багровый кровоподтек, захватывающий часть плеча и грудной клетки. Кое-как одевшись, никаким оружием новик в этот раз уже не занимался. Дождался появления дядьки, вышел во двор. Там Пахом расстегнул ему ворот, растер плечо обжигающе-холодным снегом. Синяк не спал, но рука хотя бы начала ощущаться и даже немного двигаться. За завтраком Зверев положил ее на стол, пытаясь обходиться только одной левой. Получалось довольно неуклюже.
– Ну, и как, сынок, понравилось тебе пищалью воевать? – поинтересовался Василий Ярославович, с насмешкой наблюдая за его стараниями.
– Ничего, – отмахнулся Андрей. – За пару дней пройдет. Коли поддоспешник надеть, да кольчугу сверху, и куяк на овчинном меху, то отдачи и не почувствуешь.
– Я вот тоже покумекал ныне перед сном. Дело Пахом говорит. Коли перед сшибкой каждый холоп хоть по паре ворогов снесет, удара тяжелого да слаженного у них уже не получится. Изрядное число людей такая уловка спасти может. Коли по рублю на двух холопов класть – двадцать рублей получится. За такие деньги и половины лука купить нельзя, даже плохонького. А тут нечто разумное получается. Коли каждый по два врага свалит, то это даже лучше, чем умелый лучник. Ну, а потом пищаль вправду бросить можно, да по-честному биться. В общем, мыслю, дельную хитрость ты затеял.
– А еще можно танк сделать, из дерева! – обрадовавшись похвале, вдохновенно предложил Андрей. – Отличная штука. В ней сидишь в безопасности, тебя ни стрелой, ни пулей не взять. По полю едешь и стреляешь во всех. А с тобой никому не справиться!
– Придумаешь тоже, – отмахнулся Василий Ярославович. – Нешто такое возможно?
– Можно, можно, – кивнул Зверев. – Я уж прикинул. Нужно из бревнышек в пядь толщиной стены сколотить. Их ни стрелой, ни пулей не пробить. Копьем разве, да и то неглубоко. Бойницы оставить. Собрать из таких стенок дом, поставить на колеса, внутри лошадей разместить и катиться в любую сторону. А через бойницы стрелять. Вот.
– Ерунда, ничего не получится.
– Про пищали ты поначалу так же говорил, батюшка, – положила ладонь ему на руку хозяйка. – Ан ныне сам хвалишь.
– Хвалю, – согласился боярин. – Но дело начать с того надобно, что двадцать стволов отковать, свинец и порох для них запасти, холопов обучить… Потом новые хитрости затевать начнете. Прохор, баню истопить вели. Андрюшке не снег, а пар ныне нужен, чтобы кровь по жилам разошлась. Как пищали в деле покажете, тогда и про эти… танк поговорим.
Поев, пару часов паренек валялся на перине – ни на что другое он все равно не был способен. Потом Пахом повел его в баню и сперва просто парил, потом охаживал своим любимым еловым веником, снова парил пивным и квасным паром. Боярин оказался прав: после хорошего прогревания рука начала действовать, как новая – но теперь она обрела чувствительность и болела, словно ее непрерывно пилили тупой ржавой пилой. От боли новику налили терпкого рейнского вина – обычный полулитровый кубок. И боль ушла. Вместе с сознанием. После долгой парилки, да на пустой желудок Зверев запьянел так, что на ногах стоять не мог – его аккуратно отнесли в постель, после чего разбудили один раз только для того, чтобы накормить «сарацинской кашей» – рисом с изюмом и черносливом.
– Зато утром здоров будешь, – пообещал Белый и поднес ему еще один кубок с вином.
Андрей выпил – и очутился в чудесном золотистом облаке, обнаженный и светящийся. Здесь вообще все было пропитано светом. Светился туман вокруг, светилось небо, светилась земля под ногами, светился, казалось, сам воздух. Среди всей это красоты он увидел Лютобора – в потертой серой рубахе, с высоким посохом в руке и с котомкой за плечом.
– Это ты? – удивился Андрей. – Откуда? И где это я? Я умер, да?
– Нет, чадо. Это всего лишь сон. Хотя, мыслю, весьма красивый. Летать во сне смертным удается не часто.
– Значит, ты мне снишься?
– Да, отрок. Ты перестал меня навещать. А мне надобно сообщить тебе одну весть и сообщить без опоздания. Покидать же стены дома своего я непривычен. Отвык.
– Разве это возможно?
– Войти в чужой сон? Легко. Очень легко. Я научу тебя, отрок. Потом. Наяву. А ныне я хочу сказать, что нашел обряд для твоего возвращения.
– Это правда? Ты вернешь меня домой? – Зверев обрадовался даже во сне.
– Я попробую. Мне кажется, в прошлый раз мне просто не хватило сил. Посему я вспомнил о древнем алтаре, что по сей час стоит на Сешковской горе. Об алтаре нашего древнего храма. Он обретает высшую свою силу в полнолуние, в самую полночь. Коли провести тот же обряд, что и в прошлый раз, в полночь на алтаре, сила его увеличится стократно, и заклятье перебросит тебя обратно, в твой мир.
– Это хорошо, волхв… Если, конечно, это не сон.
– Это сон, чадо мое. Я пришел в него к тебе, чтобы упредить о важном дне. Полнолуние наступит послезавтра. У тебя осталось два дня. В полночь, по окончании дня второго, я жду тебя у алтаря. Коли ты, смертный, не передумал возвращаться в рабство.

* * *

Сну Андрей поверил. Слишком уж Лютобор ночной напоминал ему Лютобора истинного, хозяина Козютина мха. Что колдуну явь или сон? Захотел – и явился среди глюков и видений. И пьяным бредом не побрезговал.
Василий Ярославович хотел послать сына в город, к опытному кузнецу, заказать пищальные стволы, но Зверев предпочел потратить последние дни в этом мире на то, чтобы обучить холопов заряжать ружья. Ведь иметь оружие – половина дела. Нужно еще уметь им пользоваться. А заказать железную трубку с запальным отверстием боярин сможет и без него. Зачем она нужна, Василий Ярославович теперь знал.
В конце второго дня новик плотно перекусил пряженцами с грибами и брусникой, ушел к себе, но ложиться не стал. Пошарив по сундукам, переоделся в мягкие теплые штаны из шерсти, представлявшей собою что-то среднее между толстым сукном и мягким войлоком, натянул синюю атласную рубаху, поверх которой застегнул вязаную безрукавку и меховой налатник. На голову надел тонг – войлочную шапочку, по кругу отороченную лисьим мехом. Теплую, красивую, но не очень практичную, поскольку у нее не было наушей, которые в холод можно опустить, а когда тепло – завязать наверху. В последний свой день в этом мире Андрей хотел выглядеть опрятным и красивым.
Когда усадьба утихла, он спустился на первый этаж, взял в кладовке заранее присмотренную веревку, на ощупь выбрался из дома, сошел с крыльца и повернул направо. Дозорные и днем, и ночью стояли только у ворот, поэтому опасаться было особо некого.
Сделав на веревке петлю, новик накинул ее на один из кольев, споро забрался наверх, перевалил стену и спустился с другой стороны. Раскрутил конец, метнул наверх, надеясь закинуть обратно за тын, но чем это кончилось, не увидел – поскользнулся и со свистом полетел вниз по ледяному склону холма. Пару раз подпрыгнул на каких-то кочках, кувыркнулся через сугроб, свалился на лед Окницы и замер, прислушиваясь к усадьбе.
Нет, там было тихо. Значит, не заметили.
Андрей поднялся на ноги и пошел вверх по течению, к озеру. Проходить перед воротами ему не хотелось. А ну, дозорные службу исправно несут? Тогда наверняка заметят в поле одинокого путника. Зачем?
Снега на озере нанесло немного. Ветер сдувал его под берега, уносил в дубравы и в ивовый прибрежный кустарник. Поэтому крест, утонувший меж темных берегов, Зверев пересек без труда, минут за десять, выбрался на сушу возле «тира», где все еще стояли на своих местах недобитые чурбаки, обогнул подножие тихого холмика и увидел впереди Сешковскую гору, по которой бегали из стороны в сторону призрачные зеленые огоньки.
– Похоже, опять нежить гуляет, – остановился он, переводя дух. – Хотя мне-то что? Я сам, наверное, колдун.
Разум подсказывал, что бояться ему нечего, что с темными силами он управится – вроде не зря учился. Однако ноги внезапно оказались непривычно тяжелыми, и каждый шаг давался с неимоверным трудом.
– Доброй тебе ночи, чадо мое… – Голос прозвучал над самой головой, заставив Андрея вздрогнуть и прищуриться, вглядываясь в темноту. – Что мнешься, отрок? Нешто я не учил тебя заговору на кошачий глаз? А ведь да, и вправду не учил. Теперича, вестимо, и не успею…
Послышался слабый треск, и на склоне заплясал огонек, который быстро вырос в пламя костра. В его свете новик увидел и колдуна, и огромный, плоский сверху камень, что вытянулся от него по левую руку.
– Здравствуй, мудрый волхв, – перевел дух паренек. – Значит, это был не сон.
– Ты о чем, отрок?
– О том, что ты велел мне прийти сегодня к полуночи сюда, на завороженную гору.
– Сон и был, чадо неразумное, – закудахтал старик. – Во сне я к тебе приходил, во сне. Дело это несложное, любой глупец может. Для дела сего перво-наперво на облике человека нужного сосредоточиться надобно. Как образ удерживать получится – представь вокруг человека туман, вроде облака. Рыхлость его явно ощути, мягкость, неспешность обволакивающую. Пройди сквозь облако – так в сон человека и попадешь. Здесь, в этом облаке, можешь картинку придумать, какую желаешь, чтобы жертва твоя увидала, али просто говори с ним, как днем обычным. Лучше всего сны навеваются, когда смертный спит глубоко и безмятежно. Такое в середине ночи происходит али за пару часов до рассвета. Коли «входишь в облако» легко, образы ткутся непринужденно – значит, все получается. А коли в туман войти не удается, развеивается он перед тобой, не пускает – значит, попасть в эту ночь не выходит, новой ждать нужно. Границ для чародейства этого нет, а посему весточку о себе завсегда мне переслать сможешь, куда бы ни занесло тебя нынешнее заклятие.
– Постой, – тут же поймал колдуна на слове новик. – Нечто ты не знаешь, что меня впереди ждет? Ведь наверняка в зеркало Велеса смотрел!
– Зеркало сказало, в иной мир уйдешь ты ныне. Тот, который ни мне, ни тебе неведом. Вестимо, в тот, который придумывал, и попадешь. Получится в этот раз заклятие, зеркало никогда не ошибается. Уйдешь ты отсюда, отрок, уйдешь. Забирайся на алтарь священный, садись там. До полуночи чуток совсем осталось. Посему прощаться нам не получится. Не то останешься тут еще на месяц, до нового полнолуния.
Андрей глянул на небо, но ничего, кроме мрака и пролетающих в свете костра снежинок, не увидел. Хотя Лютобор при своем опыте нужное время и так, наверное, чувствовал.
– Мне раздеваться?
– Нет такой нужды, чадо. Сила в святилище, пусть и павшем, в алтаре древнем велика. И так тебя, словно пушинку, перенесут. Забирайся, садись. Глаза закрой. Как бы в свет, в огонь священный не попасть – ослепнешь.
– Как скажешь, Лютобор. – Зверев вскарабкался на камень, уселся, поджав под себя ноги. – Ты меня слышишь, волхв?
– Чего тебе, чадо?
– Спасибо тебе, Лютобор.
Вместо ответа чародей метнул в огонь что-то трескучее, рассыпавшееся мелкими огненными искрами, начал негромко напевать. И опять, как в прошлый раз, Зверев ощутил, что проваливается в какую-то жаркую, ослепительную бездну… Минутой спустя он нащупал ногами опору, но равновесия не удержал и упал на спину. Глаза ощущали дневной свет, но открывать их Андрей не торопился, памятуя предупреждение колдуна о священном огне. Ослепнуть новику совсем не хотелось.
Однако время шло, ничего не изменялось. Новик осторожно приоткрыл один глаз, а поняв, что находится в обычном зимнем лесу – и второй. Поднялся на ноги, отряхивая снег, поправил саблю и снова огляделся.
Это был лес. Самый банальный, березовый. Бело-черные стволы, покрытые искрящимся пушком инея ветви, густой подлесок. Вправо, влево, насколько можно было разглядеть, стояли деревья, деревья, деревья…
– В общем, на квартиру не похоже, – сплюнул новик. – Спасибо, Лютобор, удружил. Надеюсь, хотя бы со страной ты не ошибся?
Впрочем, в его положении были и плюсы. Он попал в этот мир одетым: в налатнике, шароварах, в сапогах, с саблей, ножами и ложкой. А кроме того, снега на земле было всего по щиколотку, так что идти по мерзлому грунту труда не составляло.
Немного поколебавшись, Андрей повернул на север и стал пробираться через кустарник. Минут через двадцать, как и ожидал, новик наткнулся на неглубокое русло ручейка, расковырял его у берега, определяя, куда струится вода, и двинулся вниз по течению. Спустя два часа ручей влился в узкую, в полтора шага, речушку. Зверев опять направился по течению.
У человечества есть одна неистребимая привычка: строить города и веси по берегам рек. Поэтому новик был уверен, что текучая вода рано или поздно к какому-нибудь селению его выведет. Если, конечно, не заманит к глухому лесному озерцу или непроходимому болоту. Но ничего не поделаешь, придется рискнуть. Другого ориентира все равно не имелось. К тому же, двигаясь по льду, не нужно проламываться сквозь кусты.
Речушка подпитывалась многочисленными лесными ручейками и потихоньку становилась все шире. Через два часа пути она влилась в поток шириной уже метров десять, а еще через версту Андрей вышел на чистый гладкий простор. Это было как раз озеро, что стало для новика неприятным сюрпризом. Он покрутился на месте, раздумывая, потом повернул к голым холмам, что виднелись на берегу по правую руку. Отчего это там лес не растет? Может, поле каждый год распахивается? А если нет – можно поискать вытекающую речушку. Бессточных озер, на самом деле, не так уж и много. Озеро обширное, значит и сток должен быть широкий. Найдется.
– Надеюсь, волки тут есть? – вслух подумал Зверев.
В животе уже давно стали проявляться голодные позывы – однако Андрей отлично понимал, что без коня ему не загнать ни зайца, ни косули, а без лука – ни тетерки, ни кабанчика не подстрелить. Одна надежда, что вечно голодные хищники захотят перекусить одиноким путником и сами подойдут на расстояние вытянутой руки. Волчатина, говорят, на вкус мало кому нравится, но при отсутствии выбора еще и не то с голодухи слопаешь.
– Хотя… Хотя, кажется, удастся обойтись и без волков.
На безлесом берегу, над макушкой одного из взгорков, на фоне неба проступил конек крыши. Даже если это не жилье – все равно где-то рядом должны быть люди. Не тараканы же все это построили!
По снегу чиркнула тень. Андрей поднял голову, прикрывая ладонью глаза от солнца. Там, в вышине, раскинуло огромные крылья некое белое существо, из-за странной раскраски теряющееся в яркой голубизне.
– Прямо кондор какой-то, – не снижая шага, оценил габариты птички новик. – Такую подстрелить – неделю о еде можно не беспокоиться. Вот только хвост уж больно странный. На ноги расставленные похож.
Пройдя метров сто, Зверев опять кинул взгляд вверх, но птицы не увидел. С любопытством покрутил головой, выискивая небесного красавца – и вдруг понял, что тот сзади, упал уже почти до земли и стремительно несется прямо на него! Все произошло на невероятной скорости, почти мгновенно – он увидел совершенно лысый череп, зловещую улыбку, обнажающую два длинных сахарных клыка, матовые белые глазницы, расставленные для захвата руки с растопыренными когтистыми пальцами…
Зверев ощутил волну смертного ужаса, в коленях возникла внезапная слабость – он отвалился на спину на лед, и странный монстр, прошелестев над самым снегом кожистыми, покрытыми короткой белой шерстью крыльями, промелькнул перед лицом, чуть не задев его пальцами ног.
Андрей сглотнул, вскочил на ноги, глядя вслед уносящемуся монстру.
– Ни себе чего… Это что, вампир – или дельтаплан новой модели? Почему днем? Разве они не погибают на солнце? Нечистая сила, куда же я попал?! Лютобор, разорви тебя вороны, ты куда меня упек?
Тварь взмыла по инерции на стометровую высоту, замерла, хлопая крыльями, раскрыла пасть и довольно захохотала.
– Ты кто?! – крикнул ей новик. – Ты говорящая? Чего тебе надо?
– Ва-ау-у-у! – взвыла тварь, словно пьяный американец, увидевший голую женщину, резко сдвинула крылья и вошла в стремительное пике, метясь точно в Зверева.
– Как знаешь…
Андрей нащупал рукоять сабли, и, когда монстр уже был готов сбить его с ног, юноша выхватил клинок, вскинул вверх, одновременно делая шаг вправо и падая на колено. Отточенная сталь легко отсекла крыло чуть выше основания. Тварь закувыркалась по льду, разбрызгивая капли густой светло-желтой крови, но спустя мгновение вскочила на ноги, кинулась в новую атаку. Двумя движениями новик отсек вытянутые руки, отскочил на шаг и широким взмахом срубил голову. Та прокатилась несколько метров и замерла с открытым ртом, выставив полуторадюймовые клыки. Тело же наконец рухнуло и больше не шевелилось.
Новик попятился, отер клинок снегом, потом о рукав налатника, вернул в ножны, повернулся и быстрым шагом потопал к деревне. Но уже через несколько минут в небе промелькнул еще один крылатый монстр, потом еще и еще. Они закружили над озером, спикировали к убитому собрату и принялись жадно его пожирать, отрывая зубами куски бесцветной плоти.
Предчувствуя неладное, Андрей ускорил шаг, но уйти все равно не успел. На пожирание мертвеца у тварей ушло всего минут десять, после чего они взмыли в воздух и, тяжело рубя крыльями воздух, устремились в погоню. Много тварей, больше десятка.
– Япона-Лютобора-мать! – выругался новик, обнажая саблю и косарь. – Ни щита, ни кольчуги! Хоть бы полусловом намекнул, старый колдун! Интересно – вампиры или нет? Если вампиры, то я после малейшей царапины таким же стану…
Монстры налетели толпой, ринулись на добычу все сразу – и столкнулись в шаге от Андрея, сбивая друг друга на лед, шипя и пинаясь, как увидевшие аппетитного червячка цыплята. Новик несколько раз рубанул эту толпу саблей, резанул косарем перепонку крыла небольшому вампирчику, перепрыгнувшему кучу-малу, отскочил, прорубил плечо монстру, зашедшему справа, снова отскочил.
Твари опять дали ему передышку, пожирая кого-то из раненых. Андрей повернулся и перешел на бег, торопясь добраться до строения.
– Надеюсь, это не их деревушка? – На охлупне, коньке крыши, уже различалась любовно вырезанная из дерева оскаленная драконья морда. – Иначе мне можно не дергаться.
Он оглянулся. Твари все еще были заняты, но особой радости это новику не доставляло. К делящей куски собрата стае каждую минуту присоединялись все новые и новые монстры. Что они станут делать, когда жратва закончится – догадаться не сложно.
Андрей споткнулся, кувыркнулся через плечо, вскочил, держа перед собой косарь и саблю, опустил глаза вниз. Там, окруженная кусками застывшего льда, темнела продолговатая прорубь, лишь слегка прихваченная сверху прозрачной корочкой. В глубину уходила толстая, с мизинец, туго натянутая веревка.
– Сетка! – сообразил новик. – Неужели это бесовское отродье умеет ловить рыбу? Или тут все же есть люди? Пожалуй, добраться до деревни смысл таки есть…
Он опять перешел на бег, поминутно оглядываясь – и чуть не прозевал монстра, спикировавшего на него спереди. К счастью, оружие уже было обнажено – он успел отвести косарем тянущуюся к горлу руку, а саблей рубанул пролетающего мимо врага в бок под ребра. Сталь рассекла тело до позвоночника – и тварь врезалась в лед, теряя из раны куски каких-то сине-желтых внутренностей.
Еще сотня метров. Он перепрыгнул прибрежные кусты, взбежал по склону и буквально нырнул в приоткрытую дверцу сарая… Вот теперь можно было хоть немного перевести дух.
В сарае пахло свежестью и хвойным лесом. В яслях лежала шапка чистейшего снега, у дальней стены покосились и частично осыпались широкие полки, заставленные пустыми корзинками, через дыры в потолке просвечивало небо.
Запах свежести. Никогда Андрей не думал, как может пугать и раздражать этот аромат. В сарае должно пахнуть гнилью, навозом, потом, прелым сеном. Пахнуть жизнью. А свежесть… Это означало, что сарайчик заброшен уже несколько лет. Новик прошел к дальней стене, выглянул через щель наружу. Там, дальше, вниз по холму, тянулась целая улица из брошенных изб. Провалившиеся крыши, черные глазницы окон, покосившиеся навесы над крылечками. Не-ет, рука человека ко всему этому не притрагивалась давно, очень давно… Однако прорубь-то была совсем свежей!
В щели перед лицом новика вдруг появились матовые глазницы одной из тварей. Андрей от неожиданности отпрянул, чуть не споткнувшись о раздавленный бочонок из практически вечных дубовых досок, оглянулся – и очень вовремя, чтобы рубануть появившийся в двери лысый череп.
Жердяной сарайчик разошелся от времени на тысячи щелей, просвечивал насквозь, и новик отлично видел, как снаружи вдоль стен толпятся хищные твари. Но сделать они все равно ничего не могли: окон в сарае не предусматривалось, а единственную дверь Андрей мог удерживать довольно долго. Но, к сожалению, не бесконечно. Человеку свойственно уставать, регулярно спать, есть…
– Шли бы вы домой, ребята, – посоветовал он и рубанул очередную, возникшую из-за дверной створки, голову. – Я тощий и невкусный.
Монстры так не считали. Захлопали крылья, несколько тварей взгромоздились на крышу и принялись торопливо разбирать кровлю, раскидывая в стороны гнилую дранку.
– Проклятье! – Поняв, что шансы уцелеть стремительно покатились к нулю, Зверев подскочил к стене, через щель вогнал на всю длину сабельный клинок одной из тварей в живот, косарем резанул другую, чуть выждал, пока толпа товарок не соберется возле очередной порции мяса, метнулся к двери, выскочил наружу и помчался по улице, выбирая самую прочную на вид избу.
Затылком он ощутил дуновение воздуха, с ходу распластался на снегу. Тварь проскочила над спиной, взмыла в высоту и закружилась, возмущенно крича. Андрей крутанулся, выставив саблю – а вдруг еще кто атакует? Свернул к ближней избе, прыгнул в пустой дверной проем, проскочил сени, метнулся в горницу.
На полу валялся на боку стол из толстых досок – Зверев подхватил его, сунул к единственному окну, загораживая этот лаз, выскочил в сени, прямым ударом в челюсть опрокинул оказавшегося там монстра, тут же рубанул его по животу, схватил стоящий у стены сундук, кинул к двери. Сверху навалил бочек, досок, перил, яслей, кадушек – всего, что попалось под руку. Перебежал в горницу, ткнул косарем торчащую между столом и оконной рамой морду, выглянул в сени: там пока было пусто.
– Есть, теперь немного поживем, – облегченно отер он лоб.
Изба – не сарай. Тут и стены попрочнее, и потолок на срубе тоже бревенчатый, и пол из досок в ладонь толщиной. Лапками, даже когтистыми, так просто не разберешь. А окно и дверь можно попробовать удержать. Особенно если чем-нибудь хорошенько завалить.
Он отошел к печке, заглянул в топку, пытаясь понять – не влезут ли твари отсюда, подобно сказочной бабе-яге? И ощутил, как из печи пахнуло дымком. Не свежестью, как в сарае – а дымком! Ее топили, причем не годами назад, и даже не месяцами, а совсем недавно, самое позднее – несколько дней тому.
– Негодяй!
Андрей услышал выдох, метнулся в сторону, разворачиваясь и выдергивая из ножен саблю. Увидел перед собой широченное стальное острие, парировал выпад и сдвинулся чуть дальше, чтобы иметь за спиной свободное пространство.
На него опять ринулся безусый парень со странным оружием в руках. Новик присел, пропуская его над головой, и качнулся вперед, намереваясь подрубить ему ноги. Но тот успел отпрянуть, закрыться широким листом сверкающей стали.
– Прекрати, Энвин! Прекрати немедленно!
– Он нас выдал, выдал! Теперь мытники приведут упырьего царя! Мы все погибнем! Погибнем все!
– Прекрати!
На полу приподнялось несколько досок, и в избу из подвала выбралась круглолицая голубоглазая девушка лет шестнадцати, с тонкими губами и вздернутым острым носом, в грубо состряпанной заячьей шубейке и шерстяной шапочке.
– Ты что, не понимаешь? Он нас выдал! Выдал!
– Это человек, Энвин! Он не может быть заодно с мытниками. Может, он последний из какой-нибудь деревни и не знал о нас.
– Понятно, – опустил саблю Зверев. – Наверное, вы и есть те рыбаки, что ставили на озере сети?
– Ты кто? – вскинул свое оружие на длинной деревянной рукояти паренек.
– Я Андрей, сын боярина Лисьина, новик. А вы?
– Мы люди. Из этой деревни, – ответила девушка. – Ты откуда взялся?
– Из имения своего пришел. Долго рассказывать. Что тут у вас происходит?
– А ты не видишь?! – истерично завопил парень. – Здесь мытники, мытники! И ты навел их на наше убежище!
– Они к вам не пробьются.
– Но они приведут царя!!! И все из-за тебя!
– Остановись, Энвин! – Девушка встала между парнем и новиком. – Ты же видишь, это человек! Нас и так уцелело слишком мало. Пусть он останется с нами.
– А царь?
– Нужно уходить. Только быстро. Тогда спасемся.
– Куда вы уйдете? – не понял Андрей. – Вы знаете, что на улице творится?
– Мытники тупы и вечно голодны, – ответила девушка. – Но они наверняка уже сообщили упырьему царю, что нашли человека. Против него спасения нет. Только бежать.
– Но там, на улице…
– Ты отвлечешь их на себя, а мы уйдем к лесу. Проберемся к тупому пасечнику. Там спрячемся на пару дней.
– Отвлечь на себя? – хмыкнул Зверев. – Вам сказать, куда вам нужно идти, или сами догадываетесь?
– Это ты навел на нас мытников! – опять сорвался на крик паренек. – Тебе их и уводить!
– Прекрати, Энвин! – опять осадила его девушка. – Нас и так слишком мало. Мы должны выручать, а не губить друг друга. Вы пойдете вдвоем. А потом ты приведешь его к пасечнику.
– Зачем он нам нужен, Марта? Кто этот чужак?
– Это еще одна пара рук, Энвин! – повысила голос уже и девушка. – Это мужчина, который умеет драться! Нас всего пятеро! Мы не можем отказываться от лишнего воина!
– А мое мнение не учитывается? – тихо поинтересовался Андрей.
– Но ведь ты хочешь жить? – с потрясающей простодушностью спросила его Марта. – Одному здесь не уцелеть. Не знаю, откуда ты пришел, но здесь тебе без нас долго не протянуть. Энвин, дай ему бердыш Патера, своей железкой он не отобьется. И уводите мытников к кустарнику, пока упырий царь не пришел. Мы уйдем по Лохматой балке и спрячемся под снегом. Встретимся у тупого пасечника.
– Может, мне скажут, что происходит? – поинтересовался Андрей.
– Некогда. Упырий царь уже шагает сюда. Если мы не успеем скрыться, мы все мертвы… – Девушка склонилась над открытым люком, крикнула в темноту: – Харрой! Подай бердыш Патера!
Из темноты появилось огромное сверкающее лезвие – такое же, как в руках у парня. Стальной полумесяц в рост человека, шириной сантиметров тридцать, насаженный на короткое древко, что надежно крепилось в двух местах – в середине острия и у его низа, накрепко примотанного к ратовищу тонким кожаным ремешком. Вдоль лезвия болтался еще один, свободный ремень, в двух местах закрепленный у ратовища. Но зачем он нужен – Зверев пока не понимал.
– Вот, – протянула новику оружие Марта. – Патера десять дней назад мытники загрызли. Бердыш его остался. Тебе доверяем.
– Накидку дай, Харрой, – крикнул вниз паренек, получил какой-то сверток, сунул его за пазуху и кивнул Андрею: – Пойдем.
Не дожидаясь ответа, Энвин направился к дверям и принялся раскидывать сложенную Зверевым «баррикаду». Новик немного поколебался, потом начал помогать. Когда они отодвинули сундук, в дверном проеме появилась лысая тварь, осклабилась – и бердыш парня чуть не насквозь пробил ей грудь:
– По-ошли-и!!! – Он перехватил ратовище за самый низ и ринулся наружу, раскручивая бердыш над головой. Ринувшиеся на него мытники тут же оказались посечены, попадали на землю.
Андрей прыгнул следом, тоже взмахнул страшным оружием, но в левую сторону, парню за спину. Огромный клинок походя, почти не заметив, смахнул крыло одной из тварей. Она шлепнулась в снег, а двое молодых мужчин побежали вниз по улице, на ходу отбиваясь от лавины когтей и клыков.
Через десяток шагов твари схлынули, и Энвин резко замедлил ход:
– Сейчас убегать нельзя… – переводя дыхание, пояснил он. – Как мытники убитых сожрут, то за нами кинутся, от избы отвалят. Тогда Марта с остальными в лес и уйдет незаметно.
– Угу. – Пользуясь передышкой, Андрей осматривал новое оружие.
Огромное лезвие на древке можно было бы назвать топором, если бы не размеры режущей кромки. Доспех таким не прорубишь, даже кирасу. Вот обычный плотницкий топор с замаха любую броню запросто раскроит, а у этого площадь соприкосновения слишком большая. Зато бездоспешных врагов убивать – милое дело. Лезвие изогнуто, удобно не рубить, а резать. Прижал, чуть двинул – и у человека разрез на половину тела. За пару минут так кровью истечет, никакое переливание не поможет. А коли посильнее давануть, то и кости, и внутренности раскроить нетрудно. Кончик острый – колоть можно, как рогатиной. На нижней части древка – еще одно острие. Значит, этой стороной тоже можно наносить удары. Ширина лезвия такова, что при нужде можно прикрыться, как щитом. Полностью не спрячешься, но голову, грудь, живот прикрыть хватит. Самое приятное: при хвате за кончик ратовища рубить можно, как совней, а перехватив у обуха и за косицу – резаться с противником практически в упор. Учитывая, что доспехов на здешних мытниках нет – оружие просто идеальное.
– Они со спины нападать любят, – предупредил паренек. – Посему ты мою прикрывай, я твою. Тогда оба уцелеем.
– Так это вампиры или нет? – уточнил Андрей.
– Упыри, – кратко ответил Энвин.
В этот момент стая снялась с трупов и ринулась на них. Теперь Андрей действовал более осмысленно: первого из налетевших мытников ткнул острием лезвия, тут же рубанул бердышом справа, распарывая крылья и бока двух других, перехватил оружие близким хватом и, закрываясь широким саженным клинком, несколько раз резанул из стороны в сторону, отсекая протянутые руки, вспарывая глотки, грудные клетки, животы.
Их начали обходить – двух монстров он свалил ударами подтока и попятился. На улице осталось не меньше десятка убитых, искалеченных, раненых тварей – и остальные с готовностью устроили пиршество.
– Еще раз… – предупредил Энвин, останавливаясь в десяти шагах от места прежней схватки.
В этот раз на пиршество упырей ушло минут пять. Потом они ринулись в атаку – снова напоролись на бердыши, и некоторые попадали на дорогу.
– Бежим! – Местный паренек рванул к леску. Андрей, смахнув напоследок еще одного монстра, кинулся следом.
Они вломились в березняк, пробежали по нему метров триста, после чего Энвин свернул под орешник, выдернул из-за пазухи сверток и одним быстрым движением превратил его в большое белое полотно:
– Давай!
Паренек нырнул под ткань, Зверев скользнул следом:
– Что теперь?
– Теперь сиди тихо, – шепотом ответил тот. – Дождемся темноты и уйдем. В темноте не увидят.
– Понял… – Новик замолчал, медленно переваривая все то, что произошло с ним за день. Потом тихонько спросил: – Так кто все-таки эти твари?
– Мытники. Упыри. Убийцы.
– Если они упыри, почему летают днем?
– Ночью они плохо видят. Поэтому днем мы прячемся. А вы как?
– Ты о чем?
– Ну, ты откуда? Они ведь везде, со всех сторон! Как ты выжил? Как попал к нам?
– Ну-у-у… – пожал Андрей плечами. – До сегодняшнего дня их у нас не появлялось. А сегодня я оказался один и решил поискать людей. Двинулся через лес, наткнулся на реку, по ней вышел к озеру, увидел деревню и повернул к ней. Остальное вы видели.
– Тебе повезло, что так долго жив. Значит, они напали на вас сегодня и перебили всех, кроме тебя? Ну, пока пировали, им было не до одинокого путника. Потом, в лес с их крыльями особо не сунешься. Вот и ждали, пока на открытое пространство выйдешь.
– Угу, – не стал разрушать мысленные построения паренька Зверев. – А у вас они откуда появились?
– Старики сказывали, в давние времена, когда нередко в деревне есть было нечего, многие семьи детей малых в лес отводили и оставляли там, зверям на съедение. Повелось это испокон веков, немало костей детских по лесам нашим валяется, немало душ бродит. Но однажды пришла в лес Праматерь человеческая, увидела это все, да и вернула жизнь разом всем брошенным в лесу детям. А чтобы они могли домой вернуться – дала им крылья. Полетели дети домой. Но потому как голодны они и до смерти и после смерти были, то, увидев родителей своих, их детей и правнуков, они не удержались и стали пожирать всех людей, которых видели. Вот так и появились мытники. Они всегда ищут людей и пытаются сожрать, кого встретят. Причем голодны так, что и друг друга едят, когда кто из них слабым оказывается.
В первый год, как эти твари тут появились, почти всю деревню и выжрали. У нас большое селение было, сто людей без малого, коли с детьми считать. Сперва мытники всех подряд жрали. Никто поначалу и не понял, что за беда пришла. Как поняли – бояться стали, прятаться. Но без воды, без еды ведь не проживешь, из дома выходить надобно. Вот тех, кто выходит, они и рвали. Стариков, что опасности не могли понять по слабоумию али сами жить устали. Детей неразумных – тем ведь все игры, баловство, любопытство. Ну, а мытники всякого, кто зазевался, из избы выскочил – сразу и жрали. Почитай, половину людей порвали, коли не больше, пока мы управляться с ними приспособились. Стали мы больше ночью, в темноте хозяйством заниматься. Бердыши придумали ковать, коими от них отбиваться удобно…
– А потом что?
– Потом оказалось, что у них, мытников, царь есть. Тварь уродливая, хуже некуда. Без нее мытники дурные, как дети совсем малые. Ну, ты сам видел. Но как упырий царь приходит, все твари враз умнее становятся, заодно действуют, друг друга не рвут – напротив, помогают. Видать, разум его и их умнее делает. Но то половина беды. Разум царя столь силен, что и люди перед ним устоять не способны. Сами из укрытий вылезают, к нему идут, сами в пасть лезут али мытникам отдаются. Страшное дело. Супротив этого никакие бердыши, никакие укрытия не устоят. Теперича эти твари крылатые, коли человека видят и управиться с ним не могут, то царя своего зовут. Тот приходит, приказывает несчастному вылезти, оружие бросить. И ничего с этим не сделать, супротив приказа не устоять. Выходят и бросают. Сожрать себя дозволяют и слова поперек не говорят.
– Понятно, враг опасный… – вздохнул Андрей.
– Вот упырий царь остатки деревни и сожрал. Всех, окромя тех, кто в тот час отлучился. Вернулись мы – ан нет никого живого, кончились. Девка одна издалека видела, как их, того, рвали. Обезумела совсем, ее скоро мытник поймал. Сцапал с ходу, поднял в воздух да оземь и бросил. Она кости поломала, ни убежать, ни брыкаться не могла – он ее и жрал, пока не насытился. Недавно Патера так же подловили. Вышел рано, пока сумерки. Его тварь одна углядела, кинулась сзади, а он заметить не успел. Подкинула опять в воздух саженей на пятьдесят да и отпустила. И бердыш не помог… Потом мы его забрали.
– Как же вы живете?
– Днем прячемся, – пожал плечами Энвин. – Ночью за едой выходим, печь топим, делаем, чего надо. А к рассвету – снова в погреб. Токмо на одном месте сидеть нельзя, заметить могут. Царя приведут. Тогда все сгинем, разом. Вот и бегаем часто из деревни в деревню, чтобы не знали, где нас ловить.
– А едите что? При такой жизни ведь ни пахать, ни сеять невозможно.
– Рыбу ловим. Ты, кстати, сети проверять умеешь?
– Не знаю, не пробовал.
– Я мыслю, с пустыми руками к тупому пасечнику идти нельзя, там еды точно нет. Рыбу нужно забрать.
– За что вы его так дразните, пасечника?
– Тупым? – Энвин тихонько засмеялся. – Это не пасечник тупой, а место. Бортник у нас когда-то жил. И был как раз зело сообразительным. Он у старой балки камнями русло засыпал, иву посадил, воду из ручья по трубам деревянным отвел. А сам в овраге том дом поставил, улья соорудил, загородился со стороны озера. Сказывали, у него там ветра нет совершенно, пчел никуда не сносит, зимой не вымораживает, да и в избе теплее. Тем и жил. А прозвали – потому как место тупое, тупик. Тепло там завсегда в ветреную погоду, это да. Но коли мытники заметят, то плохо будет. Бежать оттуда некуда. Склоны крутые, леса в овраге нет. Один путь: по балке до воды, а уж потом в стороны, к березняку. Но недолго передохнуть можно. Так умеешь с сетями работать?
– Покажешь, как надо – сделаю.
Проверять опущенную под лед сетку оказалось совсем не трудно. После того, как на селение опустилась мгла, Энвин убрал маскировочную ткань, они закинули бердыши за спину, словно ружья – для этого-то ремень и служил, – и двинулись на озеро. Как парень ориентировался в темноте, Андрей совершенно не представлял – но лунки они нашли без труда, разбили в них лед.
– Бери веревку и трави, пока я тяну, – пояснил Энвин. – Потом ты потянешь и затащишь ее обратно под лед.
Вот и вся хитрость. С одной стороны рыбак снасть вытягивает, раскладывает, проверяет, вынимает добычу. Потом помощник затаскивает ее обратно. Молодые люди управились меньше чем за полчаса, после чего Энвин, подвесив рядом с бердышом тяжелый кожаный мешок, быстро зашагал через озеро. Час пути – и они вошли в темную расселину, что начиналась от самой воды и уходила куда-то в глубь леса. Вековые сосны стояли у самых склонов, отчего овраг казался вдвое глубже, чем на самом деле. Глаза Андрея к этому времени уже успели привыкнуть к темноте, но пока он различал только общие контуры. Достаточно, чтобы не врезаться в стену, но слишком мало, чтобы узнать, как эта стена выглядит.
Внезапно впереди послышался истошный крик. Энвин ругнулся, бросил мешок, сдернул из-за спины бердыш, ринулся вперед. Новик тоже схватился за оружие. Но вот мешок подобрал: попробуй, найди его потом.
До дома бортника пришлось бежать метров двести. Им оказалось строение размером с пятистенок, с высоким цокольным этажом и несколькими окнами. Цоколь светлый, сруб темный, окна еще темнее – рассмотреть его снаружи подробнее Андрей не смог. А вот внутри горел огонь – небольшая масляная лампадка. Только теперь новик увидел остальных уцелевших жителей деревни. Помимо таких же молодых, как он, Энвина и Марты, здесь были двое мужчин – лет сорока, кудрявых, круглолицых, бритых, похожих друг на друга, и еще одна женщина немногим их моложе. И она самым натуральным образом рожала! Естественно, с криками и плачем.
– Хорошо, не днем, – опустил бердыш Энвин. – А то бы нас быстро вычислили.
Печь уже полыхала. Улов – шесть лещей, щуку и двух средних судаков – тут же уложили в топку, в сторонку от огня. Похоже, еды люди ждали с куда большим нетерпением, нежели нового дитя. Женщина страдала – но ее спутники постоянно поглядывали в сторону печи.
Крики усилились, начались роды. Мужчины помогали, принимая ребенка, Марта держала женщину за руку. Несколько усилий, сопровождаемых воплями, – и на приготовленной тряпочке оказался сморщенный, как черносливина, малыш, тут же недовольно заголосивший.
– Мальчик, – шепотом сообщила Марта. – Инни, у тебя мальчик.
– В честь такого случая ей полагается щука, – предложил один из мужчин. Никто спорить не стал.
Рыбу достали, поделили. Андрею достались судаки. Он быстро их проглотил и от усталости и приятного теплого чувства в животе уснул сидя, привалившись спиной к наружной стене.
Проснулся он уже на боку, от приглушенного, но яростного спора. За узким окном цокольного этажа, больше похожим на лоток для улья, опять светило солнышко, искрился снег. Благодаря этому и в укрытии было довольно светло. Инни покачивалась, прижимая к себе ребенка, один из мужчин сидел рядом с ней, обнимая за плечи, другой отбивался от нападок Энвина.
– Мы должны от него избавиться! – яростно требовал паренек. – Немедленно! Он нас выдаст! Нужно отнести его в лес и забыть. Нам сейчас не до детей!
– Как можно-то?! – шипел в ответ мужчина. – Это же дитя малое, невинное! Чем оно в твоих страхах виновато?
– А как оно кричать начнет, титьку просить, али оттого, что мокрое, – как его остановишь? Да нас по этому крику враз опознают!
– Тебе этих мытников мало, Энвин? Мало тех, что из иных детей появились? Хочешь и этого в нежить превратить?
– Но он погубит нас всех! Погубит! Марта, а ты чего молчишь? Скажи им, надо выбросить младенца!
– Я не знаю, Энвин, – отвела глаза девушка. – Он же не виноват. Сделаем еще одного мытника – на нас грех будет.
– Но он кричит! Он без вины, просто кричит! Кричит! Вякнет еще раз – и сюда тоже эти голодные твари прилетят. Пока вы тут думаете да гадаете, они в любой миг появиться могут. Выбрасывать его нужно. Немедля.
– Как выбрасывать? Как мы без детей? Тогда и самим жить ни к чему. Можно самим к мытникам уходить. Зачем жизнь наша, коли детей после себя не оставим? Чего ради мы тогда мыкаемся?
– Мы жизнь свою спасаем!
– Да зачем, если она все едино с нами прервется? Жизнь затем, Энвин, дается, чтобы в детях ее продолжать!
– Ты чего, Энвин, немецких сказок на ночь начитался? – не выдержал и Андрей. – Как можно ребенка маленького, беззащитного на съедение оставлять?!
– А тебя вообще не спрашивают! Приперся тут незнамо откуда, еще советы тут станет давать!
– Что?! – Сабля сама прыгнула Звереву в руку.
Но Марта успела кинуться между парнями:
– Прекратите немедленно! Мало нас мытники истребляют, так вы еще затеяли друг друга убивать! Перестаньте! А ты, Энвин, видать, забыл, что именно за младенцев брошенных на нас Праматерь осерчала, кару наслала страшную. Хочешь еще сильнее ее озлить? Не будет такого! Никуда мы ребенка не бросим! С нами останется. И все!
– Но уходить отсюда надо завтра же, – буркнул паренек. – Мы тут, как в котле – только сварить и съесть осталось.
Ребенок покачал головкой, неожиданно запищал. Инни торопливо дала ему грудь – мальчонка довольно зачмокал.
– Уходить надобно отсюда. К вороньей слободке уходить нужно, в лесу не так страшно, – решил Энвин. – Ночью и уйдем. Мы с чужаком за рыбой сбегаем, а опосля прямо к вам вернемся.
На Андрея он не смотрел, и новик спрятал саблю. Ему было странно, что взрослыми мужиками командует мальчишка вдвое моложе. Может, он из какого местного дворянского рода? Или единственный умелый рыбак, и от него зависит вся группа? Если приходится скрываться все светлое время, то на охоту или собирательство надежды нет, только на сеть. Хотя вокруг под деревьями наверняка с осени еще немало грибов, прихваченных морозом, едоков дожидаются.
Зверев выглянул в окно. От далекого озера к дому тянулась широкая полоса следов.
«Да-а, если мытники даже зимой, при таких подсказках, добычи найти не способны, они действительно невероятно тупы. Тварей, кстати, вроде не видно…»
Андрей прошел по подполу, в котором они сидели, поднялся на этаж выше. Здесь было тепло – как раз сюда через щели в подгнившем полу проникал от печи весь жар. Как следы былой сытой и покойной жизни стояли вдоль стен окованные железом сундуки, большой стол на многодетную семью, возвышались заставленные глиняными кувшинами полати. В углу пылился оставленный сгинувшей хозяйкой ухват. Богатый дом, бортники не бедствовали. Отсюда в лес детей наверняка никто не носил. Но кара рухнула на всех.
Новик поднял крышку одного из сундуков – и тут же захлопнул из-за поднявшейся пыли. Видимо, здесь хранились ткани, которые истлели от сырости. Крыша-то дырявая, все уже давным-давно дожди заливают. Однако он полюбопытствовал, открыл второй. Там были свалены любовно обмазанные жиром топоры, молотки, гвозди, стамески, копейные наконечники, несколько длинных клинков для мечей – без рукоятей. Ох, хорошо жил бортник. Железо во все времена недешево, и уж тем более, когда мечи и копья в ходу. А тут – целый сундук такого добра! Пудов десять, наверное, весит. Как бы сквозь пол трухлявый не провалился.
– Ты чего там делаешь, чужак? – окликнул его Энвин.
– Наконечники нашел для копий.
– А проку с них? Пока одну тварь колешь, другая тебе уже бок отгрызет. То ли дело бердыш – им и колоть, и рубить, и резать одновременно можно.
– Может, как раз на бердыши их и перековать?
– Хорошо бы… А ты умеешь? Кузнеца у нас уж года два, как задрали.
– Кабы и умел, – осторожно закрыл крышку Зверев, – для кузни уголь нужен, меха, свет. И звону от нее столько, что все мытники в округе слетятся.
Он вернулся вниз, сел на стоящую у стены колоду, откинулся на спину, закрыл глаза… И почти сразу его разбудил детский плач.
– Этот ребенок погубит нас всех! – буркнул Энвин. – Попомните мое слово. И сам не выживет, и нас сгубит.
Новик ненадолго задремал, а когда открыл глаза, за окном уже смеркалось. Оно и понятно: минувшую ночь всю бродили, вот весь день и проспал. Андрей поднялся, потянулся, вышел на улицу, отер лицо снегом, вернулся назад:
– Ну что, идем?
– В вороньей слободе встречаемся, – напомнил рыбак и закинул бердыш за спину. – Пошли.
До полыньи с сетью они добрались где-то за час. Еще столько же занимались расчисткой лунок и проверкой снасти. А вот на то, чтобы пройти через озера в противоположную сторону, а потом пересечь сосновый бор – понадобилось четыре часа. Самое обидное – эти муки были принесены только ради двух лещей, десятка мелких карасиков и одного судака. Для шести взрослых людей – только подразниться.
– Завтра обратно, к деревне, пойдем? – поинтересовался Зверев, бросив косточки в догорающую печь.
– С чего ты так решил, чужак? – не понял Энвин.
– Ну, – пожал плечами Андрей, – сколько с вами живу, вы каждую ночь с места на место бегаете.
– Первое место ты мытникам выдал, второе опасное. А здесь не глупо и отдохнуть. Лес кругом. Коли заметят, в любую сторону убегать можно, мытников от стариков за собой увести, – развалившись на ломаных санях, сообщил паренек. – И тепло здесь…
И правда, подпол избы, где они обосновались, был широким, высоким и сухим. Внизу, наверное, еще прежние хозяева сложили печурку, труба из которой уходила наверх, в дымоход старой печи. Потолок сохранил былую плотность, не рассохся, не сгнил, не пошел щелями. Для шести человек здесь было вполне вольготно. Не имелось только окон. Но оно и спокойнее: не нужно бояться, что в них вот-вот появятся матовые глаза. Люди не видят, что творится вокруг – зато и снаружи не видно, что тут есть живая плоть, до которой так много охотников.
Интересно, откуда на самом деле взялись эти твари? Мутация? Случайное перемешивание ДНК брошенного в лесу ребенка с какой-то птицей или летучей мышью? Невероятно… Целенаправленное выведение новой породы человека, «биологического оружия»? Судя по бердышам и состоянию домов – рановато для таких открытий. Колдовство? Но какой в нем смысл? Поголовное истребление всех людей на планете… Патологическое стремление к уединению? Или эти твари вовсе прибыли с другой планеты и теперь производят зачистку для будущих переселенцев…
Знать бы, куда он попал. Если это реальный мир, если это Земля… Тогда какое это время? Может, это двадцатый век, но магия взяла верх над наукой? Ведь колдовство – тоже знание. Только древнее и основанное на каких-то иных причинно-следственных связях…
Он вздрогнул и понял, что, оказывается, уснул. Вокруг все посапывали, даже ребенок. Новик осторожно поднялся наверх, в избу, выглянул из окна – и сразу увидел мытника. Тот сидел, свесив ноги, на коньке крыши соседнего дома спиной к нему. Слобода вообще была поселком крупным и зажиточным – из окна виднелись пять больших домов, по высоте вполне сопоставимых с двухэтажными. Странно, что стеной селение не обнесли. Хотя от мытников, конечно, это не защита.
Андрей, стараясь двигаться бесшумно, отступил к люку, спустился вниз.
– Ты где был? – моментально насторожился Энвин.
– До ветру вышел. – Андрей сел на укрытую старой коровьей шкурой скамью. – Скажи, а почему это место вороньей слободой называется?
– Погост тут был. Кладбище, – недовольно буркнул паренек. – Сюда всех покойников свозили. А вороны всегда следом летели и кружили, как мытники. Вот потому и прозвали.
– Понятно… Много народу жило?
– Да чуть не втрое более, нежели у нас. Но как началось… все это… Никого не нашли. Может, сбежали куда? Не могли же сгинуть все до единого?
– Не могли… – согласился Зверев.
Наверное, так же чувствовали себя неандертальцы, когда более слабые, узкокостные, непонятные кроманьонцы постепенно вытесняли их с обитаемых земель: лишая возможности охотиться, ловить рыбу, собирать коренья. И побеждая в прямых стычках. «Этого не может быть! – думали они. – Ведь мы сильнее, выносливее, это наша земля!» Думали. Пока не вымерли все до последнего.
«С Лютобором бы посоветоваться, – вспомнил новик. – Может, он совет или заклинание какое даст? Попытаться, что ли, к нему в сон проникнуть? Интересно, он сейчас спит или нет?» Судя по тому, что из полуночи того мира Андрей попал сюда в день – время тут и там сильно не совпадало.
– Представляешь, тут ведь у хозяев все едой было завалено, – мечтательно сообщил Энвин. – Свекла, репа, брюква, морковка, лук, чеснок. Весь этот подвал на клетки был поделен и едой завален. А семья была человек пять. И детей, вестимо, столько же.
– Представляю, – кивнул новик. – Но на голодное брюхо про это и вспоминать не хочется. Кстати, раз уж мы тут надолго задержимся, может, и сеть ближе переставить? Чего каждую ночь туда-обратно такие концы делать?
– Сказать легко, – хмыкнул парень, – сделать труднее. Вытащить мы ее вытащим, ан чтобы на новое место поставить, нужно не просто лунки, а прорубь на всю ее длину долбить. Иначе не опустить под лед-то. Это потом удастся двумя дырками обойтись, да через них протаскивать.
– Зато уловы на новом месте больше будут. Там-то ты, похоже, всю рыбу, что была, давно повытаскивал. Может, хоть поначалу поесть от пуза получится. И потом ты ведь не один все это делать будешь? Я помогу. Или, хочешь, Марту возьмем. Или еще кого…
– Не, – мотнул головой парень. – Инни с дитятей, ее не возьмешь. А старики слабые. Быстрого и дальнего перехода не выдержат. Вот разве Марту действительно взять? Яма-то сомовья и впрямь истощилась. А лещиный плес уж года три никто не тревожил…
– Ну, так давай?
– Давай. Только топоры тогда нужно взять. Их тут в достатке, в каждом доме по паре лежит. Хозяевам больше не нужны.
Выступили они только в полной темноте. Мытник, что попался Андрею на глаза, не оставил своего места и ночью. Пришлось осторожно пробираться к лесу у него за спиной, стараясь не привлечь внимания каким-нибудь звуком. Справиться с одинокой тварью не трудно, но его гибель наверняка приманит других хищников и уж, конечно, выдаст, что в слободе появились люди.
К счастью, уйти удалось бесшумно. Уже пробираясь через лес, они несколько раз наступали на какие-то ветки, падали, поскальзывались на кочках – но вдали от открытых мест это было относительно безопасно.
До лунки дошли всего за три часа с небольшим – торопились с самого начала. Снять сетку много времени не заняло – вытянуть да свернуть. Рыбок в ней всего три штуки оказалось. Потом Энвин повел их куда-то в непонятную сторону – и не назад, и не к пасечнику. Километров через десять остановился, потопал ногой:
– Здесь где-то. Плес не яма, большой. Не промахнемся. Снасть давайте разматывать.
Расправив сеть на льду, Энвин послал девушку вычищать из нее сор, а молодые люди принялись рубить навстречу друг другу полынью почти стометровой длины. Тут стало не до разговоров: толщина льда превышала сантиметров двадцать, посему работать приходилось изо всех сил. Мало поставить их общую кормилицу – нужно управиться так, чтобы до рассвета успеть уйти с открытого места.
Наконец парни столкнулись головами, в четыре руки добили оставшуюся во льду перемычку, в шесть рук спихнули снасть в воду, оставив снаружи, по обе стороны, примотанные к нижней веревке концы, и почти бегом рванули к лесу. Под кроны они вошли, когда уже начало светать. Пересекли бор почти до конца, не встретив ни одного упыря.
– Ложись! – неожиданно скомандовал Энвин.
Все тут же упали, парень вытащил из-за пазухи уже знакомый кусок белого полотна, и они поспешно укрылись.
– Что, мытник все там же сидит?
– Несколько…
– А под тряпкой нас не заметят?
– Нет… – Энвин перевернулся на спину. – Она белая, снег вокруг белый. Они не различают. Тупые твари. Вот только дневать все равно придется здесь. Не вести же их прямо к дому! Проклятье, жрать как хочется. И рыба есть, и голодными до темноты сидеть придется. Ничего, зато ночью за уловом бежать недалеко. Это, чужак, ты молодец, вовремя удумал.
Андрей тоже перевернулся на спину, прикрыл глаза. Зима здесь была не очень холодная, у него в обычных сапогах ноги почти не мерзли. Даже странно, что лед такой толстый. Может, она долгая? Но тогда почему снега так мало?
– Смотрите, там что-то случилось!
Молодые люди одновременно перевернулись на живот, приподняли край покрывала. Действительно, один из домов облепила целая стая злобных тварей, не меньше полусотни. Они сидели на крыше, ближайших сараях, на заборах, прогуливались по земле, приволакивая широкие крылья. Но ничего не делали – и это было странно. Если ничего не нашли – зачем собрались? Если нашли – почему не пытаются добраться?
– Упырьева царя ждут… – Марта прикрыла рот ладошкой. – Царя позвали.
– И чего делать? – спросил Андрей.
– Лежи и молись, чтобы мы его не услышали.
Правитель упырей появился только часа через два. Как ни странно, он не то что не имел крыльев, но вообще не походил ни на что живое, что довелось видеть в своей жизни Звереву. Это рыхлое создание напоминало трех составленных гуськом гиппопотамов: такие же колышущиеся от жира формы, такие же короткие толстые ножки. Вот только вместо головы торчали какие-то усики с фасеточными шариками на кончиках – штук пять, а из задней части тела в небо вздымался изогнутый хвост, похожий на скорпионий. Хвост тоже был жирным и покачивался из стороны в сторону, словно был сделан из нанизанного на тонкую проволочку папье-маше.
Андрей подумал, что надо бы подойти, рассмотреть это существо поближе, начал было подниматься, но Марта тут же пнула его кулаком в бок:
– Ты чего?
Новик упал обратно, тряхнул головой, пытаясь избавиться от странного наваждения: ему неодолимо хотелось подойти к этому монстру, не терпелось так, что от желания зудели ноги и руки – и только усилием разума он заставлял себя оставаться на месте. Ведь следуя логике: стоит показаться тварям на глаза – и ты мертвец. Но как же хочется это сделать!
От укрытия рыбаков до упырьего царя было метров двести, если не больше. Что же тогда творилось в доме, который находился практически рядом со зверем?
– Идут… – Девушка опустила голову, ткнувшись носом в землю.
Первой из дома появилась Инни, испуганно сжимая ребенка. Следом – мужчины. Упырий царь заколыхался, спереди из его тела выполз полуметрового диаметра хобот с петушиным клювом на конце, закачался перед женщиной. Инни развернула ребенка, положила его в раскрытый клюв. Андрей готов был поклясться, что она плачет. Царь старательно прожевал мягкое тельце, вскинул хобот, проглатывая пищу, опустил снова. Люди начали раздеваться. Женщина первая осталась голой, наклонилась к клюву, протиснула себя вперед до пояса. Монстр опять заработал челюстями. Ноги отвалились, задергались на снегу. Внезапно мытники сорвались с места и принялись жрать покорно стоящих людей. Все мгновенно закрыла сумятица из хлопающих крыльев. Каждый упырь пытался урвать на свою долю хоть маленький кусочек парного мяса.
Туша же заколыхалась, начала разворачиваться. Царь уходил. Вскоре в разные стороны разлетелись и мытники.
– Мы умрем! – Марта вскочила, но оба молодых человека прыгнули следом, сбили ее с ног, прижали к земле. Новик подтянул покрывало, накинул сверху.
– Мы все умрем! Умрем, умрем! Не останется никого! Никого! Умрем. Будем прятаться. Бегать, мучиться – и все равно умрем! – Она билась в руках своих спутников, изгибалась в конвульсиях, пиналась ногами. – Пустите!!! Не хочу! Пусть сразу, сразу! Все равно умрем!
– Заметили… – вдруг тихо сказал Энвин, и девушка волшебным образом затихла. – Летят. Двое.
– Уводи Марту, я их задержу. – Андрей откинул бесполезную теперь тряпку, поднялся во весь рост и снял со спины бердыш.
– Догоняй… – Энвин торопливо смотал покрывало. – Но не медли. Пока этих жрут, мы в новом месте спрятаться должны.
Парень сунул тряпку за пазуху, обхватил девушку за плечи и потащил в лес.
Упыри спикировали одновременно. Зверев вскинул бердыш острием вверх, пропарывая перепонку правого, и тут же рванул оружие влево, широким лезвием взрезая бок и нижние ребра второго мытника, отбежал на несколько шагов, а когда первый монстр, встав на ноги, кинулся за ним – одним взмахом снес ему голову. Попятился еще шагов на пять. Новых тварей не появлялось, и Андрей кинулся вдогонку за своими сотоварищами. В отличие от мытников, он понимал, что оставленные на снегу следы способны выдать самого хитрого из людей.
– Сюда! – приподнялся впереди край накидки, когда он пробежал метров триста.
Андрей с ходу скользнул под нее и упал на спину, переводя дыхание:
– За мной не гнались?
– Я никого не видел, чужак, – выглянул через узкую щель паренек. – Видать, не дожрали еще.
– И чего теперь делать станем?
– К пасечнику уйдем. В деревню глупо возвращаться, сеть далеко. Только ведь переставили. А здесь боязно. Вдруг царь еще раз появится? Переждем у пасечника, потом посмотрим.
– Последние из людей… – опять захлюпала носом Марта. – Мы последние из людей, мальчики. Мы умрем, никого больше не останется. Токмо от нас род возродиться и сможет, мальчики. А как? Как это теперича случится?
– Ты, что, не знаешь, как дети делаются? – грубо хмыкнул Энвин.
– Это которых в лес потом относят?
– Ну… – в замешательстве перевернулся на спину паренек. – Может, придумаем чего?
– Упырьего царя убить нужно, – предложил Андрей. – Тогда и выживем.
– Я согласен, – хмыкнул Энвин. – Но как? Сильнее в глотку ему кинуться, когда жрать будет? Чтобы подавился? Когда он рядом, все люди вмиг рабами становятся, разве ты не видел?
– Видел, – кивнул новик. – Но судя по тому, как он от прочих мытников отличается, он у них вроде матки. Все они – тупые безмозглые бойцы, способные только на простейшие действия. Он убивает врага, которого они находят. Может быть, он их и рожает? Хорошо бы гнездо их найти да выжечь дочиста.
– Если там всего один упырий царь – и то они только спасибо скажут, что мясо само пришло. А если несколько?
– Не знаю, – пожал плечами Зверев. – Телепаты – опасные противники.
– Кто? Какие еще эти…
– Телепаты, – повторил Андрей. – Те, кто способен подчинять других своей воле.
Как стемнело, люди снялись и ушли на озеро, проверили сеть, после чего повернули на закат и через два часа оказались в тихой узкой балке, что когда-то давала приют обширной пасеке. Затопили печь хворостом, что остался еще с прошлого посещения, положили у стенок топки рыбу. В этот раз в снасть попались три щуки, десяток крупных лещей, окуни, плотва, судаки, налим. В общем, делить не понадобилось – каждый мог есть, что хотел и сколько пожелает.
Марта опять заплакала.
– Ты чего ревешь, несчастная? – сплюнул Энвин. – Теперь-то тебе что не нравится?
– Инни… Так и умерла, не поев досыта…
– Но мы-то живы!
– И мы умрем… Мы все умрем… Поедим – и умрем… – Девушка отложила полуобглоданную щуку. – Нас всех поймают и сожрут. Как мы рыбу, так и мытники нас.
– Мы не умрем, – пообещал Зверев. – Никто из нас не умрет. Убьем упырьего царя. Мытники без него – пустой сор, управимся потихоньку со всеми. А потом начнем род человеческий сначала, с нас. Хочешь?
– Так как же ты его убьешь, чужак? – хмыкнул Энвин. – Наешься яду, прежде чем в пасть к нему залезть?
– Вариант интересный, – пожал плечами Андрей. – Но нас слишком мало для такой шутки. Нужно его как-то…
Он отложил горячего леща и подошел к узкому окну.
– Вот смотри, например. Подход сюда только один. Если при появлении упырьего царя выстрелить отсюда в сторону озера, метясь по центру балки, то его обязательно заденет. Оставь одну из рыбешек тухнуть – через три дня она превратится в сгусток трупного яда. Если наконечник смочить в этом яде и упыря им просто поцарапает, то он вполне может сдохнуть от заражения крови.
– У нас нет стрел. Да и не поразят они такую тушу! Видел его, чужак? Шкура такая, что стрела даже не поцарапает!
– Копье бросить. Наверху наконечники хорошие есть – можно сделать.
– А кто бросит? Упырий царь сделает тебя рабом еще до того, как ты приблизишься к нему за сто шагов до броска!
– Да, с телепатами воевать тяжеловато, – признал новик. – Ну, да мы тоже не дураки. Если мы не можем бросать копье сами, нужно сделать так, чтобы оно вылетело без нашей помощи. Сделать так, чтобы все произошло помимо нашей воли, раз уж она будет парализована зверем. Ты знаешь, что такое самострел? – Андрей зачесал в затылке. – Так, направление выстрела у нас есть, из окна в сторону озера. Копье сделаем. Что еще? Его нужно метнуть. Хорошенько чем-то разогнать. Вот смотри. Кладем любую жердину от стены к окну. Это будет направляющая. Помещаем на нее копье. Вот сюда ставим вертикально столбик, из любой деревяшки. К нему горизонтально привязываем еще жердину. Длинным концом она скользит по направляющей, короткий выступает с нашей стороны. Если на него сильно нажать, то длинный конец заскользит со скоростью в десять раз большей. Правило рычага изучали? Конец ударит по комлю копья, оно вылетит, и довольно быстро.
– Вопрос остается все тот же, чужак. Кто будет давить, если все мы пойдем царю на поклон?
– Приносим сверху сундук, ставим на попа, кладем сверху деревяшку. Один конец – под выступающий хвост жердины. На другой конец давим, деревяшка поворачивается и раскручивает жердину.
– Кто давит? – повысил голос Энвин.
– Дед Пихто! В сундуке десять пудов железа! Повесь его в сумке на деревяшку, вот она и будет давить. Только сперва стопор небольшой надо состряпать, к нему веревочку привязать и поперек тропинки натянуть. Кто по тропинке пойдет, тот стопор и выбьет. Железо упадет вниз, жердина пойдет по направляющей, копье вылетит в сторону озера. Все. Наконечник вымочить в гнилой рыбе.
– Из этого ничего не получится, – покачал головой Энвин. – Но будет глупо хотя бы не попробовать. Пока темно, я пошел в бор за жердинами. Их, я так понял, три штуки надо. А ты со мной. Древко для копья выберешь. Топор не потерял?
Больше всего в этой ситуации пригодились найденные в сундуке гвозди. Тремя из них Андрей прикрепил верхний конец неошкуренного столбика к потолку – низ был поставлен в выдолбленную в земле ямку. Сделать все остальное труда не представляло. Направляющая из двух жердей лежала на окне и на поставленных торчком к стене яслях, копье из молодой липки с насаженным широким наконечником помещалось сверху. Слега-ударник была небрежно примотана к столбу – чтобы легче поворачивалась. Дальше стоял сундук, на котором лежала короткая, выломанная из другого сундука, доска. Стопором служила палочка, что вертикально стояла на ступеньке, удерживая край доски, на которую водрузили мешок с найденными железяками.
К тому моменту, как они закончили, настал день – но всем страшно не терпелось испытать самострел в действии.
– Пробуем? – Энвин указательным пальцем ткнул стопор. Тот кувыркнулся со ступеньки, следом рухнул мешок. Слега просвистела по направляющим и… Копье вылетело из окна, вращаясь, как городошная бита. – Ну вот, я же говорил, ничего не получится…
– Этого следовало ожидать, – пожал плечами новик. – Ты видел хоть раз стрелу без оперения? Наше копье – это та же стрела. Давай так. Возьми любое полешко, отколи от него четыре тонкие дощечки. А я сейчас…
Андрей выскочил из двери, добежал до копья, схватил, метнулся обратно. Он не был уверен, что остался незамеченным, но сам ни одного мытника обнаружить не успел.
На то, чтобы выскоблить в древках четыре глубоких паза, ушло больше часа. В пазы Энвин вставил дощечки, примотал веревкой из лыка и сам положил копье на направляющие, опустив одно из деревянных оперений в щель между жердями. Парни снова подперли доску стопором, поднатужились и поместили сверху мешок с железом.
– Повторим? – В этот раз палку толкнул новик.
Система опять сработала, после громкого стука копье метнулось в окно и… долетело до самого озера, грохнувшись на лед.
– Есть! – Энвин хлопнул Андрея по плечу и тут же предупредил: – Пока светло, за копьем не ходи! Глупо, если сейчас заметят. Ночью я за рыбой двину, а ты все еще раз проверишь и веревку натянешь – у пасечника они есть, наверху где-то лежат. Договорились?
– Сделаю, – кивнул Зверев.
Хлопот в темноте оказалось изрядно. Поменять одну дощечку из оперения, самострел «насторожить», вбить в мерзлую землю гвозди, по которым должна скользить веревка, натянуть саму веревку поперек балки. Помимо прочего, он проверил направляющие, чтобы имелось свободное место между жердинами, срезал сучки, укрепил все места, где что-то лежало ненадежно.
Рыбак вернулся вскоре после полуночи с тяжелым кожаным мешком за плечом:
– Ну как, получилось?
– Все вроде, – пожал плечами новик.
– Готов попробовать?
– Да.
– Тогда мы с Мартой в сторонке, в лесу переждем, – поймал девушку за плечо Энвин. – Мало ли что? Зачем всем вместе пропадать?
– Нет, – вывернулась девушка. – Я останусь здесь! Я тоже хочу все увидеть.
– Ты пойдешь со мной! – повысил голос Энвин и поправил бердыш за спиной.
– Иди, – кивнул Андрей, – он прав. Глупо пропадать всем вместе, если не так что-то пойдет.
– Я останусь! – требовательно топнула она ножкой.
– Не нужно, – покачал головой Зверев. – Люди тут ни к чему. Здесь все должно работать само. Для того и придумывалось. Ступай. Одному мне будет спокойнее.
– Угу, – довольно кивнул Энвин. – Ты это… Рыбу оставшуюся ешь, отдыхай. Кричи, коли что. Мы не очень далеко укроемся. Успеха тебе, чужак…
Он обнял девушку и решительно увел ее за собой в темноту.
Новик, оставшись один, перекусил, потом лег спать – за хлопотами об этом как-то все забыли. А когда проснулся – за окнами уже вовсю сияло солнце. В свете дня Андрей еще раз проверил сооруженный наскоро механизм, добавил к сваленному на доску грузу еще пару увесистых чурбаков, после чего вышел на улицу, спустился к озеру и уселся на льду, поджав под себя ноги и положив на колени бердыш.
Разумеется, когда в мытниках возникла нужда, их не оказалось поблизости ни одного. Андрей сидел не меньше часа и успел изрядно замерзнуть, прежде чем в небе пронеслась одинокая фигура. Упырь решил атаковать его в лоб, и потому новик не стал ради него даже вставать. Просто вскинул за секунду до столкновения бердыш, и разогнавшаяся тварь сама рассеклась на две неравные половинки.
Прошло несколько минут – на бреющем полете примчались еще два мытника, тут же спикировали. Того, что шел спереди, Андрей, вскочив, разрубил от макушки до ключицы, тут же сделал выпад подтоком в обратную сторону – и наколол на него второго хищника.
В небе началось шевеление – новик отступил к началу балки, остановился там. На телах убитых стремительно возросло число новых упырей, и все они, едва еда кончилась, ринулись на него. Зверев отбил первый напор широким взмахом, отступил на пару шагов, перехватил бердыш под обух и косицу, пропорол ближайших тварей. Кольнул влево, вправо, опять махнул, отсекая чью-то, коснувшуюся его лица, лапу. Отскочил, рубанул что есть сил, еще отскочил, ощутил острую боль в затылке, повернулся, вогнал острие бердыша в порхающего над головой мытника, еще раз резанул размашисто остальных и вновь отбежал.
Твари наконец-то остановились, принялись пожирать раненых и убитых. Андрей, пользуясь передышкой, перепрыгнул веревку самострела, отступил к самой двери и застыл перед ней. Какой-то глупый упырь заметил его и, вместо того, чтобы принять участие в общем пиршестве, ринулся в безумную атаку. Зверев изловил его кончиком острия, подрезая край перепонки, коротко рубанул в лоб – и мигом скрылся за дверью, которую тут же хорошенько подпер старыми кадками. В окне появилось лицо с матовыми глазами – новик ударил его подтоком в переносицу, потом рубанул по ключице еще одного монстра.
Вскоре мытники отступили – расселись по склону, на земле, перед домом, ожидая продолжения. Что это означало, Андрей уже знал: к нему в гости направился упырий царь.
– Вот проклятье! Ну, почему я без кольчуги? Почему не надел?
Он вздохнул, закинул бердыш за спину, встал перед окном, глядя на совсем близкое озеро. Стены оврага были не очень высоки, но обрывисты, без сильной нужды там никто не полезет. Значит, путь к дому у упырьего царя лишь один – оттуда.
Жирная сикарака появилась где-то через час. Зверев не столько увидел ее, сколько почувствовал. Почувствовал, как к нему приходит что-то новое, прекрасное, радостное. Он испытал жуткое желание кинуться навстречу неведомому счастью – и лишь огромным усилием воли подавил этот порыв. Разум еще контролировал тело, еще понимал, где ждет его смерть, а где спасение.
Андрей выглянул в окно. Упырий царь неторопливо полз, переставляя десяток толстых ножек, по льду озера. Вылез на берег, подошел ближе. Еще ближе… От веревки самострела его отделяло пять метров… Три… Два…
Тут он остановился – и Зверев понял, что пора выходить. Понял не разумом – сильная уверенность в том, что пора идти, заставила его действовать поперек рассудка. Сознание, логика кричали: «Не-е-ет!!!» – но тело разобрало сваленные кадки, сундуки, отворило дверь, вышло наружу и корявыми, неестественными шагами стало приближаться к царю.
В трех шагах перед уродцем Андрей остановился, сообразив, что переваривать, пережевывать всякое грязное тряпье этому чудесному, высшему существу будет неприятно, и стал раздеваться. Скинул бердыш, снял ремень с оружием, налатник, штаны, рубашку, исподнее. Теперь можно было лезть в клюв. Хобот покачивался совсем рядом. Зверев направился к нему, но за что-то зацепился…
Черный штрих рассек тишину и глубоко вошел в тело упырьего царя. На миг, словно глоток морозного свежего воздуха в летний зной, Андрей ощутил свободу, способность делать все, что хочет – подхватил бердыш и, размахнувшись из-за головы, обрушил его на хобот. На землю хлынул поток желтой жижи. Новик сделал выпад, как можно глубже вгоняя лезвие в тело монстра, выдернул, рубанул поперек, снося глазки на ниточках, снова вогнал бердыш в тело – и тут со всех сторон налетели мытники.
Их оказалось слишком много. Взявшись за бердыш близким хватом, Зверев резался, колол вправо и влево, крутился, то прикрываясь от десятков клыков и когтей, то врубаясь в живую плоть. Тело горело непрерывной болью, разрываемое сразу во всех местах, но Андрей, не поддаваясь слабости, прорубался к спасительной двери. Бердыш работал, как циркулярная пила. Наваливаясь на оружие всем весом, Зверев резко сдвигал его на полметра влево, пробивая кого-то подтоком, вспарывая голые животы, бока, ребра. Делал шаг вперед, наступая на бьющиеся в судорогах тела, прокручивался вокруг своей оси, подрезая тех, кто напирал сзади, колол острием вверх, снова резал навалившихся мытников. Делал еще шаг, оборот, укол… Но все равно его не хватало, чтобы отбиваться сразу со всех сторон.
Наконец впереди показался дверной проем. Андрей рывком кинулся в него, развернулся, рубанул тех, кто лез первыми, поднял сундук, закрывая проход, подпер его кадками. И рухнул сверху, чувствуя, как по ногам стекает что-то липкое и теплое…

* * *

– Чужак! Чужак! – громкий шепот заставил его поднять голову.
Оказывается, снаружи уже наступила ночь. Зверев отгреб в сторону пару подпорок, после чего голова опять закружилась, и он упал под стеной.
Когда Андрей снова пришел в себя, он лежал на санях, укрытый своим налатником. Ноги были беспорядочно закиданы от холода другими деталями одежды. В распахнутой дверце печурки плясал огонь, давая такой же красный, нервно дергающийся свет.
– Жив, – облегченно выдохнула девушка. – Энвин, он жив!
– Да? – Слева над новиком показалась голова паренька. – Все получилось, чужак! Ты убил упырьего царя! Ох, и бесились они тут весь вечер! Потом все же жрать начали, а потом и вовсе разлетелись. Другой царь не пришел. Видать, он тут и вправду один.
– Логово бы их найти да разорить, – прошептал Андрей. – Как бы нового не вырастили…
– Разорим! Теперь точно разорим! – радостно засмеялся Энвин. – А не разорим – округ их логова таких же самострелов наставим. Али ловушек волчьих. Коли нам теперича цари упырьи не страшны, с остальными бедами управимся.
– Я не пойду с тобой, Энвин, – перебила его девушка. – С чужаком посижу. Вдруг понадобится ему что?
– Ладно, – кивнул парень. – Управлюсь, не впервой. Держись, чужак! К утру рыбкой копченой полакомишься. Я так понимаю, здесь нам отныне таиться ни к чему. От мытников отобьемся, царя подловим. Так что можем подымить, не страшно. Сколько лет копченого не пробовал!
Энвин закинул бердыш за спину, ушел в сторону. Загрохотали разбираемые у двери сундуки. Андрей закрыл глаза, опять проваливаясь в небытие, но вскоре ощутил прикосновение к щеке чего-то холодного и вздрогнул, открыл глаза, судорожно ища рукой саблю.
Но это была всего лишь Марта. Правда, на этот раз без шапки. Волосы ее блестели частью от влаги, частью от снега, запутавшегося в длинных прядях.
– Ты совсем слаб, чужак? – наклонилась она над Зверевым. – Может, тебя не тревожить?
– Ты о чем?
– Я помню, что ты сказал здесь в прошлый раз, чужеземец. Я сразу поняла, что ты никогда не отдашь своих детей на съедение зверям, что никогда не предашь ни их, ни своей женщины.
– Надеюсь.
– Нам больше не нужно бояться ни мытников, ни их царей, чужеземец… – Девушка сняла свою куцую шубейку – и оказалась совершенно обнаженной! Причем без одежды ее тело выглядело вполне гармоничным, красивым – не то что под шубой. Небольшая грудь с остро торчащими сосками, гладкий впалый живот, покатые бедра. – Мне кажется, теперь мы можем думать о жизни, чужак. И я хочу, чтобы мои дети появились именно от твоего семени и твоей любви. Но я тебе не мешаю? Может, ты слишком слаб?
– Нет-нет, я здоров…
Рука Андрея обрела вполне достаточно сил, чтобы подняться и коснуться ее груди. Сперва легонько, потом гораздо ощутимее. Марта не противилась, и рука скользнула вниз по ее боку, по бедру, свернула к пушку внизу живота. Девушка лишь улыбнулась, приподняла полу налатника у новика на бедрах, вскинула брови:
– Да, ты действительно не так уж и слаб.
И впрямь, если где и оставалась сейчас у Зверева сила, то именно там, куда она смотрела.
– Лежи, тебе вредно двигаться.
Марта сдвинула налатник еще выше, встала над Андреем, расставив ноги, потом опустилась на колени, оказавшись своими бедрами над его, наклонилась вперед и стала целовать его шею, губы, подбородок. Потом резко опустилась ниже, и… новику стало неожиданно зябко.
Он приподнял голову, пытаясь понять, что случилось, увидел над собой полную луну, справа и слева ровный камень. Чуть дальше горел костер, неподалеку стоял, опираясь на посох, Лютобор.
– Я, что, вернулся? Проклятье, колдун, ты не мог сделать это хотя бы на полчаса попозже! – Зверев раздраженно сплюнул: – Впервые за все время мне начало там нравиться!
– Разве сие зависит от меня, чадо? Я сделал все, чтобы отправить тебя в тот мир, куда ты просишься. Разве моя вина, что его не существует? Ты придумал страну, которой нет и никогда не будет, которую не может найти зеркало Велеса. Чего же ты хочешь от меня?
– Я хочу… – Андрей спрыгнул с камня. Но тут ноги у него внезапно подкосились, юноша рухнул набок, перед глазами запрыгали мелкие белые искорки, в ушах зашумело.
– Что с тобой, дитятко?! – кинулся к нему волхв, подхватил под мышки. – Великий Сварог, да ты весь изранен! Как же так? А я и снадобий лечебных с собой не брал.
– Подожди, волхв, подожди, – попросил его новик. – Дай чуток отдохнуть.
– Не спи! – Лютобор отер лицо ученика снегом, заставив его взбодриться. – Дай помогу одеться… Ох, знаю, знаю я средство, как разом силу получить умирающему от врага лютого. Ворога, полонянина берешь, крест ему на лбу, на ямочке жизни, что меж ключицами, и на животе рисуешь. Обычный крест, знак дальнего пути. Опосля заклинание Мары над ним читаешь – и тотчас к губам приникаешь. С первым выдохом опосля заклятия душа из человека в путь уходит. А ты ее тут и забираешь. И вся сила человека этого к тебе переходит. Здоров становишься. Хоть до того и изранен был… Вот, саблей опояшься, под головой у тебя на алтаре лежала. Сказывал я тебе, не нужно отсюда уходить. Здешний мир для человека русского самый лучший. Коли золотого века не считать, конечно. Резких движений не делай, бо раны откроются. Только-только запеклись. На плечо обопрись, и пойдем. Недалече здесь. К себе не поведу, не доберешься. Но коли нужда возникнет, зови, зови…
Еле переставляя ноги, они добрели до ворот усадьбы, и волхв несколько раз громко ударил посохом в створки:
– Отпирайте, смерды! Барчук ваш в беде!
– Кто? Стучит там кто? – переспросили сверху.
Лютобор аккуратно опустил новика на дорогу, сам прижался к стене и под ней ушел в сторону, словно и не заметив сверкающего под ногами льда.
– Кто там? А ну, отзовись!
– Я это! – как мог громче крикнул Андрей, но получилось неправдоподобно тихо.
– Кто такой?
– Я…
Из бойницы, описав огненную дугу, бухнулся на дорогу факел, еще один. Зверев зажмурился от бьющего прямо в глаза пламени. Спустя несколько минут грохнул засов, ворота приоткрылись. Его подхватили несколько рук и внесли под терем. Андрей понял, что на этот раз все обошлось, бояться больше нечего – и с облегчением откинулся на холопов.

Забава

«Хорошо быть дома…»
– Хорошо быть дома, отец, – вслух повторил Андрей.
– Это я и сам понимаю, сынок. – Боярин сдвинулся вдоль кровати, потрогал ладонью изразцы в изголовье. – Вроде теплые. Однако прохладно тут у тебя. Али от окна дует? – Василий Ярославович отошел к слюдяным рамам, поводил перед ними ладонью, вдруг повернулся: – Так откуда ты пришел израненным таким намедни, новик? На тебе же, кроме как на лице, ни единого живого места нет! Все тело – корка одна сплошная кровавая! Ну, отвечай, чего опять учудил?
– Ты не поверишь отец… – Ответ на этот вопрос Зверев успел придумать заранее. – Замыслил я с нечистой силой на Сешковской горе сразиться. Слез после полуночи со стены, да и пошел к ним драться.
– Ну, ты, прости Господи, сыночек, и обалдуй, – покачал головой боярин. – Нечто стоиком святым себя вообразил? Отцом церковным? Отвага – дело хорошее. Но ведь и разум у человека быть должен! Вот она, молодость. Силушка через край прет, а умишка – с воробьиный нос! – Он чуть помолчал и поинтересовался: – И кто одолел?
– Коли по очкам, – пожал плечами Андрей, – то они. Но по результату… Я ведь жив, правда? Значит, ничья.
– Не делай так больше, сынок, – вздохнул боярин. – Хоть бы словом обмолвился! Я бы тебе отсоветовал. Силушку попытать и иначе можно, и с лихостью, и без крови такой. Хочется тебе чего, Андрей? Сделать чего, прислать?
– Есть хочется…
– Оно и понятно, кровищи столько выпустить… Пахома пришлю – с вином рейнским, почками заячьими на вертеле да седлом бараньим.
Боярин вышел из светелки, и тут же в окно постучали. Андрей встал и, покачиваясь от головокружения, добрел до наружной стены, оперся на нее, попытался скинуть крючок рамы. Однако тот, тугой, не поддавался.
– Что ты делаешь, дитятко?! – Белый, поставив поднос на сундук, кинулся к новику, довел до постели, помог лечь.
В окно постучали снова.
– Открой, Пахом, – попросил Андрей.
– Зачем? Токмо холод зимний впускать!
– Открой!
Недовольно бормоча себе под нос, дядька растворил слюдяную раму. Тотчас на подоконник опустился ворон, каркнул, стряхнул повешенный на шею небольшой березовый туесок и выпрыгнул наружу.
– Тьфу, прости Господи, – торопливо перекрестился Пахом. – Выбросить пакость-то эту?
– Открой, что в ней?
– Да жир какой-то, новик. Крапивой воняет. Выкинуть?
– Нет, – откинул одеяло Андрей. – Натри-ка мне этой мазью тело. Везде, где раны есть.
– Ох, грехи мои тяжкие, – опять прикрылся знамением Белый, однако просьбу выполнил, зараз вычерпав весь туесок до дна.
Тело словно погрузили в теплую газированную ванну – его пощипывало, покусывало, щекотало, как опущенную в муравейник руку. Зверев, сберегая тепло, спрятался под одеяло, и дядька переставил поднос ему на ноги:
– Вина поперва выпей, пока теплое. Здорово кровь разгоняет.
Андрей, подняв кубок, сделал несколько глотков и откинулся на подушку, наслаждаясь терпким вкусом. Опять сделал несколько глотков, поставил вино, втянул носом аромат печеного мяса.
– Ты прям как три дня не емши, новик, – хмыкнул дядька.
– Ох, ты даже не представляешь, Пахом, какое это чудо: сочный кусок настоящего, горячего, хорошо пропеченного мяса!
Зверев поднял нанизанные на деревянный шампур пузырчатые заячьи почки, пахнущие мятой и шафраном, и с наслаждением впился в их упругую пряную плоть.

* * *

После мази старого волхва уже на третий день коричневые корки запекшейся крови начали скручиваться и отскакивать, обнажая розовую молодую кожу. Андрей же впервые ощутил в себе достаточно сил, чтобы подняться с постели, самостоятельно одеться и прогуляться по усадьбе. Подворники кланялись, крестились, качали головами. То ли восхищались его отвагой, то ли поражались непомерной гордыне и глупости.
На кузне вовсю шла работа. Вдоль жердяной стены, целясь в потолок, стояли уже три пищальных ствола. Чуть покороче тех, что сковал в Великих Луках Степан, чуть потоньше – но вполне добротные огнестрелы. Если выдержат испытание настоящим порохом, можно в дело пускать. Еще один ствол пока еще нагревался в горне.
– Бог в помощь, Малюта, – кивнул кузнецу новик. – Оружие мне на заказ можешь сделать? Привиделось мне оно недавно и дюже понравилось.
– Отчего не сковать? Скую, Андрей Васильевич. Чего делать-то надо?
– А вот… – Новик быстрыми движениями нарисовал на полу полумесяц длиной в полтора метра, шириной у обуха сантиметров тридцать. – Внизу хвостик, и в нем две дырочки, чтобы к древку прибить. Ну, и в обухе тоже. Для надежности.
– Ого, какой, – присвистнул Малюта. – Это ведь его еще из булата добротного делать надобно, коли для ратного дела игрушка.
– Так сделаешь, али в Великие Луки скакать придется?
– Сделаю, Андрей Васильевич. Вот пищаль закончу, да и займусь. До ночи готово будет. Ладно так?
– Делай, – кивнул новик и вышел на воздух, едва не сбив с ног шагающую с коромыслом Варвару. – Ой, елки! Извини. Что-то давно я тебя не видел. Ведра пустые?
– Не беспокойся, Андрей Васильевич, полные. – Щеки девушки порозовели, она опустила взгляд.
– А что, Варя, может, погуляем сегодня вечерком? – внезапно для самого себя решился Зверев. – Чего все время дома сидеть?
– Боюсь, Ольга Юрьевна не пустит. – Она забегала глазами по сторонам. – За прялку вечером сажает. Пойду я, Андрей Васильевич. На кухне совсем воды нет.
– Ну, иди. – Андрей, поняв, что его «отшили», отвернулся.
Вредный все-таки старикашка – этот Лютобор! В такую минуту обратно в настоящий мир вытащил! Ради такого момента Андрей согласился бы есть одну только печеную рыбу еще целую неделю. Так ведь нет… Новик махнул рукой и пошел обратно в дом. Отвалившиеся за время короткой прогулки кровяные корки ползали под косовороткой и неприятно царапались. К тому же для здоровья неплохо было выпить еще корец красного виноградного вина.
За бердышом новик зашел утром, когда в кузне еще не начал весело звучать молот. Сверкающий стальной серп почти не отличался от того, что остался в доме тупого пасечника, рядом с горячей девушкой Мартой. Ратовище Андрей вырезал сам из одной из заготовленных для рогатин ясеневых реек. Вогнал конец в обух, прибил четырьмя гвоздиками. Прижал косицу к середине древка, тоже прибил, а сверху для прочности обмотал вымоченным с вечера тонким ремешком. После того, как высохнет и стянется, держать будет насмерть. Привязал широкий ремень, чтобы носить через плечо. Вздохнул:
– Вот и все. Если мытники появятся и здесь, их ждет крайне неприятный сюрприз.
А в памяти почему-то всплыли не лысые головы с клыками в гадко улыбающихся ртах, а глубокие голубые глаза.
Новик подошел к воротам, громко крикнул:
– Рюрик, ты там сегодня у терема? Выпусти-ка меня в поле, хочу железом немного помахать.
Через минуту Андрей сбежал по дороге к подножию холма, свернул к озеру и пошел по льду, играя новеньким оружием. Перебрасывал его то в дальний, то в средний, то в ближний хват, резал воздух, колол, закрывался, опять рубил невидимого противника.
Как же это здорово – идти среди бела дня под открытым небом, не глядя испуганно по сторонам, не прячась от каждой тени и звука. Чувствовать себя хозяином, а не дичью!
– Новик! Андрей, слышишь меня?
– Слышу, Пахом, – резко саданув назад подтоком, развернулся Зверев.
Белый, даром что остановился шагах в десяти, все равно чуток попятился.
– Грозен ты, вижу, новик, – покачал он головой. – Откель меч такой невиданный?
– Малюту попросил. Он вчерась и сковал. Может, возьмешь в усадьбе жердину какую или прут и помахаемся?
– Интересно сие. Однако же батюшка снедать тебя зовет… – Дядька понизил голос и многозначительно сказал: – Лыжи повелел воском натереть и сани приготовить.
– Лыжи – это хорошо. – Зверев рубанул еще раз, напоследок, воздух и перекинул бердыш за спину. – Ну, пошли.
В трапезной уже вовсю шло застолье. В усадьбе пировать не начинали без хозяина – его сын такой привилегией пока что не пользовался.
– О, пришел, – широко улыбнулся новику Василий Ярославович. – Не осерчал, что от дела ратного отвлекаю? Вижу, ты опять неведомое что-то затеял? Опосля, мыслю, покажешь? Ты садись, садись. Подкрепись сегодня. Сегодня силушка нам понадобится. Для дела стоящего, молодецкого! Ешь. День, вестимо, постный, но матушка наша расстаралась.
Ради постного дня на столе, помимо кваса и сбитня, стояли блюда с печенными на пару щукой и лещами, спинки стерляжьи, белужья вязига, запеченные озерные окуни, осетровый тавранчук, щучья уха с шафраном, векошник из плотвиц, а также соленые грибы, капуста, пареная репа и репа печеная, свежепросоленная щучина, щучьи головы с чесноком, орехи, изюм, курага, моченые яблоки, перетертая брусника с медом, балык, а сверх того, разумеется, раки, каковых Андрей и выбрал. Ко всему рыбному у него надолго выработалось отвращение, а травой, как известно, не наешься.
– На лыжах стоять еще не разучился, сын?
В этом вопросе новику опять померещилась какая-то подначка, и он уже с осторожностью ответил:
– Да уж забыл, когда катался в последний раз.
– Хочешь, сегодня по лесу пройдемся? Как смотришь, сын?
– Отчего не пройтись? Пройдемся.
Видимо, от него ожидали совсем другой реакции, поскольку боярин уточнил:
– Может, слаб ты еще? Отдохнешь пару дней?
– Да вполне нормален я, батюшка. – Андрей отодвинул от себя блюдо с розовыми панцирями, оставшимися от шести раков. – На свежем воздухе быстрее силы наберусь.
– Ну, а коли так… – Боярин наклонился к супруге, поцеловал ее в щеку: – Спасибо милая, – и хлопнул ладонью по столу: – Вторуша, Белый, Никита, Рыкень, Потап, Мансур – хватит жрать! Брюхо не сдвинуть будет. Сбирайтесь!
Новик, тоже благодарно поклонившись хозяйке, поднялся вместе с холопами, и его тут же перехватил Белый:
– В светелку пошли, новик. Мыслю, не байдану дырявую надеть надобно, а кольчугу дедовскую. Не такая красивая, ан кольца-то куда меньше.
– Мы чего, в набег собираемся?
– Куда? – изумился Пахом. – Да в лес, в лес. Ну, хочешь – обновку надень. Токмо поддоспешник выбери потолще. А саблю не бери, отстегни ее. Смешно, право слово, в лес с саблей-то…
Так ничего и не поняв, Зверев влез в войлочный поддоспешник, байдану. Надел в рукава налатник, застегнул его до горла на крючки, а сверху затянул ремень, на котором остались только ножи, сумка с огнивом и ложка. Без нее тут из дома выходить было как-то не принято. Ну, как во времена Андрея – без трусов. Однако, выйдя на крыльцо, новик обнаружил, что половина холопов прихватили рогатины, решительно вернулся назад и закинул за спину бердыш. Что он, совсем дурной, с одними ножами топать туда, куда все с копьями направляются?
– А-а, с игрушкой своей расстаться не можешь? – рассмеялся боярин, одетый в скромный овчинный тулуп, причем весьма потертый и запачканный. Его, как казалось Андрею, больше дворня на плечи накидывала, нежели кто даже из холопов своим вниманием оделял.
Но отцу ведь вопросов задавать не станешь, а потому Зверев просто указал на острие торчащего из-за плеча лезвия:
– Им ведь, если что, и колоть можно, отец. Как рогатиной. Может и пригодиться.
– Тебе таскать, – не стал спорить боярин. – Ну, все собрались? Тогда пошли!
Возле ворот восьмерых мужчин ждали лыжи – широкие, охотничьи, в две ладони шириной, и сани – самые обыкновенные, но со снятыми оглоблями. Вместо лошади их за специальные постромки поволокли за собой четверо холопов, побросавших поверх сена свои рогатины. Андрей, глядя на это, немного поколебался, но все же оставил бердыш при себе.
Скатившись по склону, они повернули влево, к озеру, прошли по одной из «перекладин» огромного креста и поднялись в тихий сосновый бор. Новик начал понимать, что отправились они на охоту. Но вот что за зверь такой, которого нужно брать в доспехе и рогатиной? В голову почему-то лезли только крестоносцы. А спросить нехорошо. Он все-таки барчук почти взрослый – должен и сам знать.
Волоча за собой сани, охотники пробирались через бор часа три и прошли примерно столько же верст. Время от времени путь их пересекали то лисьи стежки, то парные отпечатки улепетывающего зайца, то вспаханная кабанами полоса. Но ничто не отвлекало мужчин от целеустремленного движения, пока смуглый, чуть раскосый Мансур не вскинул руку:
– Здесь! Вон она, под корнями.
Холопы тут же разобрали рогатины, выставив их в сторону поваленной сосны. Новик тоже скинул бердыш, ухватил под косицу, хотя пока ничего, кроме большого сугроба под сосной, не видел.
– Белый, давай его… – кивнул боярин.
Пахом подскочил к сосне, вскинул рогатину над головой и опустил ее в небольшую черную дыру на макушке сугроба. Несколько раз потыкал, поворошил, выдернул, отбежал в сторонку. Немного подождал. Ничего не происходило.
Он опять приблизился к дыре, ткнул в нее рогатиной – и тут сугроб взорвался! Холопы выставили копья. Из клубов снежной пыли раздался грозный рев, и выскочил немалых размеров бурый колобок. Увидев людей, он развернулся, встал на задние лапы, опять злобно зарычал.
И тут боярин кинулся прямо на него, ударив плечом под горло и обхватив руками за грудь. Медведь тоже сцапал человека в объятия, заклацал челюстями, навис всей массой. Но Лисьин, расставив ноги и напрягшись, повалить себя не давал. От натуги тулуп на спине лопнул, пополз в стороны, под ним блеснуло кольчужное плетение. Когти зацепились за него, доспех ощутимо натянулся, но выдержал! Бурый снова зарычал, клацнул зубами – плечо человека под подбородком не давало ему опустить морду и вонзить во врага клыки.
Борьба – сила на силу – продолжалась с минуту. Медведь немного накренился набок – или начал заваливать вправо Василия Ярославовича, – опустил переднюю лапу, опираясь ею о землю. Боярин тут же поджал руку, выдернул косарь и вогнал его зверю под ребра. Снова послышался рев – но угрозы в этом рыке уже не было. Зверь тяжело откинулся и мелко задергал лапами.
– Ну что, новик?! – Лисьин, разгоряченный и радостный, отскочил от туши. – Как тебе такое веселье? Это тебе не по горам от голых навок бегать! Это уж удаль так удаль! Знай наших! Вторуша, наливай!
Холоп вытащил из саней деревянную пиалку, бурдюк. Наполнил, протянул боярину. По лесу начал расползаться терпкий запах кагора.
– Эх, за удаль!
Василий Ярославович осушил емкость, стряхнул последние капли на шкуру затихшего зверя и протянул Вторуше. Тот снова наполнил пиалу, после чего передал бурдюк Андрею.
– Давай, сынок!
Они выпили, новик отдал кожаную флягу холопу, тот тоже отхлебнул и передал дальше. Мансур тем временем присел перед добычей, вскрыл шкуру на груди, вырезал изнутри несколько тонких мясных ломтиков, на морозе тут же запаривших, словно кружка горячего чая. Пахом принялся посыпать мясо солью с перцем, раздавать охотникам – боярину, Андрею, Вторуше… Василий Ярославович тут же вцепился в мясо зубами. Зверев, секунду поколебавшись, последовал его примеру. И ничего! Мясо прекрасно жевалось, и вкус имело вполне приятный. Даже странно – почему он всю жизнь сырое мясо есть боялся? Хотя, конечно, замороженное из магазина, полгода ехавшее откуда-то с другого конца света, и парное, свежее мясо – это две очень большие разницы.
– Ладно, – чуток успокоившись, махнул рукой боярин. – Грузите его на сани. Свежевать в усадьбе станем. Там вырезки и засолим.
Холопы, осушив бурдюк досуха, бросили его в сани и взялись за тушу. Даже вшестером управиться с мертвым медведем оказалось не так-то просто. Да еще и сани вдруг взбунтовались, и при всякой попытке взгромоздить на них добычу отъезжали в сторону. Боярин только посмеивался, поглядывал по сторонам. Потом вдруг насторожился:
– Мансур, глянь! Вроде дым? – указал он куда-то на север, за сосновые макушки.
– Похоже на то, господин, – согласился холоп. – Никак опять литовцы дикие завелись?
– Это еще кто? – не понял Андрей.
– Да бегут порой… Как затеют князья литовские войну большую – начинают крестьян в войско свое верстать. А те многие боятся, смерти не хотят. Смерды, чего возьмешь? Вот и бегут, кто от рубежей недалече, от службы на нашу сторону. И ведь хоть бы на землю садились, пахали, дома ставили. Так ведь нет. Прячутся по лесам, дичь портят, на деревни порой наскакивают, скотину воруют, еду, смердов пугают. Иные и путников на дороге губят да обирают.
– Я гляну. – Зверев закинул за спину бердыш и побежал по целине в указанную сторону. За время охоты лыжи он так и не снял.
Где-то с километр он не замечал впереди ничего странного и уже хотел повернуть обратно, как вдруг увидел улетающее вверх небольшое темное облачко. Будто в огонь сырая дровина попала. Новик надбавил ход и еще метров через триста заметил свежий человеческий след. Вскоре ощутился и запах жареного мяса, послышались бодрые голоса. Андрей повернул на звук и спустя минуту увидел впереди, между соснами, огонь. На округлой поляне сидели трое безусых пареньков, любуясь греющейся на вертеле птичьей тушкой. Чуть дальше, в кустах орешника, темнел зев заснеженного сарая. Похоже, литовские дезертиры обитали здесь уже довольно давно.
– А ну-ка, ребята, – скомандовал новик, выходя на поляну. – Завязывайте с обедом. Сматывайте манатки и пошли со мной. Давайте, шевелитесь.
– А кто ты такой? – спросил один из вскочивших ребят.
– Я сын здешнего боярина, Андрей Лисьин. Так что пошли, гулянки кончились.
– Есть другое предложение. Положи-ка шубейку свою, пояс, сапоги сними и штаны. И можешь проваливать, пока мы с утра добрые.
Из шалаша вылезли еще беглецы. Четверо. В сапогах, валенках, двое в зипунах. Нищие литовцы такую одежку позволить себе не могли – значит, кого-то уже успели здесь ограбить. Первый из диких литовцев, в расстегнутом на груди зипуне, небрежно поигрывал мечом. Еще два клинка поблескивали за ним. Причем там, похоже, имелись и щиты. Итого – семь к одному…
– Ладно, – кивнул Андрей, вылезая из лыж. – Снимать так снимать.
Он скинул из-за спины бердыш и предложил разбойнику:
– Начнем? – И рывком устремился к нему.
Литовец вскинул меч, но широкое лезвие бердыша легко смахнуло клинок в сторону. Зверев кольнул вперед, в ребра слева, крутанулся, опасаясь троицы у костра. Те вынули ножи, но пока не приближались.
– Бей его! – Литовцы из шалаша ринулись вперед.
Андрей боком скакнул вправо, за крайнего из них, на пару секунд оказавшись с ним один на один – остальные бандиты остались у литовца за спиной, а троицу у костра новик видел боковым зрением.
Разбойник правильно прикрылся щитом, над верхним краем диска выглядывал кончик клинка. Значит, понизу ударить не мог. Зверев перехватил бердыш у обуха и косицы, резко выбросил вперед и тут же двинул влево. Сталь глубоко вошла в деревяшку, потянула ее с собой, в сторону, приоткрывая дезертира. Повернув бердыш вертикально, новик резко стукнул вниз, подтоком в ступню, одновременно выворачивая клинок из щита. Литовец вскрикнул от боли, всего на миг потерял бдительность – и Андрей чиркнул верхним краем бердыша ему по горлу, отскочил, перехватывая оружие у подтока, широко махнул вправо. Троица с ножами шарахнулась назад, у одного на груди открылся порез. А новик отбежал обратно и снова пошел по кругу, стараясь держаться так, чтобы ближний литовец постоянно находился между ним и вторым врагом.
Еще эта троица у костра…
Он ощутил движение за спиной, резко ударил назад подтоком. Послышался вскрик – и тут литовец спереди тоже рванулся к нему, метясь в область ключицы. Андрей сделал шаг навстречу, вскидывая оружие вертикально. Меч звякнул об огромный полумесяц, они сошлись с дезертиром в упор, глаза в глаза. Но если меч остался где-то у Зверева за спиной, то острие бердыша прижималось бандиту к лицу.
– Все! – предупредил новик и дернул оружие вниз, отводя древко назад.
Отточенная сталь заскользила противнику по лицу, вспарывая кожу и надрезая кость. Тот, роняя оружие, завыл, попятился, закрыв лицо руками, а Андрей снова крутанулся, отгоняя возможных противников за спиной. Двое отскочили, а один, стоявший на колене, оказался слишком занят раной у себя на бедре. Тяжелый бердыш, стремительно режущий воздух, легко отсек ему руку чуть выше локтя и прорубился сквозь тело сантиметров на десять в глубину.
– Вот, проклятье!
К этому новик совсем не стремился. Но назад ведь не пришьешь…
Оставшиеся дезертиры, двое с ножами и один с мечом, продолжать схватку не спешили, держась от Андрея в трех саженях. А вот бедолага со вспоротым лицом вдруг дико взвыл, подхватил меч и кинулся вперед, склонив голову набок, чтобы кровь не заливала единственный глаз:
– Убью-у!
Новик подбил его клинок вверх, тут же сделал ответный укол и отступил в сторону. Литовец, уже мертвый, упал возле костра.
– Вы мечи подберите, – предложил Андрей, – если с ножами страшно. Я подожду. Пусть все будет по-честному.
Трое – не семеро. В том, что он справится с троими, Зверев ни на миг не сомневался. Даже если они возьмут щиты.
– Кто такие?! А ну, бросай! Бросай все!
На поляну выбежали с копьями Пахом, Вторуша, Мансур и сам боярин Василий Ярославович. Дикие литовцы с некоторым даже облегчением побросали свои клинки. Для них сражение окончилось без крови.
– Ух ты, – присвистнул Вторуша, бродя между трупами. – Как это ты их так осадил, Андрей Васильевич? Мы ведь задержались токмо лыжи надеть, да рогатины подхватили. Когда успел? Чем так ловко?
– Да вот, – поднял перед собой бердыш Зверев. – Вот так и так колешь, вот так издалека рубишь, вот так в упор режешь, а так от стрел прикрываешься.
– Дозволь, новик, глянуть?
Холоп взял новенькое оружие, покрутил в руках, кольнул, перехватил у обуха и косицы, снова за конец ратовища, пару раз взмахнул:
– Глянь, и изгиб на острие, как у сабли. Василий Ярославович, им ведь и с коня рубить сподручно. Вот бы и мне такой в поход ратный? Как его ни возьми – хоть издалека, хоть рядом, – а в руку ложится приятно. Баланс чуть сдвинут, но коли двумя руками, то и вовсе незаметно.
– Дай… – Боярин забрал оружие, тоже немного поиграл. Пожал плечами. – С саблей проще. Она легкая, быстрая, носить удобнее. А эту за спину вешать придется. Для сшибки коротковата. На длинное ратовище насадишь – баланс потеряется.
– Коли в сече удобна, Василий Ярославович, то можно и поносить.
Боярин снова взмахнул невиданным оружием, пожал плечами:
– Ну, коли не лень таскать, то скажи Малюте. Пусть скует. А пока гоните этих татей к саням. Вот кто нам ныне их до усадьбы потащит. Вовремя попались, вовремя…
О дальнейшей судьбе взятых в лесу то ли татей, то ли просто беглых людишек Андрей не узнал. Поначалу не поинтересовался, а потом закрутились новые события. Ведь на медведя, как скоро выяснилось, боярин отправился не просто так. В усадьбе с привезенного зверя холопы сняли шкуру, потом принялись срезать мясо и тут же, не внося в дом, пересыпать солью, специями, поливать каким-то соусом – и под присмотром Василия Ярославовича укладывать в кожаные мешки.
– За десять ден дойдет, – увязав в два мешка почти четверть туши, решил боярин. – И мыслю я, штуку эту твою хитрую тоже надобно нам прихватить. Пусть люди посмотрят.
– Куда прихватить, батюшка? – не понял новик.
– Как куда? В Москву, Андрюша, в Москву. Пора за выслугу свою серебро от казны получить. Ну, и тебя показать. Новик ты или нет? Со мной поедешь, сын!

Приют худородных

Выехали, разумеется, еще затемно, на десяти конях. Боярин с новиком, Вторуша, Никита и шесть вьючных лошадей. Или заводных – как посмотреть. Везли на них дорожные припасы: ячмень, вино, пироги – и кое-какое добро. Но сильно не нагружали, так что скакуны легко могли идти и на рысях.
Свои земли Василий Ярославович знал наизусть, мог ориентироваться среди лесов и ручьев в полном мраке. Да и заблудиться или попасть в яму на речном льду трудновато. Поэтому по Окнице и Линнице путники промчались, несмотря на ночь, широким шагом и на шлях выехали, когда небо только-только начало светлеть. Повернули направо – и сразу перешли на рысь. Самый неприятный аллюр, при котором, как кажется, седло не просто дергается снизу, а специально метится: как бы хорошенько поддать тебе деревянным сиденьем по мягкому месту. Желаннее всего на рысях – просто встать на ноги. Но невозможно же стоять на ногах всю дорогу! А путь получился не малый. Ровно десять дней вышло – хотя и мчались они ходко. Сорок минут рыси, двадцать – широким шагом, потом опять рысью. Ночевали на постоялых дворах, так что времени на уход за лошадьми или еду почти не тратили.
Десять дней на рысях! В конце второго дня Андрей мог спать только на животе. К концу третьего – ходил, расставив колени в разные стороны. К концу четвертого – начал потихоньку сходить с ума и думал лишь об одном: когда все это кончится?
На четвертый день селения уже перестали прятаться от дороги, выставляя свои подворья на любование проезжающим. Постоялые дворы тоже попадались уже не только возле городов, но и на перекрестках, в деревнях, а то и просто на длинном однообразном переходе. Время от времени в стороне от дорог встречались монастыри – обнесенные могучими каменными станами, с высокими башнями, смотрящими на прихожан разрезами множества бойниц, и города – с золотыми куполами храмов и широко раскинувшимися посадами. На созерцание красот у путников не оставалось ни времени, ни желания. Во всяком случае, у Зверева. Его спутники, может, все это уж наизусть помнили.
На восьмой день пути дорога расширилась метров до десяти и постоянно была запружена санями и телегами, что катились по два ряда в каждом направлении. На девятый – полос стало уже по три в обе стороны. После полудня десятого дня Вторуша вскинул руку и произнес долгожданные слова:
– Гляньте, «Иван Великий» золотом блестит. Ну, стало быть, доехали. Москва.
Андрей, ненадолго забыв о боли в спине, ногах и седалище, привстал в стременах, вглядываясь вперед. Сердце кольнуло неожиданным узнаванием. Это была она, примелькавшаяся с детства на открытках, в телепередачах и теперь пришедшая к нему через четыре долгих столетия, знаменитая колокольня в московском Кремле. «Иван Великий».
Больше ничего знакомого не было. Столица встретила их обычной земляной стеной – пусть и более высокой, нежели в Великих Луках. Деревянные стены, деревянные башни. Вот только терем над воротами поразил забавным архитектурным решением. В него оказалась встроена церковь с небольшой колокольней и зеленым шатром-луковкой. Церковь была довольно большая: снизу помещались бок о бок четверо ворот – двое на въезд, двое на выезд, между ними шли мощные стены. Разумеется, наружную стену храма украшали многочисленные бойницы. На покровительство Бога надейся, но и сам защищаться не забывай!
Первое, что хотелось сделать в городе – это покрепче зажать нос. Каждый день по этим улицам проходили десятки тысяч коней, тысячи коров и неведомо сколько более мелкой живности. И все они были воспитаны, как обычная скотина. В Себеже и Великих Луках атмосфера на озон тоже не очень походила – но там число жителей измерялось тысячами. А здесь – многими десятками тысяч. И каждый, естественно, имел хоть одного коня, хоть одну корову. Ну, и еще что-то для разнообразия стола…
Ни о каком снеге тут можно было не вспоминать. То, что лежало на земле, было перемолото в желтую вязкую жижу. То, что на крышах – давно почернело от сажи. Мостовая, о которой Андрей где-то что-то читал, если и имелась, то, наверное, в Кремле, либо у подворий особо ценных вельмож.
Боярин Василий Ярославович уверенно ориентировался в лабиринте темных влажных частоколов и глухих стен и вел отряд широким шагом, пока наконец не спешился на брошенные возле ворот доски. Решительно постучал. Через пару минут ворота приоткрылись, женщина в тулупе и простом платке окинула гостей взглядом, потянула створку на себя.
Боярин вошел, повернул к коновязи. Следом спешился и вошел новик, потом холопы. Гости не спеша отпустили коням подпруги, пригладили их, успокаивая и поясняя, что пришло время отдыха. Двор был не очень большой, как треть усадьбы. Но для города – очень даже неплохо. Дом же по размерам не уступал хоромам Василия Ярославовича.
Хлопнула дверь, на крыльце появился краснорожий боярин со шрамом через левую щеку, с реденькой короткой бородой, в шубе с длинными рукавами и в красной суконной ферязи. Чуть покачиваясь, он раскрыл объятия:
– Кто к нам приехал, кто этот гость дорогой? А мы уж два дни дождаться не можем! Ай, гость долгожданный!
Лисьин рассмеялся, поднялся по лестнице, обнялся с пьяненьким хозяином:
– Ну, как ты, Иван Юрьевич?
– А ныне и ничего, – мотнул головой тот. – Заходи. Ну, холопы твои все знают, разберутся.
– Погоди… – Василий Ярославович жестом подозвал к себе Зверева. – Смотри, кого я привез.
– Кого?
– Сын это мой, Андрей. Ныне уже новик, в поход со мной сходил.
– Андрюша… – Боярин сбежал по ступенькам, обнял Зверева и слюняво расцеловал: – Ты меня помнишь, дитятко? Помнишь Ваню Кошкина?
– Да ему пять лет было, Иван Юрьевич.
– Да? Не помнишь? Ну, так идем, вспоминать будем!
Вслед за взрослыми боярами Андрей поднялся на крыльцо, остановился. Вторуша и Никита расседлывали коней, относили вьюки в сарай. Это означало, что в Москве все они будут жить, скорее всего, именно здесь. Эта идея Звереву не очень понравилась – но что он мог поделать?
– Андрюша, где ты там потерялся?
Новик вздохнул, вошел в двери.
Трапезная здешняя была вдвое больше лисьинской – даже столб в центре пришлось поставить, чтобы перекрытия потолок удержали. Стены оштукатурены, расписаны цветами и неведомыми зверьми. Стол к приходу новых гостей был изрядно разорен: на скатерти стояли полупустые блюда, миски, подносы, валялись опрокинутые крынки и медные кувшины. Из лавок, стоявших вдоль столов, тоже – будто с какой-то целью – была опрокинута каждая вторая. На прочих лавках расположились два десятка гостей в атласных и ситцевых рубахах, а некоторые даже и в шелковых; сапоги играли изумрудными, багряными и сапфировыми оттенками. Что касается ферязей и кафтанов – они валялись на коврах, у стен, и лишь некоторые были сложены на скамьях под окнами.
– Это мой друг был, Иван Кошкин, – тихо пояснил Василий Ярославович, после чего громко объявил: – Смотрите, кого я с собой привел, други! Это сын мой, новик, Андрей Васильевич.
Пирующие вяло загомонили:
– Братчину, братчину! За молодого Лисьина! В круг его, в круг!
– Это мой друг боярин Петр Катанин… – указал на скуластого, с губами бантиком мужчину Василий Ярославович. – Это мой друг Глеб Пашохин. Это мой друг боярин Анатолий Коза… Ну, запомнишь.
– Братчина!!!
Двое холопов внесли в трапезную и поставили на стол чашу примерно двухведерного объема, до краев полную слегка мутноватого желтого пива с тонкой пенкой на поверхности.
– Друзья! – взмахнул рукой боярин Кошкин. – Ныне день у нас великий! Ныне в круг наш мы нового боярина принимаем. Осушим общую чашу, чтобы всегда мы единой семьей держались, чтобы в беде не бросали товарища своего, чтобы помнили и любили всех! За нового друга нашего, за боярина Андрея Лисьина, сына Лисьина и внука Лисьина! Ну, боярин, пей!
Ради торжественного события осоловевшие от выпитого мужи поднялись, подтянулись к чаше и радостно взвыли сиплыми голосами:
– Пей до дна, пей до дна!
– Пей, – подтвердил Василий Ярославович.
Андрей вздохнул, приложился к краю. Поднять этакого кубка он не мог, а потому просто наклонил чуть на себя, всасывая сладковатый хмельной напиток мелкими глотками. Пил, пил, пил – пока не понял, что наступил неодолимый предел.
– А-а-а! – радостными криками встретили его передышку сотоварищи по пьянке.
К чаше подступил Лисьин-старший, тоже припал к пиву. Следом стали отхлебывать все остальные. Несколько минут – и братчина опустела. Народ, зело пьяный и до этого торжественного подвига, окончательно ослаб.
Новик понял, что здесь отдельных приглашений не будет, прошел вдоль стола, быстро обглодал пару крохотных рябчиков, отрезал кусок лебединой грудки. Заморив червячка, вытянулся на скамье у окна, положив голову на чей-то кафтан. В ногах тотчас появилась блаженная слабость. Но не успел он закрыть глаза, как его взяли под руки и за ноги, попытались поднять.
– Эй, вы чего? – взбрыкнул Андрей.
– Прости, боярин. – Его немедленно отпустили. – Мы хотели тебя в светелку твою… Проводить.
Дворня боярина Кошкина была одета одинаково – полотняные рубахи с синим воротом и синим шитьем понизу. Уважает хозяин порядок.
– Ладно, ведите, – разрешил новик.
По угловой лестнице они поднялись на второй этаж, холоп отворил дверь в комнату шириной в два воробьиных шага и крохотным окошком где-то далеко-далеко наверху. Зато здесь была перина – и больше для счастья Звереву ничего не требовалось.

* * *

Не успев ввечеру хорошо попраздновать, утром старший и младший Лисьины оказались единственными, кто смог встать.
– Что это было? – поинтересовался Андрей, когда боярин позвал его из светелки с собой. – У кого-то именины?
– Это наша братчина, – ответил Василий Ярославович. – По издавна заведенному обычаю, когда бояре доверяют друг другу, немало ни сомневаются, сбрасываются они зерном, варят все вместе пиво, потом все вместе пьют, пока не кончится. Так и называется – братчина. У одних одна братчина, у других другая. А с иными пива не сваришь, их никто к себе не зовет, не привечает. Это на праздник пригласить могут из вежливости али интереса корыстного. А братчина – только для друзей. Каженный год на протальник, как за боевыми деньгами в казну приезжаем, братчину и варим все вместе. У нас в сумках как раз зерно для того взято. Токмо Иван уж сварил, так я ему просто долю свою отдам. Но в казну тоже заехать надобно. Сейчас, седлать велю.
– А может, пешими сходим, батюшка? – взмолился Андрей. – Я уж забыл, как это делается.
– Рази ты не видел, что на улицах творится, грязь какая? Куда там сапогами ее месить. Верхом до съезжей избы прокатимся.
Кремль Андрей тоже узнал. Стены были почти такие же, как в будущем. Вот только высокие остроконечные шатры над башнями пропали, отчего те казались какими-то пришибленными, а над стеной, наоборот, шла сплошная тесовая крыша. Там, где в мире Зверева стоял мавзолей и гостевые трибуны – здесь темнел закопченным снегом ров. Где была Красная площадь – ныне кружились карусели и взлетали качели. Только Спасская башня стояла на прежнем месте. И даже часовой имелся – но в бахтерце и с коротким начищенным копьем.
В Кремль верхом въезжать, как оказалось, было нельзя – оскорбление Великому князю. Оставить скакунов – негде. Пришлось топать пешком и вести их в поводу. Перед воротами Василий Ярославович снял шапку, оставшись в одной тафье, трижды перекрестился, каждый раз низко кланяясь, и только после этого вошел внутрь.
От прочей Москвы Кремль отличался очень резко, даже с первого взгляда. Здесь было относительно сухо и чисто – внутри все пространство закрывали поставленные торцом дубовые плашки. Мостовая. Здесь не было ни одного верхового – все слуги, бояре, монахи в длинных рясах и одетые в нарядные зипуны холопы передвигались только пешком. Большинство прохожих шествовали в тяжелых роскошных шубах с длинными рукавами, причем распахнутых спереди, чтобы все могли увидеть дорогие кафтаны или ферязи.
– Какая встреча, Василий Ярославович!
Боярин повернулся было на голос, и тут же радостное выражение на его лице сменилось тоскливым.
– Как же ты здесь, где же ты остановился? Где ныне приют худородных устроен? Отчего не у меня во дворце? Коли на моей земле живешь, так отчего и не в моем доме поселиться? Чего примолк, Василий Ярославович?
За спиной худющего, как гончий пес, боярина, с узким, словно заточенным книзу, к подбородку, лицом, маячили четверо холопов, один из которых держал лошадей. Грубиян был в ферязи, шитой золотом и украшенной самоцветами, в алой атласной рубахе со свободным рукавом. На голенищах сафьяновых сапог сверкали золотые пластинки. Возрасту ему казалось немногим больше двадцати – борода и усы еще только намечались.
Боярин Лисьин принял решение: молча отвернулся и пошел к белому, без всяких украшений, зданию. Просто прямоугольный фасад с тремя ровными рядами одинаковых окон.
– А то приходи, Василий Ярославович, – закричал вслед охальник. – Место у нас есть. В холодной!
– Друцкий, что ли? – понял Андрей.
– Федор Друцкий, – кивнул боярин. – Сын князя Юрия. Обожди здесь, а то как бы коней не увели. Я сейчас выйду. Не разговаривай ни с кем. За ссору здесь и головы недолго лишиться. Мое дело быстрое.
Задирать мальчишку князю показалось не интересно. А может, дела какие свои имелись. Во всяком случае, Друцкий с холопами ушел. Однако настроение было испорчено безнадежно и у Андрея, и у боярина.
– Приют худородных, – недовольно буркнул Василий Ярославович уже на подворье своего друга, отдавая повод холопу. – Тут у многих род от самого Рюрика тянется. А у иных и старше будет. Развелось литовцев при дворе, плюнуть некуда. Русскому боярину честному ужо прохода скоро не будет.
– О чем ругаешься, Василий Ярославович? – поинтересовался с крыльца скуластый Петр Катанин.
Видок у боярина был, надо сказать, весьма помятый, и постоять на морозце в одной атласной рубахе ему пошло бы на пользу.
– Федора Друцкого встретил. Он нас приютом худородных хает. А сами к Москве всего полста лет как отъехали.
– Да-а, Друцкие ныне в силе. С Шуйскими дружбу водят. А Шуйские, сам знаешь, выше Великого князя ходят. У-у, совсем извели всех округ. Одна надежда: после смерти государя нашего, может статься, что и переменится.
– После смерти? – услышал его слова новик. – А почему он умрет? Разве он болен?
– Недужен наш государь, боярин Андрей. О-ой, недужен, – замотал головой Катанин. – Родом Шуйским он недужен, вот оно как.
– Лишнее сказываешь, друже, – предупредил его Василий Ярославович. – Пойдем в дом лучше. Братчину осушим, былое вспомним.
– А чего лишнее? Кто же про то не знает? Как мать Ивана, Еленку Глинскую, они отравили, а опосля на глазах у дитяти отца его зарезали. Как всех нянек да холопов разогнали, что любы ему были, дабы с родичами иными Глинскими сноситься через них не мог. С тех пор и повелось: как люб кто государю малому – того враз в батоги да в прорубь. А кто ненавистен, того и оставят. Оттого и порют князя Великого, сказывали, и голодным иной раз по два дни оставляют, и одежонку не дают, и постель не меняют. Ныне и вовсе рукой на него махнули, гоняют, что щенка приблудного. Ясно же всем, что не жилец он ныне.
– Почему не жилец? – все равно не понял Зверев.
– Государю, чадо, ныне, как и тебе, пятнадцать лет сполнилось. Взрослый муж уже, воин. Ему в лихую годину во главе рати вставать положено, людей в сечу вести, словом своим одушевлять. В светелках да теремах ныне не спрячешь. Сам помысли, что сделает Иван наш, коли его и вправду к рати допустят, к боярам и князьям иным, что с Шуйскими не в ладах, к людям простым? Да при его-то ненависти к угнетателям своим – нечто удержится он, не укажет на них пальцем, не прикажет казнить немедля, род весь в корень не выкорчует? Один путь ныне для Шуйских себя и род свой спасти: извести государя вконец. Дабы не было кому кару за злодеяния былые на них обрушить…
– Все, боярин Петр, ступай в дом, – оборвал друга Лисьин. – И ты, Андрей. Упаси Господь, речи сии кто услышит.
Они втроем перешли в трапезную, где холопы как раз расставляли новое угощение.
– А вот чем я вас ныне, друзья, побалую… Намедни мы с сыном косолапого в лесу задавили. И солонины свеженькой с собой прихватили. Почитай, вчера по лесу бегала. Эй, дворня, кто тут есть?! Передайте холопам моим, пусть сумки условленные принесут!
– Если Великий князь умрет, – все думал о своем Зверев. – Кто тогда вместо него править станет? Шуйские?
– Не-ет, сынок, – усмехнулся Василий Ярославович. – Этакой вольницы им ужо никто не позволит – стол великокняжеский ухватить. Родичи у Ивана еще остались, что по крови. Двоюродный брат его, Владимир Старицкий. Отец Старицкого, Андрей, зело за стол московский побороться успел. К Новгороду отъехал, в поместья тамошние, да десять лет тому мятеж поднял. Поднял – да проиграл. А ныне сын изменника, так выходит, ближайший родственник государю – ему и правление перейдет. Шуйские, мыслю, уж давно с ним уговариваются, как наследство поделить, дабы обоим родам куски захваченные в зубах удержать. Владимиру – титул великокняжеский, Шуйским – власть не меньше нынешней. Они сговорятся, ибо обоим одного хочется. Государя нашего извести, да поскорее.
– Проклятье, отец! Вы так спокойно говорите об этом все, словно и не клялись Ивану в верности, Русь защищать не присягали!
– Оно верно, – кивнул боярин Катанин. – Да что поделать-то мы можем? Князь Друцкий ныне верно указал: худородные мы, ничего от нас не зависит. К государю нас никто и близко не допустит, ничего мы в Кремле поменять не способны, слушать нас не станут. А бузу поднимать – так чуть к дворцу подступись, Шуйские тут же Ивана зарежут да на нас всю вину и свалят. Дело известное! Посему пей пиво, боярин Андрей, да голову не кручинь. Все в руке Господа нашего, он беды не попустит.
– Что, так и оставим?
– То не наши хлопоты, друг, – вмешался в разговор Иван Кошкин. – Нам что князь Владимир Старицкий, что Иван Четвертый – все едино. Поместий нам лишних не дадут, тягла лишнего на нас не наложат. Все едино в ополчение, на службу государеву что ни год ходить станем, с басурманами да схизматиками биться, свои боевые за службу ратную получать. Не печалься, без войны жизнь твоя не останется, еще добудешь славы молодецкой. Эй, Терентий! Несите братчину нам, заждались други мои!
Возможно, для бояр разницы никакой и не имелось, кому достанется нынешним летом русский трон. Но вот для Андрея была – и немалая. Он не слыл отличником по истории, не мог перечислить всех правителей по именам. Но того, что в средневековой истории России маловато было правителей по имени Владимир, он помнил хорошо. В Киевской Руси один княжил, Креститель. Да, еще Мономах… Но царей с таким именем не было. Точно не было! А значит… Значит, история мира, в котором он находится, прямо сейчас, у него на глазах, уходит куда-то в сторону. Не будет царя Ивана Четвертого – не будет и его, Андреева, дома, школы, его мира. Вот почему зеркало Велеса упрямо не желает видеть настоящего будущего! Его действительно пока нет. Нет! И вернуться домой он не может, потому что некуда. Лютобор прав: некуда возвращаться. Его будущего не существует!
– Хватит кручиниться, боярин Андрей! – позвали гости. – Братчину лучше с нами выпей да песню спой. Не грусти, все, что ни делается – к лучшему!
Как раз в последнем Зверев был очень, очень сильно не уверен.
Новик хорошенько приложился к пиву, запил его кисловатым рейнским вином, придвинул лоток с заливной лосиной. Мысли его кипели, лихорадочно бились в поисках выхода из ловушки, но он ничего не мог придумать.
«Худородные»! И он – худородный. Повлиять ни на что не может. Даже когда рушится мир.
«Лютобор, – вспомнил Андрей. – С волхвом нужно посоветоваться. Может, чего подскажет?»
На улице стоял полдень – однако старик, многие свои обряды проводивший ночью, имел привычку покемарить и днем. Если повезет – можно попробовать войти в его сон.
– Отлучусь ненадолго, – допив кубок, поднялся из-за стола Зверев. – Настал момент такой.
Новик поднялся в свою светелку, снял сапоги, упал на застеленную ковром перину и закрыл глаза. Сосредоточился, избавляясь от волнений, останавливая мысли. Это упражнение они с волхвом делали уже несколько раз, и Зверев был уверен, что у него все получится. Полное расслабление, покой, отсутствие каких-либо движений, ощущений во всем теле. Ничего материального – только душа, невесомость, тишина. Потом – устремление вверх, к воображаемому свету. И когда внутри появляется ощущение тепла, можно тянуться к тому месту, какое тебя интересует.
В пещере колдуна, съежившись, сидела замотанная в платки девица. Лютобор мудрил у очага, размешивая в плошке коричневый бурлящий состав. Колдун не спал. Не повезло. Так, в бодром состоянии, с ним не поговорить.
Ворон громко каркнул, слетел со своего гнезда под потолком, уселся на плечо волхва. Снова каркнул.
– Тут кто-то есть? – Лютобор поднял голову, прищурился. Потом отставил плошку, снял с полки нитку с иглой. Удерживая за хвостик, вывесил перед собой, повторил вопрос: – Тут кто-то есть?
Андрей опустился вниз, толкнул иглу. Она закачалась. Волхв остановил иглу, снова спросил:
– Ты мертвый? Живой? А-а, ну, если живой – значит, это ты, чадо. Давно не появлялся. В отъезде?
Зверев качнул маятник.
– Тогда понятно… Спросить чего хочешь? Ну да, сам мог бы догадаться, зачем таким путем являешься… Снадобье нужно? Нет? Тогда заговор? Опять нет… Знаю, у тебя нет свечей. Наверное, глянуть в зеркало Велеса захотел?
Новик поколебался, потом качнул иглу.
– Ясно… На себя? Нет? Тогда на что же? Дай подумать… О будущем мы не раз говорили. Что, о будущем? Дальнем, близком? Понял, чадо, о близком. О родичах своих? Нет? О Руси, значит? Надо же, и правда о Руси. Что же тебя такое интересовать может? О Руси, о близком будущем… Что же тут быть такое может… О бедах русских хочешь узнать? Нет… О людях? Да. О знатных? Да. Уж не о Великом ли князе? Да-а?! – Волхв остановил иглу и спросил еще раз: – Ты хочешь узнать ближнее будущее Великого князя?
Маятник решительно закачался.
– Ну, коли нужда такая есть… – Лютобор убрал магический инструмент. – Вечером гляну и приду, расскажу. Ступай.
Андрей ощутил резкий толчок в грудь – и открыл глаза. Он был в светелке один. Из окна лился яркий свет. На улице все еще продолжался день.
– Надеюсь, это был не сон, – поднялся с постели новик. – Ладно, подождем ночи. А пока пойду, пива попью. Братчина у нас все же. И спится после хмельного крепче.

* * *

То, что сон будет вещим, Андрей понял, едва успел сомкнуть глаза. Новик так долго ждал ночи, что сразу понял: он спит. Спит – и подходит по дороге к распутью. На перекрестке трех дорог стоит камень, на камне надписи: «Направо пойдешь… Налево пойдешь… Прямо пойдешь…» После слова «пойдешь» буквы каждый раз расплывались в серой дымке.
В центре перекрестка сидел мальчишка и кидал в надпись камушки.
– Скажи, отрок, – поинтересовался у него Зверев, – почему конца надписи не видно? Что случится, если туда или сюда пойти?
– Да разве узнаешь то, – взрослым мужским голосом ответил мальчик, – пока до конца не доберешься?
– Как же тогда путь верный выбрать?
– А как на камне написано, так и выбирать. Хошь – налево, хошь – направо. А хошь – и прямо. Токмо гляди, не ошибись. Жизнью платить придется. О том и предупреждение.
– Какое предупреждение?
– Так ведь вот оно. Камень… – Мальчишка вытянул шею, вскочил, отряхнул руки: – Ладно, побегу. А то Лютобор сюда тащится. Опять ругаться будет.
Собеседник растаял в воздухе, а по левой дороге на перекресток вышел старый волхв.
– Здравствуй, Лютобор, – поклонился ему новик. – Ты настоящий али снишься?
– То не важно, – ответил старик, опершись на посох. – Важно, чего сказать хочу. Будущего у князя Великого нынешнего и нет совсем. Скачет уже смертушка его из древнего града Новгорода. Ныне с немногими сокольничими и конюшими отпустят его няньки на охоту близ села Коломенского. Там его убивцы встретят, числом ровно полста душегубов, да муке последней и предадут. Новый же князь, Владимир Старицкий, горевать о том сорок дней станет, прежде чем стол Московский, великокняжеский принять согласится. Коли о новом князе спросить хочешь, то ответа сразу не дам, бо жизнь у него будет долгая, и умрет он от твоей руки. А про нынешнего сказал тебе все.
Лютобор ударил посохом о землю, вызвав глухой гул, словно стоял на барабане, свернул на дорогу, обозначенную как «прямо», и неспешно растворился в воздухе через несколько шагов. Андрей зачесал в затылке и понял, что пора просыпаться. Ночь, оказывается, уже закончилась, в комнатенке начинало светлеть. Андрей вскочил, стремительно оделся, побежал в трапезную. Заснувших бояр холопы уже успели растащить по светелкам, но стол еще не разобрали. Новик, не зная, как лучше собрать своих новых друзей, схватил братчину и принялся лупить по ней медным кувшином. Грохот получился что надо – огромная чаша звучала не хуже колокола.
Через минуту в горницу примчались подворники, но перечить гостю не посмели. Еще через несколько – в помещении появились заспанные бояре.
– Перестань бедокурить, сын, – решительно подбежал к нему Лисьин и отобрал братчину. – Ты чего, петерсемены перепил?
– Сон мне приснился, друзья! – воодушевленно провозгласил Андрей. – Будто сегодня возле Коломенского на охоте государь наш Иван убит будет! Отряд изменников придет да перебьет всех вместе с холопами! Не дадим убийству свершиться, други. Поехали, защитим Великого князя!
– Это он после вчерашнего, – сочувственно кивнул Петр Катанин, развернулся и пошел обратно.
– Ты бы отдохнул еще, отрок, – посоветовал Анатолий Коза. – Мне еще и не то порой снится.
– Да вы что?! – забеспокоился новик. – Сон-то вещий! Бояре, вы куда? А вдруг, и вправду случится? Как вы жить будете? Ведь спасти могли! Стойте. Отец!! Не уходи! Ты ведь клялся Ивану в верности! Ты живот клялся за него положить. Боярин Кошкин! Разве ты ему саблю на верность не целовал? Нешто так и бросите? Ну, ладно, сон. Но почему не съездить, не посмотреть? Не о воробье же речь идет! О государе русском! Давайте съездим?!
– А отчего и не съездить, бояре, коли друг наш о сем просит? – пожал плечами боярин, имени которого Андрей еще и не узнал. – Коломенское ведь недалече, Кошкин? Кони у нас, бояре, застоялись, сами мы залежались. Поехали, воздуха лесного дыхнем, морозцем освежимся, погуляем на просторе.
– А и верно, – согласился боярин Пашохин. – Сколько лежать можно? Пора и делом государевым заняться. – Он качнулся, но успел опереться о столб и громко завопил: – Холопы! Коня!
– Рогатины есть? – поймал за шиворот побежавшего к дверям подворника Андрей. – Рогатины холопам раздайте! Скажите, сеча будет, с изменниками. И сабли, сабли берите.
При всей горячности Зверева, поднять в седло получилось меньше половины бояр из пивного братства. Большинство подняться на ноги были просто не в состоянии. Но зато у каждого из семи друзей, откликнувшихся на его призыв, было по два холопа, так что отряд собрался внушительный. Причем, если бояре отнеслись ко сну новика без особого доверия, то холопы их, не вникая в суть тревоги, к приказу Андрея прислушались и выехали с копьями, саблями, некоторые даже поддели под налатники броню. Зверев закинул за спину бердыш, а для атаки прихватил рогатину. О чем он очень жалел – так это о том, что ни у кого не имелось лука. Но тут ничего исправить было нельзя.
– Я короткий путь покажу, – пообещал Кошкин.
Он первым выехал за ворота и перешел на рысь. Отряд с посвистом помчался по улице, сбивая с ног не успевших отскочить к заборам прохожих, перемахивая сани, сгоняя с дороги медлительных возчиков.
Ехать оказалось совсем недалеко. Уже через два часа боярин перешел на широкий шаг, давая лошадям отдых, оглянулся, громко сообщил:
– Подъезжаем, други… Как искать князя станем? Али сразу на двор постоялый свернем да на мед хмельной скинемся?
– А найти государя сможем? – спросил Андрей. – Где тут с соколами охотятся?
– Коли здесь Иван ныне, то найти не сложно. Набожен он зело от жизни своей. Сказывают, ни одной службы не пропускает. Коли здесь он – то недалече от церкви Вознесения новой, токмо отстроенной. Белая вся, что невеста. А и луга для охоты там недалече имеются. Это верно, други, к церкви повернем. Глянете, что за красавица!
На новый храм и вправду следовало посмотреть. Высокий, остроконечный, он напоминал не невесту, а устремленную к небесам ракету, которую удерживали лишь многочисленные крытые террасы, прилепившиеся к ее основанию. Впрочем, Зверева сейчас интересовали не архитектурные чудеса света.
– Смотрите, – вскинул он руку. – Кто там кружит? Не сокол?
Птица, что рассекала синеву примерно в версте на восток, вдруг закувыркалась, рухнула вниз.
– Никак, сцапала кого? – воскликнул рядом Василий Ярославович. – Да, теперича грех не посмотреть. Опосля и службу отстоим, и меду напьемся. За мной!
Двадцать всадников опять сорвались на рысь, помчались по полю, вздымая снежную пыль. Вскоре они увидели на опушке густого осинника яркий сине-красный шатер из тяжелой и непрактичной парчи. Перед шатром были расстелены ковры, развевались на шестах два длинных вымпела. Боярин Лисьин резко отвернул вправо, в сторону, натянул поводья, перекрестился:
– И вправду, государь. Отчего же без стражи? Неладно тут что-то.
– Так поехали к ним, – предложил Андрей.
– И не думай! Забыл, о чем сам поутру вещал? Хочешь, чтобы нас в покушении заподозрили? Да и сам Иван наверняка смерти ждет. Молод он и несчастен. Но, сказывали, не глуп. Чего тревожить понапрасну?
Но не тревожить не получилось. Сокольничие и конюшие появления вооруженного отряда не заметить не могли. Охотников было всего пятеро – они предпочли подняться в седла и уехать, бросив шатер на произвол судьбы. Кто из ушедших по лесной дороге всадников был законным правителем Руси, Андрей угадать не смог. Все вроде одеты одинаково, в зипуны и шапки. Все безбородые, молодые ребята.
– Чего стоим? – спросил Кошкин. – Коли государь новику в этом месте верно привиделся, могли и душегубы истинно присниться.
Бояре тронулись, пересекли поле и тоже втянулись на хорошо накатанную и широкую, как Пуповский шлях, дорогу. И тут же увидели впереди сгрудившихся всадников. Пятерых охотников – а дальше, за ними, густую массу одетых в броню, хотя и без шлемов, людей, многие из которых были чисто бриты.
– Это они, – понял Зверев, опрокинул рогатину острием вперед, оглянулся на спутников. – Схизматики государя остановили! За мной, бояре! Измена! Бей схизматиков!!!
Он со всей силы пнул пятками брюхо чалой кобылы, отпустил поводья. Лошадь всхрапнула и начала разгоняться.
– Дорогу!!! – завопил Андрей, подлетая к охотникам. – Князя берегите!
Те дали шпоры, спрыгнули с тракта в сугробы под деревьями, кто-то повалился из седла. Схизматики на дороге начали перебрасывать в руку щиты, обнажать мечи и сабли.
– По-о-оберегись!
Новик направил острие рогатины в лицо какому-то чернобородому мужику. Тот прикрылся щитом, причем наискось, чтобы отбить острие вверх – но Андрей успел опустить наконечник чуть ниже и нанес удар под самый умбон. Деревяшка хрустнула, копье почти на метр ушло в нее – Зверев бросил ратовище, рванул из-за спины бердыш.
От столкновения его чуть не выбросило из седла, слева заржала лошадь, начала падать, над головой пролетел, кувыркаясь, щит. Он увидел впереди злые глаза какого-то бритого молодчика, ткнул его, метясь в рожу. Тот прикрылся щитом, и Андрей, подтягивая бердыш обратно, резанул его коня сбоку по шее. Скакун дернулся, повалился. Чалая сдвинулась на освободившееся место, и новик рубанул выбирающегося из седла изменника по затылку. Справа схизматик оказался закрыт от него щитом, а вот слева враг рубился с кем-то из бояр. Зверев повернул бердыш, коротко ткнул врага острием под ухо – и понял, что падает.
Чалая ушла вместе с ним вниз, словно утонула в море сечи, спереди навалился чужой конь. Андрей вскинул бердыш острием вверх, упер подтоком в землю, и скакун сам насадился на оружие грудью. Новик, уворачиваясь от потока крови, высвободил из стремени ногу, рванул ратовище к себе, поднялся. Увидел справа ногу, торчащую из-под латной юбки, рубанул ее выше колена: кто в латах – все чужие. Двинулся дальше, вперед.
Навстречу поднялся окровавленный мужчина, встряхнулся, как собака, сбрасывая конские потроха, поднял перед собой меч. Он был в кирасе – и Андрей сделал выпад, метясь ему в переносицу. Схизматик качнулся влево, одновременно отводя бердыш в другую сторону, попытался рубануть клинком вдоль древка – но до новика просто не достал. Зверев отдернул оружие, перехватил под обух и косицу, закрывая себе грудь и шею. Противник мгновение колебался – и бросил меч вперед, метясь в живот. Новик повернулся, опуская оружие резко вниз. Железо звякнуло по железу, Андрей тут же ударил подтоком вниз, по открытой ноге противника, а потом рубанул уже лезвием снизу вверх. Увернуться схизматик не успел и опрокинулся на спину с разрубленным лицом. Новик сделал еще шаг вперед и…
И перед ним не оказалось никого. Остаток отряда душегубов уносился по дороге прочь. Похоже, они никак не ожидали встретить на своем пути столь яростное сопротивление.
Гнаться за изменниками не стали – друзьям по пиву и так досталось слишком крепко. В седлах сидели всего с десяток всадников, еще трое бояр бродили среди кровавого месива на тракте.
– Андрей! Андрей, ты цел?
– Я здесь, отец! – вскинул бердыш Зверев. – Надо же, одолели. Ты где?
– Нам повезло, что рогатины были… – Боярин натужно простонал и наконец проявился возле сугроба, выбираясь из-под мертвого схизматика. – Мы с десяток копейной сшибкой сразу снесли. Ну, и еще саблями поработать пришлось. Вот они и дрогнули.
– Ты цел, отец?
– Вроде ногу вывихнул. Но раны нет. Слабости не чувствую.
– А как Иван? – Андрей перебрался через лошадиную тушу, побежал назад по дороге.
Вокруг охотников кружил боярин Кошкин и охаживал их плетью, приговаривая:
– Почему государь без охраны?! Почему без стражи? Почему без пригляда?
Охотники втягивали головы в плечи и не сопротивлялись. Наказание обходило стороной только одного, худенького мальчишку лет пятнадцати в синем зипуне и суконной красной шапке.
– Ты, что ли, царь? – удивился новик, остановившись перед ним.
– Я Великий князь! – поправил его отрок.
– Ну, так помажешься еще и на царствие, – рассмеялся Андрей, схватил его за плечи, хорошенько тряхнул: – Живи, Великий князь Иван. До ста лет живи – не чихай, не кашляй. Надо же, отбили. Получилось! Все получилось! Живой!!
Будущий царь Иван Четвертый остался жив. Владимир Старицкий на троне его теперь уже не сменит. Это означало, что и у Андрея Зверева там, впереди, через четыреста лет, появился дом.
Теперь он мог возвращаться.

Заклинатель

Танки идут вперед

Узкий, полузаросший летник выбрался из густого березняка, что раскинулся на много верст от реки Великой до речушки со странным названием Демешка, нырнул к журчащему потоку с полсажени шириной, пересек его по галечной россыпи и полез наверх, к возвышающейся на холме, между черными прямоугольниками распаханных полей, деревеньке из шести дворов. Как раз по летнику из леса и выехал воинский дозор из десятка витязей в сверкающей броне: в бахтерцах, колонтарях, куяках. Кривые сабли покачивались у них на поясах, луки лежали на крупах коней, а щиты постукивали скакунов по бокам. Все воины имели густые бороды, ниспадающие на грудь, остроконечные шишаки и нацеленные в небеса рогатины.
Дозор на рысях взметнулся на холм, придержал коней, шагом пересек притихшую деревню. Только пара облезлых собак бегали здесь со двора на двор в поисках поживы, да три курицы рылись в навозной куче возле сарая с распахнутыми воротами. Ни блеянья коз и овец, ни мычания коров, ни голосов человеческих.
– Вроде как не поломано ничего, боярин, – громко сообщил один из дозорных, заехав в первый двор. – Видать, сами ушли, как о литовцах услышали. Не бывали здесь поганые, не разоряли деревни.
– Оно и ладно, – кивнул витязь в трехслойном бахтерце с наведенной на пластины позолотой, дал шпоры коню, и дозор помчался дальше, через поля и луга к темнеющему впереди, в двух верстах, сосновому бору.
Примерно на час над деревней опять повисла тишина, а потом из березовой рощи – похоже, выросшей на месте давнего лесного пала – выползла голова закованной в железо могучей рати. Первыми скакали всадники по трое в ряд, стремя к стремени, каждый придерживал рукой копье, поставленное комлем ратовища в петлю под седлом. Войско пересекало селение долго, часа три, широким походным шагом. Голова колонны уже давно скрылась в сосновом бору, что стоял за две с лишним версты от березняка, а река облаченных в железо людей все текла и текла, пока наконец не сменилась столь же долгим потоком телег, повозок, колымаг, обитых циновками кибиток.
Тем не менее обоз не замыкал перемещающуюся рать. Когда он выполз-таки из леса, вскоре выяснилось, что следом, под прикрытием нескольких сотен легковооруженных конюхов, движется длинный табун из тысяч и тысяч заводных лошадей. К тому моменту, как последний из холопов покинул березняк, дорога оказалась уже довольно широкой, хорошо натоптанной и напоминала добротный накатанный шлях между крупными торговыми городами.
Андрей Зверев шел примерно посередине ратной колонны, рядом с боярином Василием Ярославовичем и полусотней его холопов. В этот раз, прослышав, что литовцы, осадив Себеж, сожгли монастырь Святого Николы и стоящую при нем церковь, боярин собрал из усадьбы почти всех воинов, оставив всего десяток пожилых холопов, а жену с частью добра отправил в город. Лисьин полагал, что важнее разбить схизматиков в поле, нежели оставлять большие силы в усадьбе. Коли литовцев прогонят – то и усадьбе опасаться нечего. Коли они победят – слабому укреплению против мощного войска все равно не устоять. Сигизмунд же послал в этот раз, как сказывал воевода, почти сорок тысяч воинов.
Окрестные великолукские помещики исполчались неделю, потом еще три дня решали, кто станет командовать войском, его крыльями, отдельными полками. За это время поляки и литовцы, покричав под стенами крепости о смерти княжича и восшествии на стол друга Сигизмундова, великого князя Владимира Андреевича, удельного князя Старицкого, спалив пять церквей и еще один монастырь, осаду таки сняли и ушли назад. Воевода себежский князь Тушин и его служилые люди еще могли поверить в смерть юного великого князя Ивана – этого события ожидали почти все. Они могли поверить, что князь Старицкий как ближайший родственник государя взошел на стол. Однако невозможно было согласиться с тем, что тринадцатилетний княжич оказался старинным другом польского короля, и уж тем более – что он призвал того к себе на помощь. Измены бывают всякие – большие, малые. Открытые, тайные, уместные и глупые. Но изменять самому себе, призывая на свою родину безбожных иноземцев, православный великий князь ну никак не мог!
Лезть под пушки, на новенькие стены окруженного со всех сторон водой Себежа поганые не рискнули и ушли назад. Вскоре пришла весть, что они двинулись в сторону Пскова, известного, наряду с ганзейским Новгородом, своим беспокойным нравом. Видимо, тати ожидали найти там поддержку. Разумеется, ляхи уперлись на своем пути в высокие стены могучей крепости Остров, что не раз уже разбивала надежды на легкий разбой как у Литовского князя, так и у Тевтонского ордена. Боярское ополчение двинулось крепости на выручку, намереваясь прижать недруга к городским стенам и разгромить, стиснув его меж двух огней.
Конечно, теперь, после того как Андрею удалось предотвратить убийство великого князя, будущего царя Ивана Васильевича, в поход можно было и не идти. Молодой человек знал, что река времени вернулась в прежнее русло и ему есть куда возвращаться назад, в свой мир. Боярин Кошкин, друг Василия Ярославовича и побратим по братчине, после спасения князя прочно осел при дворе с друзьями и многочисленными родственниками и к государю посторонних уже не подпускал – второго покушения он уже не дозволит. И все же Зверев решил ненадолго задержаться в шестнадцатом веке и научить хотя бы холопов боярина Лисьина, считавшего его своим сыном, обращаться с пищалями, как они упрямо называли сделанные им ружья. А также – сделать первый в истории человечества танк, пусть пока и из дерева.
Отряд Василия Ярославовича и так уже заметно отличался от прочего ополчения. Почти все холопы скакали с бердышом за спиной. После того как юный новик в одиночку расправился неведомым в этом мире «инструментом» с семью разбойниками, они дружно запросили у боярина такое же лихое оружие, как у Андрея. А если к этому добавить еще восемнадцать пищалей, что лежали в обозе, то Зверев искренне ожидал, что в ходе будущей битвы сможет произвести настоящий фурор как среди своих, так и среди поганых и отбить у схизматиков желание связываться с Московской Русью. Жаль только, четыре из двадцати пищалей, откованных Малютой, разорвались при испытании.
Мало того, в обозе на пяти телегах тряслись в разобранном виде два «танка» из двадцатисантиметровых бревен. Вот покажет в деле, каково оно, настоящее, суперсовременное оружие – тогда можно и домой. Здесь и так всё до ума доведут. Русскому человеку достаточно намекнуть, показать новую идею – а дальше смекалка и мастерство сами все лучшим образом устроят.
– Чего приуныл, новик? – скосив глаза на сына, спросил боярин. – Ровно сечи боишься?
– Согласись, отец, не бояться глупо, – дернул Зверев плечом, придавленным тяжестью байданы и куяка. – А приуныл оттого, что ползти шагом надоело. То ли дело на рысях идти, как в Москву мчались! А шагом мы до Острова только к осени дойдем.
– Быстрее нельзя, сынок, обоз отстанет, – вздохнул боярин. – В большом походе без него никак. Опять же и твои хитрые приспособы в нем. Мыслишь, польза от них хоть какая будет?
– Будет, отец. Ты даже не представляешь, какая будет польза.
– Ну-ну, глянем, новик. Ты только вот что, Андрей… Видел я, лихой ты стал, кровь молодецкая играет, в самую гущу сечи влечет. Но то стычки были малые, короткие. А здесь большая битва грядет. Посему прошу об одной услуге. Ныне вперед не рвись, в задних рядах за холопами встань. Приглядись поперва, что к чему, как люди управляются, как друг другу помогают, как меняются. Пахом, дядька твой, тебя придерживать станет. Так ты не перечь. К большой битве тоже навык потребен.
– Ты так говоришь, отец, словно битва уже вот-вот начнется.
– Да так и есть, Андрей. До Острова верст двадцать осталось, не более. Как из леса выйдем – князь Чевкин, я так мыслю, на отдых рать остановит. У Гороховского озера луга широкие, заливные. Ныне уж просохнуть должны, а коням попастись в самый раз будет. От озера до крепости час пути. От него, с силами собравшись, и ударим. Так разумнее всего выйдет. И ляхам нас от города не видать, и кони перед сшибкой запариться не успеют, и рать развернуть места хватит.
– Значит, тогда и танк мне сегодня собирать нужно?
– Ты все про баловство свое беспокоишься? Коли так, то до завтра дело сие отложи. Знамо, в первый же день князь Чевкин не ударит. И людям передышку хоть в день дать надобно, и коней хорошо бы на заводных переменить, и то, как поганые расположились, проведать. Завтра игрушку свою собирай. А послезавтра к сече надобно быть готовым.
– Так и будет, отец, – кивнул Андрей. – Успею.
В день святой мученицы Вассы поместная рать вышла к озеру. Когда точно – сказать было трудно, поскольку голова войска вслед за дозорами начала спешиваться на заливных лугах, когда солнце стояло еще высоко, хвост армии – в сумерках, обоз подкатился уже в темноте, а заводных коней холопы пригнали и вовсе под утро.
К приходу обоза ратники успели не только расседлать коней, напоить и увести их в сторонку на зеленую травку, но и приготовить дрова, разложить костры. В темноте с расползшихся по своим отрядам телег оставалось только снять котлы и водрузить их над огнем – где на большущих треногах, а где и на вертелах. Воду из озера черпали в таких количествах, что Андрей даже думал – обмелеет. Но нет, вода ничуть от берега не отошла.
Как закипело, наскоро заварили кулеш – густую похлебку из муки и сала. Этот суп-пюре имел запах запеченной крольчатины и вкус неподнявшегося теста, но зато готовился практически мгновенно и был весьма сытным. Холопы достали ложки, выстроились в круг. Каждый зачерпывал порцию и тут же бежал в конец очереди. Обжигаясь, опорожнял свой «прибор» и, когда проходил полный круг, мог зачерпывать кулеш снова. Поскольку походная ложка емкостью мало уступала поварешке, котел опустошался довольно быстро.
Боярин с сыном в общей толпе, естественно, не стояли. Они сидели на расстеленном на траве ковре и прихлебывали варево из отдельных мисочек, закусывая копченым лещом. Спали они тоже рядом, прикрывшись шерстяными, подбитыми на плечах кожей, плащами. Броню вблизи врага почти никто не снимал, а в поддоспешнике, пусть даже войлочном, да в меховой безрукавке поверх толстокольчатой байданы, было жарко и без одеяла.
Утром Рыкень сварил уже нормальную, рассыпчатую гречневую кашу с шафраном, перцем и тушеной свининой. По сравнению с кулешом – просто лакомство от лучшего московского ресторана. Вскоре после завтрака бояре и князья потянулись к большому сине-красному, с алым флажком шатру на взгорке – к ставке воеводы Чевкина, – а Андрей, прихватив два десятка холопов, двинулся в обратную сторону, на край стана, собирать «танки». Посреди воинского лагеря, в густой толчее, делать это было просто негде.
Пятнадцатитысячная русская рать раскинула свои ковры, шатры и потники возле озера на полосе шириной метров в триста и около полукилометра длиной. Оно и понятно – без воды ни помыться, ни каши не сварить, ни попить. За дровами же приходилось бегать к растущему почти в километре на восток густому ольховнику. Дальше вдоль берега, в пределах видимости, под присмотром сотен холопов – каждый боярин по паре своих воинов послал – паслись боевые кони. Лошадь – она ведь не БТР, рядом с собой на привале не оставишь. Ей и побегать хочется, и травку пощипать, и надобности естественные справить.
Как раз на свободном месте между табуном и лагерем Зверев и устроился со своим новым изобретением. По его замыслу, «танк» должен был представлять собой некое подобие поставленного на колеса сруба, с узкими бойницами на каждую сторону. Внутри следовало запрячь лошадь, а также посадить пятерых холопов с пищалями. Один стреляет вперед, двое – по сторонам, еще двое – управляют лошадью и перезаряжают оружие.
Недостаток конструкции заключался в том, что она оказалась необычайно тяжелой и неуклюжей, угнаться за обозом «танки» никак не могли, как ни старайся. Вот и пришлось разобрать их на четыре бревенчатых щита каждый и разложить на несколько повозок. Впрочем, оптимизма Зверев не потерял: ведь первые танки, пошедшие в атаку на Сомме, тоже были изрядными уродцами, тоже тихоходными и неповоротливыми. Однако на поле боя они все равно произвели сенсацию.
– Давайте, мужики, сгружайте, – подогнав телеги на более-менее ровное место, указал новик. – Ставьте пока на землю, слегами подоприте, чтобы не падали. Весь крепеж изнутри, нужно разобраться, какие из щитов к какому танку относятся…
Холопы принялись сгружать бревенчатые прямоугольники, расставлять вокруг телег так, чтобы бойницы находились в верхней части и лежали горизонтально. Андрей отыскал среди пищалей, слег, постромок и оглоблей оси, которые надлежало продеть через специальные отверстия снизу щитов. Потом боковины скреплялись сверху, на крюки надевались передняя и задняя стенки.
– Да ты, никак, строиться здесь задумал, младший Лисьин? – совсем рядом неожиданно прозвучал насмешливый голос. – Это мудро! Раз уж на чужой земле сесть удалось, так отчего и в другом месте вотчины не украсть? Ты стройся, стройся, авось обойдется…
Со стороны табуна гарцевали трое одетых в панцирные кольчуги ратников. Охульные речи вел один, тощий, как фотомодель, с треугольным лицом, словно заточенным вниз, к подбородку. Грубиян поверх кольчуги носил наведенное серебром, сверкающее зерцало, из-под брони тянулись рукава алой атласной рубахи, на голенищах сафьяновых сапог сверкали золотые пластинки. А может, и медные – поди разбери. Судя по тому, что двадцатилетний на вид паренек сидел верхом – значит, скакал с поручением. Зверев улыбнулся:
– Ба-а, кого мы видим! Никак княжич Федор Друцкий?! Вижу, уже при ставке пристроился? Это правильно. Подальше от сечи, поближе к славе.
– Что?! Ты назвал меня трусом?! – Юный Друцкий схватился за саблю.
– Нет, я назвал тебя рассыльным при ставке… – Андрей взялся за ратовище висящего за спиной бердыша и перекинул ремень оружия на плечо. Теперь сдернуть его можно было одним движением. – Ну, мальчиком на побегушках при воеводе.
– Не тебе судить, тать безродный! – вспыхнул княжич. – Тебя, вора, и близко к воеводе никто не пустит!
– Да я понимаю, понимаю, – не стал спорить Зверев. – Каждому свое. Кому ворога с мечом встречать, а кому с писульками из полка в полк по кустам бегать.
– Как ты смеешь… – В этот раз Федор Друцкий даже вытащил наполовину саблю. – Я уже в трех походах ратных побывал! А ты, новик, первый раз со двора нос свой высунул!
– Может, и высунул, – хмыкнул Андрей, – а желающих нос этот прищемить нарубил уж поболее, нежели ты по кустам сумел найти.
– Я тебя выпорю, смерд! – двинул на него коня княжич. – За твой язык поганый, да за наглость несусветную…
– Не ты первый сбираешься, – сдернул с плеча бердыш Зверев, – не тебе первому и по сусалам получать.
– Бояре, бояре… – Чувствуя, что вот-вот дойдет до драки, втиснулись между конем и новиком холопы Василия Ярославовича.
Княжеские холопы тоже двинулись вперед, пытаясь оттеснить скакуна господина в сторону, мимо Андрея. Наверное, так бы и развели двух задиристых мальчишек, одного неполных шестнадцати, а другого – двадцати лет, но тут вдруг над лагерем промчался истошный крик ужаса:
– Пога-а-а-аные!!!
Из изрядно прореженного сборщиками дров ольховника выхлестывала плотная лавина закованной в сверкающее железо конницы и, опустив копья, неслась через поле на воинский лагерь. Люди вскакивали, хватали оружие, щиты, рогатины – но ни сомкнуться, ни тем более сесть в седла ополченцы уже никак не успевали. Было ясно, что рыхлая масса пеших бойцов через несколько мгновений будет стоптана, уничтожена, перемешана с черной торфянистой землей.
– Пахом! Порох на полки, фитили зажигай! Лук мой где?!
– Бежать надо, княжич! – схватился один из холопов за повод господского коня, но Федор тут же огрел его по руке плетью:
– Друцкие от ворога никогда не бегали!
– Лук! – Андрей кинулся к повозке, открыл колчаны саадака, схватил оружие, пучок стрел, встал между двумя поднятыми щитами, привычным движением проверил кольцо с прорезью для тетивы на пальце, поправил серебряный браслет на левом запястье. Его и ляхов разделял весь воинский лагерь, почти полкилометра. Для огнестрела – невероятно далеко. Для лука – в самый раз. – Глеб, стрелы готовь!
Он резко натянул тетиву, метнул стрелу, тут же наложил новую, опять метнул, потом еще и еще. На таком расстоянии о точности речи, естественно, не шло – но по плотной конной лаве промахнуться было практически невозможно.
Из лагеря набежала толпа холопов и детей боярских с безумными глазами. Они проскакивали между поставленными на попа бревенчатыми щитами, обегали их со стороны озера и ближе к лесу. Все они прекрасно понимали, как мало шансов уцелеть в чистом поле пешему против конного, и отчаянно пытались спасти свои животы. Лошади, кони, мерины, кобылы – вожделенные скакуны были совсем рядом. Очень многие – даже не расседланные, только с отпущенными подпругами. А конь с седлом – это жизнь.
Но бежали далеко не все. Многие встречали конницу схизматиков рогатинами и совнями, накалывали на них коней, выбивали из седел рыцарей, рубились мечами, вспарывая шеи коней и подрубая ноги всадников. Их сбивали на всем ходу грудями коней, протыкали лэнсами, рубили с седла, и ратники погибали – забирая с собой двух-трех схизматиков. Или лишая их нескольких коней. Или просто отнимая на себя несколько мгновений их времени. Конная лава начала замедлять свой разбег, увязать в человеческой массе – а оказавшиеся ближе к пастбищу холопы уже многими сотнями добегали до табуна, торопливо разбирали коней, затягивали подпруги, поднимались в седла… И скакали дальше!
– Проклятье! – У Андрея между выстрелами хватало времени разве только пару раз оглянуться, а уж изменить он и вовсе ничего не мог. До поганых оставалось всего-то метров триста, и теперь он мог вполне уверенно выбирать себе цели.
Бритый лях, прикрытый щитом. Нет, деревяшку с лука не пробить. Лови стрелу в лоб лошади! А этот в кирасе, щит в сторону отошел. Этому в грудь – привет из Великих Лук! Не выпал? Еще один! Соседний лях щитом не прикрылся – стрелу под ребра! А этому коня из-под седла выбить! И этому!..
Поганые скатывались на землю один за другим – Федор Друцкий тоже неустанно работал луком, и тоже неплохо. Но два лука никак не могли остановить многотысячной конной массы. До нее оставалось двести метров… Сто пятьдесят…
– Пахом! – откинув на повозку лук, закричал Андрей.
– Готово, новик! – так же во всю глотку заорал Белый. У ближнего щита рядком стояли пищали с дымящимися фитилями.
– Бежим, княже!
– Заткнись! – Тетива княжеского лука продолжала басовито петь.
Сто метров.
Зверев схватил крайнюю пищаль, мельком глянул: фитиль дымит… Порох на полке… Запальное отверстие с крупинками… Он высунул ствол в бойницу щита, прицелился поверх голов убегающих от смерти людей.
Пятьдесят метров.
Андрей направил ствол в сторону вырвавшегося вперед рыцаря в шлеме ведром, с восьмиконечным крестом на кирасе и алым плащом за плечами, нажал на спуск…
Д-да-дах! – Лях и несколько всадников за ним словно испарились, пространство перед щитом заволокло дымом.
Андрей схватил следующую пищаль, высунул в бойницу, направил правее, нажал. Д-да-дах! – больно пихнул в плечо приклад. Новик бросил пищаль, подхватил две другие, перебежал к соседнему щиту, перед которым обзор ничто не застилало, а вот схизматики находились чуть ли не в двух десятках шагов. Высунул ствол, нажал гашетку. Д-да-дах! – два десятка девятимиллиметровых картечин проложили буквально просеку во вражеском строю, снеся трех-четырех всадников и сбив с ног еще столько же лошадей.
Зверев выстрелил в ту сторону еще раз, рванул бердыш – в проем между щитами уже прорвался сквозь пороховой дым темный всадник. Стремительный укол – у лошади из горла ударил фонтан крови, она полетела через голову. Всадник попытался спрыгнуть, но его встретил топор Глеба, вошедший глубоко в грудь. Второй всадник в щель между щитами не попал, на всем ходу врезался в бревенчатую стену и попытался достать Андрея через верх. Новик прикрылся от меча широким лезвием бердыша, тут же рубанул им вверх, по не прикрытой снизу броней подмышке. Тут же хлынула кровь – значит, вену достал.
Больше в щели никто не появлялся – видимо, после залпов в упор ляхов уцелело только двое. Зверев перебежал к пищалям, махнул Пахому рукой:
– Туда стреляй! Обходят! Никита, помоги!
Сам, схватив два ствола, кинулся назад, к крайнему щиту. Холоп, взяв еще два, побежал следом. Конница схизматиков обтекала расставленные на поле щиты, пытаясь нагнать убегающих московитов, захватить огромные табуны. Но между озером и крайним щитом расстояние было всего метров сто, не больше. Новик выстрелил раз, другой, третий, метясь на уровне голов, чтобы картечь не застревала в конских телах – и после каждого удара в плечо между ним и озером рушилась на землю целая шеренга с десяток поганых. После третьего выстрела дым заполонил все – Андрей перебежал к соседнему щиту, выстрелил еще раз в сторону врага, взял в руки бердыш. Рядом с таким же бердышом замер Никита, подошли еще несколько холопов. Минута-другая… Ничего. Из-за клубов дыма никто не появлялся.
Зверев попятился, побежал на другой край огороженного бревенчатыми стенами пространства. Там Пахом уже отложил дымящиеся горячие пищали, оглянулся, словно почувствовав на себе взгляд Андрея, и его усы поползли в стороны.
– Кажись, погнали, новик…
– Перезаряжай!!! – крикнул ему Андрей, подхватил с телеги лук, придвинул колчан с последними стрелами. Штук пять, не больше. – Пахом, запасные стрелы где?! Доставайте!
– И мне! – крикнул все еще гарцующий рядом княжич. – Мне тоже дайте!
Зверев промолчал, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, восстанавливая дыхание, поднял оружие.
Схизматики, преследуя бегущих ратников, с самого начала обходили горстку сражающихся храбрецов, и прежде, чем новик и его дядька остановили этот поток, больше полутора сотен ляхов уже успели уйти дальше, к табунам. Теперь они разворачивались, чтобы ударить по стрелкам сзади, со стороны, никак не защищенной – ни щитами, ни телегами. Ничем…
– Зильдохен шварц, и танки наши быстры, – пробормотал Зверев бессмысленные слова, которые, однако, помогли ему сосредоточиться. – Пять стрел… Ну, коли так…
Он выбрал поганых, одетых в самые яркие, дорогие и прочные доспехи, и пять раз без промедления натянул и отпустил тетиву. Три попадания, два промаха.
– Все равно чуток полегче будет… – Он отбросил лук, перекинул из-за спины бердыш. – За мной, мужики! Пора и руками поработать!
Он ринулся навстречу атакующей коннице, даже не оглянувшись. В том, что холопы двинулись следом, он ничуть не сомневался. Те, что имели право звать его по имени и окликать барчуком…
– За мной!!! – Федор Друцкий, видать, решил превзойти храбростью давнего родового недруга и вырвался вперед, выставив щит и отважно взмахивая саблей. По сторонам, явно пытаясь прикрыть его собой, мчались княжьи холопы.
Друцкий вылетел на полста шагов и врезался в толпу врагов. Зазвенели клинки – левый холоп принял на щит меч одетого в стеганку ляха, оттолкнул, выбросил деревянный диск вперед, ломая поганому ребра окантовкой, отмахнулся саблей от нового врага. Что делали остальные, из-за него было не видно, но холоп от своего господина явно отставал. И все равно поляки уже обходили его слева. Он извернулся, закрывая щитом спину, подбил вражеский клинок, резанул поперек горла, скакнул назад – как раз вовремя, чтобы парировать направленный в голову удар. Тут как раз подоспел Зверев, загнав длинное и широкое лезвие бердыша схизматику под латную юбку, чуть отскочил, давая ляху место для падения и одновременно прикрываясь его конем справа.
Поганые продолжали напирать, охватывая бьющихся насмерть витязей. Над Андреем нависла оскаленная морда коня, а всадник, закрываясь справа большущим каплевидным щитом, слева попытался уколоть его мечом в горло. Новик вскинул бердыш, закрывая шею его широким лезвием. Острие клинка скользнуло дальше, за спину, а когда поляк отвел руку для нового удара – резанул коня по горлу. Скакун рухнул как подкошенный – Зверев перехватил ратовище у основания и со всего замаха рубанул спрыгнувшего с седла врага в основание шеи. Тот попытался закрыться саблей, но тонкий клинок не смог остановить тяжелого лезвия, как не выстояла и кольчужная бармица, из-под которой обильно потекла кровь.
Мгновение передышки – новик успел глянуть вправо, убедился, что все трое всадников еще дерутся, и тут же вскинул бердыш над головой, принимая на него рубящий удар меча. Но этот поляк оказался хитрый, ударил с какой-то ловкой оттяжкой, а потому клинок парировать не удалось, он плашмя опустился Андрею на спину, выбив из легких воздух. Новик в ответ со всей силы ткнул поганого подтоком по толстому бедру – острие скользнуло по железному доспеху вверх, сминая кольчужный подол, куда-то жестко уткнулось. До тела, может, и не достало, но лях от удара из седла вылетел, а вместо него тут же подскочил другой, который тоже рубанул, но не так удачно – Зверев отвел меч себе за спину и оттуда, двумя руками, с резким выдохом ударил врага бердышом так, словно колол на даче дрова для печки. Схизматик закрылся щитом – бердыш вошел глубоко в дерево, и Андрея поволокло, опрокидывая на спину. Тут деревяшка не выдержала – пошла трещиной. Новик упал, однако успел выбросить оружие на всю длину древка и вытянутой руки, пропарывая чужому скакуну брюхо.
Оглушительно грохнул выстрел, почти сразу – еще один. В ушах зазвенело, но сквозь этот звон новик услышал крики боли, жалобное ржание. Андрей перекатился на четвереньки, ухватил оружие двумя руками, рывком поднялся, готовый немедленно и рубить, и колоть. Но оказалось, что он – один.
– Сюда, новик, сюда! – услышал он голос Пахома, махнул рукой в ответ:
– Заряжай!
Он огляделся. Рядом, придавленные еще дергающимися конскими тушами, лежали двое его холопов. Славут и, похоже, Рюрик. Еще один распластался на траве дальше, без шелома и с рассеченным лбом.
– Сюда, новик!
Из княжеских людей не осталось никого – заплатил-таки князь Федор животом за отвагу свою, доказал, что зря его поносил мелкий соседский боярин.
Ветер отнес в сторону пороховой дым, и Зверев увидел, что ляхи не отступили – просто остальные всадники чуть поотстали, но теперь приближаются, уже совсем рядом. А еще увидел, как среди конских туш приподнялась и упала рука в алом атласном рукаве. Андрей попятился на пару шагов и остановился. Легко догадаться, что поганые либо затопчут княжича, либо просто добьют, когда увидят, что он еще жив. А Друцкий хоть и был хамом – но своим.
– Скорей!
– Пахом! – повернулся к щитам Зверев. – Стреляй! Да стреляй же!
Белый, чуть поколебавшись, схватил с телеги, на которой Рыкень торопливо работал шомполом, пищаль, вскинул ее. Андрей немедленно упал на спину между конскими тушами, прикрыв грудь бердышом, а едва грянул гром – вскочил и помчался к сраженному парню, упал рядом на колено:
– Жив, разбойник?
– Ногу… прижало… – поморщился Федор Друцкий. – Не вытащить.
– Но-овик!
Услышав испуганный крик дядьки, Зверев вскинул бердыш, упер подтоком в землю – и уже после этого увидел налетающего коня, пригнулся, пытаясь спастись от удара, услышал скрежет железа по железу – в этот миг грудь вражеского скакуна напоролась на лезвие, сталь вспорола кожу и ребра несчастного животного. Новик рванул ратовище на себя и вверх, выдергивая оружие из земли – из тела падающего животного оно выскочило само, – широко взмахнул на уровне груди, удерживая за кончик древка. Поляк, что скакал справа, находился слишком далеко, чтобы достать Андрея коротким мечом, но не настолько, чтобы новик не дотянулся до него кончиком своего двухметрового оружия. Край лезвия резанул ногу врага чуть выше колена. Не смертельно, но вполне достаточно, чтобы поганому стало не до битвы. Новик повернулся к первому врагу, выпрыгнувшему из седла и успевшему встать на ноги.
– Сдавайся, юнец! – предложил чернобородый схизматик лет сорока. – Жив останешься.
– Иди ты… – Новик подкинул бердыш, взял ближним хватом, под косицу и обух.
– Как знаешь. – Поганый, потерявший щит, свободной рукой выхватил нож и сделал выпад, метясь мечом Андрею в левое колено.
Широкое лезвие опять выручило новика: левой рукой он резко опустил бердыш вниз, парируя выпад, а правой толкнул вперед другой край древка. Удар схизматику в ухо пришелся плашмя – но этого хватило, чтобы отбросить голову врага вправо и на миг лишить ориентировки. Обратным движением Зверев рванул к себе подток, а лезвием снизу вверх рубанул чернобородого между ног.
Несколько мгновений до новой стычки – Андрей упал рядом с княжичем, подсунул бердыш под седло его коня, потянул древко наверх, приподнимая тушу. Ратовище пугающе затрещало. Зверев левой рукой схватил Друцкого за ворот кольчуги, рванул, помогая выбраться, тут же дернул оружие и взметнул вверх, острым кончиком накалывая морду белой лошади меж ноздрей. Та от боли заржала, встала на дыбы. Новик опять рванул к себе приволакивающего ногу княжича, вскочил, рубанул опускающуюся лошадь под основание головы, потянул Друцкого, отступил еще на шаг.
Слева и справа показались новые враги. Спасаясь от направленного в грудь клинка, Андрей откинулся на спину. Грохнул выстрел, и обоих ляхов не стало – сноп картечи отшвырнул их куда-то в сторону. Новик поскорее поднялся, сунул голову княжичу под мышку и побежал ближе к своим, волоча его на себе. Упал возле телеги, тут же перекатился на спину, поднял уже давно не сверкающее, темное от крови, широкое лезвие.
Но ляхи больше за ними не гнались. Потеряв в жестокой стычке почти полсотни людей, они предпочли обойти кровавое место и поскакали к ольховнику. Сил на то, чтобы отбить у конюхов русский табун, у них теперь не оставалось. Достать до схизматиков из пищалей было можно – но у лисьинских холопов без того хватало хлопот. Трое из них, спрятавшись между телегами, забивали заряды в сложенные рядом на земле пищали, остальные жались к бревенчатым щитам, осторожно выглядывая через бойницы, но никуда не стреляя.
А еще новик обратил внимание на то, что земля и телеги истыканы множеством стрел. Причем каждый миг то тут, то там с шелестом падали, глубоко вонзаясь в дерево или уходя в дерн, новые.
– Под телегу прячься! – посоветовал княжичу Зверев, схватил пару заряженных пищалей, перебежал к щиту и поглядел в бойницу.
Поле перед подпертыми на слеги стенами выстилали туши лошадей и рваные людские тела. Метрах в трехстах, глядя в их сторону, гарцевали схизматики. Перед ними стояли два десятка лучников с луками в полный человеческий рост и методично опустошали колчаны.
– Ты глянь, дядька, – ткнул Пахома в бок Андрей. – Оказывается, и у ляхов луки имеются!
– Да какие это луки? – презрительно отмахнулся Белый. – Деревяшки! Однако же из пищали до них все же не достать. Ох, не достать. Далеко.
Болезненно вскрикнул холоп у дальнего щита, упал на землю. Почти одновременно закрутился Глеб, держась за вошедшую в ногу стрелу. Получалось, что защищать так и не собранные танки осталось уже шестеро бойцов, не считая Андрея. Еще трое холопов перезаряжали пищали, но ставить их к щитам смысла не имело. Между телегами от них пользы было больше.
– Проклятие! – Федор Друцкий миновал просвет между щитами, и сразу две стрелы чиркнули по его броне.
– Ты чего на месте не сидишь, княже? – полуприсев, чтобы голова находилась ниже бойницы, спросил Зверев.
– Нешто я смерд, под телегой в битве отсиживаться? – презрительно скривился парень. – Здесь умру, с мечом в руках, а не свечою.
– Ты же хромаешь!
– Хромаю, да не падаю… – Друцкий оперся на рукояти двух прямых литовских мечей. Видать, подобрал вместо потерянной сабли. – Спасибо тебе, боярин младший Лисьин. Вытащил, не бросил.
– Русские своих не бросают, – пожал плечами Зверев. – А с размолвками опосля разберемся. Меня, кстати, Андреем зовут.
– Вот уж не думал, что спина к спине с Лисьиным погибать доведется… – широко перекрестился Друцкий. – Ну прости, коли что не так было. Без обид и ненависти пред Господом представать надобно.
– Не торопись помирать-то, – похлопал ладонью по прислоненной к бревнам пищали новик. – У меня два десятка стволов, по двадцать картечин в каждой. Четыре сотни пуль. Через такую завесу еще прорваться надобно. Хочешь поиграться?
Княжич в ответ опять перекрестился:
– Бесовские это игры. Ты мне лучше лук и стрелы дай. Ими баловаться не грешно.
– Скачут… – выдохнул Пахом.
Зверев ухватил пищаль, уже привычно скользнул взглядом по оружию: фитиль дымится, порох в запальном отверстии виден, на полке к тонкому сальному слою прилипли крупинки затравочного пороха. Андрей встал, высунул ствол в бойницу, медленно выдохнул:
– Ра-а-ано-о-о… – И лишь когда поганые приблизились на сотню метров, первым нажал на спуск.
От грохота выстрела заложило уши, приклад ударил в плечо. Андрей опустил пищаль, тут же схватил другую, пальнул в дымовую завесу, схватил третью… Осечка!
Впрочем, справа и слева загрохотали другие стволы, выплескивая каждый по половине магазина от «Калашникова» зараз. Новик отставил пищаль, перехватил бердыш у подтока, размахнулся, ожидая появления врага. Ведь, как ни старайся, снести всех ляхов картечь не могла, а остановиться, как бы страшно ни было, разогнавшаяся конница просто не способна. Кто-то да прорвется.
Грохнул, содрогнувшись, щит, сверху мелькнули копыта – в густом пороховом дыму кто-то из схизматиков налетел на бревенчатую стену, попытался перескочить, но не смог. Почти в то же время в проеме между щитами появился всадник – и Андрей с замаха попытался срубить ему голову. Лях, увы, успел прикрыться щитом, и лезвие огромного топора глубоко засело в дереве. Зверев рванул оружие к себе, поляк – к себе, пошел по кругу. Увидев с другой стороны Друцкого, взмахнул мечом. Князь принял удар на скрещенные клинки, одним движением увел вражеское лезвие от себя вбок, другим – попал в верхушку кирасы. Острие скользнуло по броне и ушло глубоко под латный ворот. Щит наконец-то упал, новик прыгнул на него, рванул бердыш за подток, выворачивая из деревяшки, снова подскочил к щели и присел на колено, выставив оружие вверх, – однако новых врагов из дыма пока не появлялось. За щиты прорвались всего четверо поганых, и все уже были мертвы. Правда, и холопов стало на одного меньше – у крайнего щита в луже крови лежал Егор.
– Ты бы телеги перед проходами поставил, – посоветовал княжич. – Тогда бы они так легко не заскакивали.
– Это верно, – тут же оценил простую, но эффективную идею Зверев. – Пахом, слышал?
– Счас сделаем, новик.
– А ты бы, княже, – повернулся к Федору Друцкому Андрей, – к холопам, что у табуна, скакал. Вон, конь как раз без седока.
– Ты куда меня посылаешь, боярин?! – моментально вспыхнул парень. – Ты как с князем разговариваешь?! Я же сказал, что здесь драться стану!
– Ты князь, я боярин, тебя послушают, меня нет, – указал пальцем за озеро Зверев. – Не видишь, сами они только драпать горазды? Их туда тысячи три точно убежало. Соберешь холопов наших – сможешь разогнать схизматиков одним ударом. Ты князь или не князь? Тебе подчинятся. А я тут еще с час нервы поганым помотаю, на пару залпов меня хватит.
– Ага. – Такая постановка вопроса Друцкого устроила. – Ну ты держись, боярин Лисьин.
Он дохромал до скакуна, топчущегося рядом с мертвым ляхом, перехватил повод, поднялся в седло и тут же дал шпоры коню. Андрей повернулся к щитам. Холопы уже успели перекатить повозки, загородив ими четыре из семи щелей между щитами, и теперь торопливо перезаряжали «стволы». Про недавний страх перед огненным оружием, навязанным барчуком, они забыли начисто. Сейчас малочисленное укрепление можно было бы взять голыми руками, но схизматики, напуганные завесой свинцовой картечи и плохо понимающие, как действует огнестрельное оружие, на новую атаку так скоро не решались и ездили по разоренному лагерю, собирая копья. Впрочем, это не лишено было смысла. Ворвись они с пиками к Звереву с самого начала – перекололи бы всех, как энтомолог тараканов. С мечом и топором против пики особо не выстоишь. В лагере, возле шатра воеводы, тоже продолжалась свалка. Собравшиеся на совет князья да бояре так просто ляхам не дались.
Метрах в двухстах от подпертых слегами бревенчатых стен стояли трое поганых в позолоченных кирасах и что-то обсуждали, указывая в сторону новика. Андрей довольно хмыкнул, нашел на одной из телег завернутый в тряпицу пучок бронебойных стрел – с узкими, гранеными, похожими на кернер, наконечниками. Подобрал свой лук, немного постоял, сосредотачиваясь: на таком расстоянии навскидку не очень-то попадешь. Потом резко натянул тетиву…
Средний из ляхов откинулся на спину. Двое недоуменно уставились на него, и стрелу в бок тут же схлопотал еще один. Третий кинулся бежать, виляя из стороны в сторону, и новик потратил целых семь стрел, прежде чем попал ему меж лопаток. Падение врага вызвало среди холопов восторженные крики. Пищали были наконец-то заряжены, разнесены по позициям. Теперь в будущее смотреть можно было с уверенностью.
Зверев подошел к Глебу, осмотрел ногу.
– Пахом, у нас мох болотный есть?
– А на что тебе, боярин?
– Про раненого забыл? Чем быстрее рану закрыть, тем вернее от загноения спасем. Так есть у нас мох? Или порошок из ноготков? Или хотя бы мята?
Уроки Лютобора даром для Андрея не прошли. Он отлично знал, какие растения можно использовать в качестве естественного антисептика, какие для заговоров, а какие заменят надежный яд.
– Есть, есть мох сушеный, – спохватился дядька. – И тряпицы приготовлены. Ты не беспокойся, новик. Враз сделаем. И выдернем, и кровь остановим. Ты за погаными приглядывай, твое дело ратное.
– Приглядим…
Андрей вернулся к бойнице, наложил на тетиву стрелу, но ни одной цели пока не видел. Ближе трехсот метров поляки предусмотрительно не подходили. А стрелять на таком расстоянии хоть и можно – да только в движущуюся цель не попадешь.
Наконец схизматики стали выстраиваться для атаки: одетые в полный рыцарский доспех, с копьями наперевес воины выдвигались вперед, те же, что носили стеганки, куяки, кольчуги – прятались им за спины. Зверев усмехнулся и принялся метать в эту плотную толпу стрелы, особо даже не целясь. У поганых в строю упала одна лошадь, другая, третья… Разумеется, больше всех доставалось именно тем, кто стоял впереди – самым защищенным. Не выдержав такого побоища, ляхи начали разгоняться, толком не сомкнувшись и не отведя всех смердов назад. Андрей пустил еще пяток стрел, потом схватился за пищаль. Загрохотали выстрелы, перед простеньким укреплением поплыли густые белые клубы.
Лихорадочно опустошив практически наугад четыре ствола, новик схватился за бердыш, перебежал к крайней, неприкрытой щели. Щит содрогнулся, с внутренней стороны выглянул на полметра наконечник копья, рядом еще один, и еще. Кто-то за спиной Зверева закричал от боли, но сейчас у него не было времени оглядываться. Столкнувшись плечом с Рыкенем, он упер бердыш подтоком в землю, поднял острие вверх и вперед.
Тут же, разорвав пороховой дым, в проходе появился рыцарь – его скакун налетел грудью на острие, нанизавшись чуть не на полметра. Ноги коня подогнулись, он кувыркнулся через голову, а из седла вылетел одетый в серебристые, сверкающие доспехи схизматик. Выкатившись из-под телеги, к нему подскочил Никита, вогнал между ног, под кольчужную юбку, бердыш и метнулся обратно.
На место вывернутого из земли оружия Рыкень поставил свое – и на него сразу напоролся новый враг. Андрей выдернул саблю, рубанул пролетающего мимо ляха по бездоспешной ноге, вернул клинок в ножны, подцепил с земли залитый кровью бердыш. Распрямляясь, резанул по шее очередного коня, появившегося в щели между бревенчатыми стенками, и отлетел на спину от удара щитом в грудь. На несколько секунд у него перехватило дыхание.
Словно в замедленном кино, Зверев увидел, как опрокидываются телеги, на которые налетают из дыма поляки, как падает пробитый копьем Рыкень, как отмахивается сразу от двух врагов прижатый к опрокинутому возку Пахом. При этом новик почему-то не слышал ни единого звука. Поляки один за другим проскакивали в щель и, не обращая внимания на лежащих воинов, уносились дальше, вперед. Потом перестали уноситься, закрутились на месте. На истоптанную землю, задев новику ухо, опустилось конское копыто – и к нему так же неожиданно, как пропал, вернулся слух.
Зверев выхватил саблю, поднялся, снизу вдоль седла ударил гарцующего над головой поляка в живот, рванул его за руку, выкидывая умирающего на землю, поставил ногу в стремя, но подняться не успел – польская конница пришла в движение, лошадь попятилась, толкая его назад. Андрей попытался ухватиться за луку седла, но окровавленные ладони соскользнули с гладкого дерева, он опять упал и, пока не затоптали, на четвереньках перебежал к ближней телеге, юркнул за нее. Здесь, между щитом и колесами, выжидали Пахом, Никита и Глеб.
– Жив, новик?! – обрадовался дядька. – А я уж думал, сгинул ты середь поганых. Больно много их случилось. Да ты весь в крови!
– В конской, – тяжело выдохнул Андрей. Он вытер о траву саблю, убрал в ножны, а к себе придвинул чей-то брошенный между стенками бердыш. – Это не сеча, а скотобойня какая-то. На каждого убитого человека по пять лошадиных трупов получается. Вон, все тушами завалено.
– На то они Богом и созданы, чтобы и труд, и смерть человечьи себе забирать, – пожал плечами Белый. – Ты точно не поранен? Может, сгоряча не чуешь?
– Потом посмотрим. Мы тут долго сидеть-то будем?
– Что проку от пеших в конной толпе?
– Пару ляхов зарежем, и то доброе дело. А, Пахом?
Но тут телега содрогнулась, поползла на щиты, ударилась в них. Слеги шлепнулись на траву, стены повалились наружу, а следом, накрывая людей, опрокинулась на колеса телега. Поганые с таким же азартом, с каким недавно атаковали укрепление, теперь скакали прочь. А следом с веселым посвистом неслись в остроконечных шишаках, с закатанными выше локтя рукавами, сверкая на солнце обнаженными сабельными клинками, русские ратники. Похоже, князю Федору Друцкому удалось-таки собрать холопов для ответного удара.
– Вот теперь точно не вылезу, – сообщил Белый. – Коли свои стопчут, то вдвойне обидно получится.
Впрочем, атакующие сотни прошли довольно быстро. Зверев и холопы вылезли из-под телеги, глядя им вслед. Сразу стало ясно: сеча закончилась. Ляхи, которые осаждали воеводский шатер, поняли, что рискуют оказаться между молотом и наковальней, а потому предпочли уйти в сторону Острова еще до того, как столкнулись со свежими русскими силами. Преследовать их никто не стал – и так людям за день крепко досталось.
Рядом с новиком осталось всего семеро холопов. Трое вместе с ним под телегой отсиживались, еще столько же – под другой, да смешливый безбородый Шамша – под третьей. Искать остальных было бесполезно: земля вокруг оказалась настолько истоптана, изрыта копытами, что раненого, упавшего на землю, неизбежно перемесило бы, как в мясорубке. Как Андрей сам ухитрился вовремя выскочить – просто чудо.
– Никита, оружие наше соберите, – указал новик. – Пищали, бердыши. И людей… Тоже.
Сам он, помахивая коричневым от крови и пыли стальным полумесяцем, то и дело перепрыгивая мертвые тела, поспешил к шатру. Ляхам все-таки удалось собрать богатую жатву. На каждого убитого поганого приходилось по пять, а то и шесть мертвых ратников. И даже если пищальная картечь выкосила больше сотни схизматиков – счет все равно оставался в их пользу.
– Ничего, еще сочтемся, – негромко пообещал Зверев погибшим. – Отольются мышке кошкины слезы.
В отличие от всех остальных, он знал, что через пару столетий такая страна, как Польша, просто исчезнет с карты мира и надолго перестанет тревожить своего великого восточного соседа. Но сейчас… Сейчас, судя по всему, русские потеряли не меньше трети воинов.
Навстречу новику от шатра расходились усталые, забрызганные кровью бояре. Некоторые хромали, кого-то приходилось вести под руки. Андрей с напряжением всматривался в лица, пока наконец не углядел впереди знакомый шлем:
– Отец! – кинулся он к Василию Ярославовичу. – Отец, ты жив? Ты цел?
– Ништо, сынок, – с трудом улыбнулся Лисьин. – Отбились. Ты-то сам как? Господи боже, да что с тобой? Ты, никак, в одиночку со всею ратью поганой бился?
– Нет, холопы помогали, – не заметил шутливого тона Андрей.
– Ты же весь… Бог мой, да ты не ранен ли? Как же ты так?
– Прости, отец, но половину холопов я загубил…
– Ты сам-то, сам цел ли?
– Говорю же, цел, отец. Что ты все время переспрашиваешь?
– Ты на куяк свой посмотри!
– А что? – опустил голову Андрей. – Ну грязный…
– Идем к холопам, там и полюбуешься.
Они не спеша дошли до телег, там Василий Ярославович велел сыну снять куяк – и только тогда новик понял его тревогу. Из нашитых на овчину стальных чешуек немалая часть оказалась срезана, многие выгнуты, прямыми линиями отмечая пропущенные владельцем удары. В трех местах броня и вовсе была прорублена насквозь, через пластины и кожаную основу – только поддетая снизу, под бронированной меховой жилеткой, ширококольчатая байдана спасла Андрея от настоящих, кровавых ран.
– Будет в усадьбе Прохору работа – пластины на новую основу перешивать, – сделал вывод боярин и повесил изувеченный доспех на оглоблю. – Славно потрудилась броня, за такую дядьке отдельная благодарность будет. Да, Белый?
– Благодарствую на добром слове, боярин, – поклонился холоп.
Василий Ярославович прошел вдоль тел, сложенных возле телег, нахмурился, снял шелом, перекрестился с поклоном:
– Спасибо вам, други, за доблесть вашу. Покойтесь с миром. Как вернемся – за всех и каждого службу закажу. За святое дело живот свой сложили, за землю русскую, за отчину нашу, за веру истинную. Пахом, раненых много?
– У Глеба стрела в ногу попала, батюшка Василий Ярославович, да Шамше, похоже, пару ребер сломали. Дохает постоянно, каждый раз от боли вскрикивает. Кольчугу, поганые, видать, не прорубили, но приложили изрядно.
– Ну хоть вы при мне остались, и то ладно. Шамшу с Глебом на возке в усадьбу отправьте, когда погибших сложите. Земля тут наша, ляхов бояться ни к чему – доедут. Ан накрошили вы схизматиков изрядно… Как же удалось?
– Новик все придумал, – кивнул на Зверева дядька. – Стены мы расставили. Вроде города маленького, гуляющего получилось. А как ляхи поскакали – мы в этом гуляй-городе укрылись, с пищалей по ним палили, да тех, кто прорваться смог, там рубили. Сам знаешь, боярин. В городе – оно обороняться сподручнее выходит. Вот мы и оборонились.
– Вот оно, значит, как ты замыслил, сын, – прошел вокруг единственного устоявшего щита Василий Ярославович. – Вот они какие, твои танки. Гуляющий город, стало быть, придумал. Хитро…
– Боюсь только, отец, порох мы весь спалили, – развел руками Андрей. – В Москве, сам помнишь, ты токмо один мешочек, на пробу, купить решился. А тут сегодня такая рубка завязалась, что мы этот мешок почти до конца и вычерпали.
– Еще купим, Андрей. Коли дело ладное выходит, то отчего и не купить? Надо же, как вы выстояли-то… Да, ради такого можно серебро и растрясти. И в усадьбе пару таких пищалей на стену поставить.
– Я про другое думаю, отец. Если поляков сорок тысяч, а нас втрое меньше, то не могут ли они снова на нас напасть? Ведь место нашего лагеря им теперь известно!
– Оно, конечно, верно, сынок. Да токмо, коли на нас ляхи двинут, дружина, что в Острове тоже немалая, в спину им ударит. Станут ли рисковать?
– Их же сорок тысяч! Разделят свои силы пополам. Часть под городом останется, часть на нас пойдет. Все равно их вдвое больше получается!
– Ежели подступят, то сражаться станем. Коли их всего вдвое больше – не первый раз бить таких доведется. С нами ведь Бог, Андрей, он нам и силы, и защиту свою дает. Ляхи же к Сатане давно переметнулись, бесовскими молитвами прикрываются. А какая от бесов сила? Токмо срам один!
– На Бога надейся, а сам не плошай.
– Понимаю я тебя, сынок, понимаю. Нам ныне хорошо самим на схизматиков безбожных ударить, их лагерь разорить, показать Острову, что помощь подошла. Да токмо поперва свои раны зализать надобно. Разобраться, кто цел, а у кого всех людишек побили начисто. Раненых перевязать, в имения отпустить, да и убитых тоже в родные отчины отправить. Не готовы мы ныне к новой сече.
– Здесь ли ты, Василий Ярославович? – окликнули из-за щита боярина. – Дозволь в крепость твою войти.
– То не моя твердыня, Лука Юрьевич, – вскинулся Лисьин. – То сына моего твердыня. Это новик мой тут с десятью холопами супротив тысячи поганых держался!
– С пятнадцатью, – поправил его Андрей. – Еще князь Федор Друцкий нам помогал.
– Про князя я ведаю, – обошел бревенчатую стену седобородый остроносый старец, одетый поверх вороненой кольчуги в наведенное серебром зерцало: диск с оскаленной львиной пастью на солнечном сплетении, две высокие пластины на боках и короткие наручи от запястья до локтя. – Княжич ужо доложился, как с холопами до шатра моего дошел. А про тебя, отрок, пока только сказки я услышал.
– Какие сказки? – обиделся Зверев. – Вон, тушки польские между лагерем и моими щитами валяются. Сами считайте.
– Ты язык-то окороти, – негромко потребовал боярин Лисьин. – То воевода князь Чевкин к тебе обращается. А за ним, в бахтерце, чернобородый с карими глазами – то князь Воротынский, Михаил Иванович. Отец его еще полста лет назад из Литовского княжества к Москве отъехал. Вон тот витязь, курчавый, в алой епанче – то князь Глинский Михайло, они из Литвы безбожной двадцать лет как к Москве ушли. Четвертый же, голубоглазый, – то князь Барбашин, Василий Иванович…
– Да, отрок, одни князья к тебе в гости пожаловали, – усмехнулся старик, расслышав шепот Василия Ярославовича. – Мыслю, горяч ты еще после битвы смертной, оттого и дерзок. Посему зла пока не держу. Однако же всем нам глянуть зело любопытно, как мальчик совсем юный чуть не один рать большую придержать сумел…
Воевода похлопал рукой по бревенчатой стенке, по слеге, на которую она опиралась, хмыкнул:
– Стало быть, двадцать бревен, две подпорки – и готова крепость? Вот уж удивил так удивил. Всякого я за жизнь свою навидался, ан такого не встречал. Стену такую ведь ткни сильнее – она и свалится!
– А город не стеною крепок, князь. Он людьми крепок, что стену защищают, – повторил Андрей многократно слышанные от боярина и от дядьки слова. – Чтобы ее ткнуть, сперва к ней подойти надобно. А кто же это позволит? Я за утро целый мешок пороха расстрелял да свинца втрое больше. Восемнадцать пищалей, в каждую по два десятка картечин закатывал. Четыреста пуль в залпе. А кто из ляхов после этого прорывался, тех уж бердышами добивали. Пахом, покажи князьям огнестрелы наши!
– Не просто город, а гуляющий город, – добавил Василий Ярославович. – На телегу по паре таких стен бросить можно, перевезти, да в другое место поставить. Сын сказывал, «танком» такая хитрость называется.
– Пищалями, говоришь, отбивался? – Лука Юрьевич принял от дядьки тяжелый, еще горячий «ствол», взвесил в руке, кивнул. – Знаем мы сие баловство. Да токмо лук – он ведь впятеро дальше по ворогу бьет. Какая же от тяжести подобной в поле польза? Тебя же стрелами забросают, пока ты для пальбы своей подойдешь!
– Когда атакуешь, пользы никакой, – признал Зверев. – А вот когда отбиваешься… Раз схизматикам за стены зайти приспичило, то им пришлось сближаться. Тут мы их пищалями и тормознули. А что до стрел – то мы с холопами от них за щиты эти спрятались, и все дела. Как ляхи в атаку шли – мы их били. А пока они нас бить пытались, мы от них прятались.
– Хитро удумано, хитро… – Воевода опять взял в руки пищаль. – Ты глянь, и из такой безделицы, оказывается, пользу получить можно, коли с умом подойти. А, Василий Иванович? Что скажешь?
– Мыслю я, Лука Юрьевич, – кивнул князь Барбашин, – надо бы нам холопов вон в тот осинник послать да велеть им щитов для такого гуляй-города хоть полста штук сколотить и округ нашего лагеря поставить. А ну вернутся ляхи? Мы же ныне к сече не готовы. Так хоть за стенами отсидимся-отобьемся.
– Ан и я о том же задумался, – кивнул воевода.
– А это у тебя что за штука такая, отрок? – указал князь Михайло Воротынский на прислоненный к оглобле с посеченным куяком бердыш.
– Это то, чем мы прорвавшихся ляхов били, – взял оружие в руки Андрей. – Коли против конного дерешься – то вот так, подток в землю, острие наверх, лошадь сама брюхом напарывается. Коли враг дальше сажени стоит – то его кончиком, как рогатиной, колоть можно или рубить с замаха, как топором. Когда с разных сторон подступают – влево острием колешь, вправо подтоком, тех, что спереди, лезвием режешь. В ближнем бою можно под обух и за косицу перехватить, прямо перед грудью держать да как саблей резаться. Лезвие широкое, большое. Коли под стрелами окажешься, то им прикрыться можно. Хоть грудь и голову спасти. Ну а с седла лезвием таким изогнутым даже удобнее, чем саблей, рубить. Я назвал это оружие бердышом.
Зверев протянул хитрое изобретение князю. Тот покрутил оружие в руках, подержал ближним и дальним хватом, сделал несколько выпадов, рубанул воздух…
– Да, штука занятная. Надо бы и мне для своих холопов с десяток таких на пробу отковать. Не обидишься?
– Конечно, куйте. Одну ведь землю защищаем, чего считаться?
– Крюком каким зацепить, – толкнул бревенчатый щит князь Глинский, – конем дернуть, он и свалится. А кошку железную с седла метнуть нетрудно.
– Нужно сильнее вовнутрь его отклонить, – пожал плечами Зверев. – Стенки бревенчатые, тяжелые, наружу так просто не вывернешь. А изнутри подпереть – только крепче стоять будут. И от стрел, что навесом брошены, под наклоненным щитом прятаться удобнее.
– А зачем проходы такие оставлены между стенами?
– Стрелять не только через бойницы, но и через них можно, – с ходу сымпровизировал Андрей. – Опять же в контратаку выходить удобно, конницу на врага после залпа выпускать.
– Ну ты глянь, каков удалец, обо всем подумал! – похвалил новика воевода. – А вывод наш таков. Немедля каждому боярину по два холопа в лес отослать да подобных щитов по одному на двух помещиков сколотить. И огородить ими наш лагерь по кругу. Выполнять немедля! А то как бы ляхи нового набега не удумали. Расходитесь по полкам своим, князья, да детям боярским сей наказ раздавайте!
Русские люди к топору и дереву привычны. Умелый плотник сруб за день поставит – а тут всего щит из тонких бревнышек сколотить. Не прошло и двух часов, как вокруг воинского стана стали появляться бревенчатые стены, сильно наклоненные назад и подпертые каждая двумя слегами. Между отдельными стенками оставлялся проход в два шага, так что перемещаться из лагеря и обратно было по-прежнему нетрудно.
Боярину Лисьину ничего сколачивать не требовалось, но у него и без того хватало хлопот. Последнюю честь павшим отдать, снарядить их домой вместе с ранеными, да и кое-что из добычи, с ляхов снятой, тоже в усадьбу отослать хотелось. На кострах обильно жарилось парное мясо – но оно не доставляло воинам радости. Скакунов, коих полегло куда больше, нежели ратников, было жалко, как жалко и труда, и добра, что теперь приходилось закапывать в ямы: ведь лето на дворе, пары дней не пройдет, как тухнуть все начнет.
Убитых поляков пока сложили в стороне – за их телами могли прийти друзья или родственники. Можно выкуп спросить, а то и просто отдать. Так, из жалости. И чтобы самим копать поменьше.
В общем, работы в лагере оказалось изрядно, всю за день и не выполнишь. Потому-то Андрею было совсем не до происходящего вокруг, и он изрядно удивился, когда незнакомый холоп с предельной вежливостью пригласил его к шатру воеводы.
На воинский стан уже опустились поздние летние сумерки. Впрочем, сотни костров давали достаточно света, чтобы не спотыкаться об уже отдыхающих или заканчивающих ужин воинов. Три больших костра горели и перед обширным шатром князя Чевкина. Походный дом воеводы, освещенный изнутри свечами, был двойным. В глубине виднелась отгороженная тяжелыми войлочными кошмами часть – вероятно, покои хозяина, теплый уголок. Поверх оного, растянутый на двух столбах, колыхался парусиновый навес метров пятнадцати в длину и около десяти в ширину. Однако даже такие размеры не позволяли вместить примерно две сотни князей и бояр, собравшихся на новый совет, а потому полог шатра спереди был откинут, и седобородый воевода сидел под ним на кресле, словно под балдахином.
«Это хорошо, что только бояр Лука Юрьевич собирает, – мысленно отметил Зверев. – Позови он еще и детей боярских, так и вовсе было бы не протолкнуться».
Детьми боярскими были отнюдь не родственники князей и богатых бояр, а служивые люди менее знатные. Хотя порой и более родовитые, нежели хозяева, но обнищавшие. Помещики, имевшие избыток земли, с которого обязаны выставлять воинов, очень часто, дабы не заниматься всеми мелочами в одиночку, сажали на дальние деревни или далеко оторванные уделы кого-то из дальних родственников или знакомых, и те отвечали за службу уже не перед государем, а перед своим хозяином. Не холопы, конечно же, – но и не ровня обычным боярам. Если князь Друцкий выморочным своим делом сумеет все же отсудить имение бояр Лисьиных себе, то Василий Ярославович тоже рискует стать таким, «сыном боярским». Не вольным человеком, отвечающим за себя токмо перед Богом и государем, а частью свиты княжеской. Куда Друцкие пошлют, туда и мчаться. Что прикажут, то и делать. А куда денешься? Усадьбу, обжитое поместье так просто ведь не бросишь!
– Иди сюда, отрок, – подманил Зверева воевода. – Ну-ка, скажи мне честно, какую весну свою отмечаешь?
– Мне скоро уже шестнадцать стукнет.
– Шестнадцать… – кивнул старый князь. – Стало быть, уже взрослый воин. Государю нашему, Ивану Васильевичу, ровесник. Однако же средь нас ты самый юный из бояр будешь, хотя отвагой, удалью своей молодецкой ты покрасоваться уже успел. Посему, по обычаю, хочу у тебя, как у самого младшего, совета в важном деле спросить. Спор у нас ныне вышел меж боярами. Иные требуют немедля на подмогу Острову идти, крепость нашу от осады освобождать. Другие указывают, что крепость крепка, ляхам ее не одолеть. А вот мы после сечи слабы, супротив схизматиков одному на четырех стоять придется. И они тоже правы, ибо понапрасну, без надежды на успех, кровь христианскую проливать грешно. Вот и скажи нам свое суждение. Идти ли нам на поганых – али затаиться, пути к Лукам Великим им перекрыв, и новых сил в помощь из Москвы дожидаться?
– Конечно, вперед двигать! Бить каждого, кто на нашу землю покуситься пытается!
– Иного ответа я от тебя и не ждал, отрок, – пригладил белую бороду воевода. – Но вот сомнения у нас есть: удастся ли хитрость твою, гуляй-город, супротив ляхов в новой битве использовать? Дозоры сказывали, перед рекой, напротив Острова, они стан свой возвели. Ближе пары верст до них незаметно не подкрасться.
– А зачем незаметно? – Андрей пожал плечами, необычайно легкими без испорченного куяка. – Ставить гуляй-город легко и быстро. Выкатятся телеги, разъедутся полукругом. Щит деревянный с них на землю скинуть да слегами подпереть – минутное дело. Поляки и мяукнуть не успеют, как мы укрепление в версте от них поставим. А там посмотрим. Коли сунутся, у меня пороха еще на два залпа осталось. А нет – тогда мы их навестим…
– Нешто они так смотреть и станут, как ты рядом укрепляешься! – перебил новика стоящий за креслом князь Михайло Глинский. – Тут же и снесут!
– Не снесут. У них ведь тоже лошади в лагере не пасутся. Пока этим кавалерам коней подведут, да пока снарядят, не меньше получаса пройдет. Мы за это время успеем засесть прочно. А что до малых отрядов, дозоров да прикрытия – то вместо них можно своих детей боярских выслать. Они поначалу врага отгонят, а потом сами под прикрытие гуляй-города уйдут.
– Вот и я так говорю! – довольно хлопнул кулаком в ладонь князь Воротынский. – Что нам за стенами их числа бояться? От конной лавы польза – когда она массой всей налетит да ворога слабого в пыль земную стопчет. А в стены бревенчатые биться – проку от нее никакой. Наши луки вдвое дальше бьют, смерды же у ляхов бездоспешные. Побьем всех, пока числом не сравняемся. А там и рогатинами ударим.
– Быть посему, – решительно подвел итог воевода. – Михайло Воротынского воеводой головного полка с сего часа назначаю, а боярина Лисьина с сыном и холопами направляю ему в помощь. Коли так уверены в баловстве своем, так вам с ним и скоморошничать. Выступайте завтра на рассвете, вслед за дозорами. А прочие полки и обоз к обеду подтянутся. Да благословит вас Господь!

* * *

Вообще-то атаку деревянных танков Зверев представлял совсем иначе, но вариант гуляй-города оказался в чем-то даже лучше. Бревенчатый ящик на колесах с лошадью и людьми внутри имел скорость и маневренность сонной черепахи. Телеги же, на каждой из которых лежало по два щита, катились очень даже ходко. Отдохнувшие лошади разгоняли их, пожалуй, километров до пятнадцати в час.
Первым на рассвете ушел вперед передовой полк под рукой князя Воротынского. Боярские дети, идя на рысях, с рогатинами наперевес, легко сбивали малочисленные польские дозоры и расчищали путь длинному обозу. Схизматики даже не пытались вступить в безнадежную схватку и лишь следили издалека за продвижением врага. Скорее всего, в стане агрессора уже поднялась тревога, но пока еще это не имело никакого значения. Ведь средневековый воин – это не автоматчик, который АКМ схватил и к бою готов. У него зачастую вообще доспехи сняты: рыцарский железный «костюмчик» жесткий, в нем отдыхать невозможно. К тому же, даже при толщине брони всего в миллиметр, весит такое железо заметно больше двух пудов – особо не побегаешь. Стало быть, без коня не повоюешь. А его еще привести из табуна надобно, оседлать, коли налегке скакун бегал… Телеги за это время не то что пять верст – все пятнадцать прокатятся.
Приотстав от головного полка минуты на три, Андрей с повозками миновал озеро, поднялся на пологий взгорок, с которого оказались видны вдалеке высокие крепостные башни Острова, скатился вниз, пересек довольно бурную из-за недавней весны речушку Веретье – летом, сказывали, в ней воробей лапы не замочит, а тут чуть не по колено вода поднялась. За рекой новик опять въехал на взгорок – и теперь уже увидел примерно в трех километрах широкий польский лагерь, заставленный белоснежными полотняными шатрами. Там царила суета, беготня. Перед станом выстраивались пешие смерды, над головами у них колыхались, точно ветки болотного кустарника, тонкие черные копья. Видать, готовились удержать русскую конницу. Однако боярские дети, остановившись от вражеского лагеря примерно в полукилометре, принялись лениво забрасывать их пехотными стрелами с характерными широкими, поблескивающими на солнце, наконечниками.
Проехав еще с километр, Зверев оказался посреди распаханного и заборонованного поля, на котором уже пробивались молоденькие светло-зеленые ростки, и махнул рукой холопам:
– Давайте через одного – один за мной, один за боярином…
Он свернул влево на поле, Василий Ярославович – вправо. Телеги, подпрыгивая на земляных кочках, начали разъезжаться в стороны. У поросшего молодыми березами овражка новик опять повернул на север, к противнику, и когда овраг вильнул в сторону, по широкой дуге направился обратно к дороге. Выехав на грунтовку, махнул рукой:
– Ставь!
Холопы, спрыгнув с облучков, принялись устанавливать бревенчатые стены: разобравшись по четверо, сталкивали их с телег, а когда щиты падали краем вниз, то подпирали верхнюю часть слегами, поднимали до наклона примерно на семьдесят градусов к стене, втыкали комли палок в землю и перебегали к следующей телеге. Получалось не так быстро, как хотелось бы, но стена гуляй-города росла на глазах, счет шел на минуты. Пять минут – и на поле поднялись стенок тридцать с десятиметровыми просветами между ними. Еще пять – зазоры сократились до пяти метров. Всего четверть часа – и в сторону Острова уже смотрел бойницами натуральный острог, пусть не очень высокий и не имеющий сплошной стены.
– Пахом, пищали готовь! – Андрей спешился у щита, что стоял слева от дороги, кинул повод коня на оглоблю, отпустил подпруги.
– Проходы-то загородить, новик?
– Нет, не нужно. Коли головному полку трудно станет, он через щели эти к нам в укрепление уйдет.
В польском лагере и вправду готовились дать отпор русским ратникам. Кавалеры-князья-паны и шляхта рангом помельче наконец-то облачились в сверкающие доспехи, разобрали пики, сбились в плотную толпу и начали обходить свою пехоту, разгоняясь для таранного копейного удара.
– Эй, мужики! – крикнул Зверев чужим холопам, что переминались у своих щитов. – Рогатины свои разбирайте и у щелей, у бойниц вставайте. Коли поганые за нашими погонятся, то как свои пройдут – в проходы копья рожном ставьте, а через бойницы колите всех, кого достанете.
Сам новик, подсыпав на полку каждой пищали пороха и везде сунув в держатель замка уже запаленный дядькой фитиль, снял из-за спины бердыш, поставил рядом на расстоянии вытянутой руки, прильнул к бойнице. Головной полк с многократно превосходящими числом ляхами рубиться не стал – витязи, повернув коней и продолжая пускать стрелы из-за спины, помчались к гуляй-городу. Через пару минут они, уставшие, запыленные, проскочили меж щитами и отъехали в сторону. Многие поднялись на стремена, выискивая своих холопов.
– Стрелы, стрелы давайте! Стрелы! – звучало со всех сторон.
Поганые таранить бревенчатые щиты красивыми длинными лэнсами не стали, прорываться через узкие проходы не рискнули. Сила тяжелой конницы – это один-единственный слитный удар, который сносит, затаптывает врага, подавляет волю, вызывает смертный ужас, внушая бессилие перед неуязвимым противником. Пробиваться же во вражеский стан по одному, рубиться там с ловкими, быстрыми русскими на равных рыцари не рискнули. Тяжелый доспех к долгому бою не располагает. Человек – не машина, он имеет неприятную склонность уставать и выдыхаться.
Слева вражеские всадники неосторожно приблизились к щитам метров на сто пятьдесят – Зверев тут же повернул туда ствол, нажал спуск. Пищаль с оглушительным грохотом выплюнула облако дыма, три коня упали вместе с рыцарями, остальные ляхи поспешили отъехать подальше.
Через мгновение грохнула пищаль справа от дороги, но там картечь достала только одного схизматика. Однако тут в бой опять вступили бояре, успевшие наполнить колчаны стрелами, принялись через щиты стрелять в противника, одну за другой выбивая из-под седел лошадей. Поганые отошли еще дальше, потом еще – теперь уже русские витязи начали напирать, выезжая в поле через проходы гуляй-города. Медленное отступление длилось больше часа и стоило жизни примерно полутора сотням лошадей. Из шляхты, судя по всему, не пострадал никто.
Оказавшись уже совсем рядом с пехотой, поляки еще раз попытались начать битву, по сигналу горна опустив копья и ринувшись на русских, – но бояре снова стремительно умчались под прикрытие гуляй-города пополнять колчаны, а Зверев шуганул поганых парой выстрелов, не нашедших для себя жертвы, но заставивших ляхов держаться подальше. Опять защелкали тетивы луков, посылая в гущу врагов летающих вестниц смерти. Полторы тысячи детей боярских, у каждого в колчане по сотне стрел, каждый эти колчаны уже три раза успел поменять или наполнить у холопов на телегах… Не меньше четверти миллиона стрел успело за утро обрушиться на польскую конницу и прикрывающую лагерь пехоту.
Схизматиков перед гуляй-городом было, конечно же, намного меньше, нежели собрал Сигизмунд для наступления на Остров, от силы тысяч десять. И хотя из десяти стрел цель находила только одна, хотя от смертельных попаданий полегло всего несколько сотен скакунов – но больше чем у половины находящихся под седлом польских коней уже сидело в теле хотя бы по одной стреле. У кого в крупе, у кого в шее, у кого в плече. Стальные наконечники причиняли боль скакунам, напоминая о себе при каждом шаге, заставляя несчастных животных сбавлять шаг, не слушаться шпор и поводьев.
Схизматикам на такой напор ответить было нечем: лук никогда не входил в состав рыцарского вооружения. Подводить же лучников из лагеря – значило отдать их на расстрел более умелыми русскими стрелками; значило прикрывать их своими телами, продолжая стоять под ливнем остро отточенных граненых наконечников. Поляки предпочли снова отступить – и опять дети боярские потянулись вслед за ними, продолжая донимать стрелами.
По дороге мимо Зверева проехал князь Воротынский, подмигнул с седла:
– Ну что, новик? Получается поганых твоей хитростью бить?
– Даже скучно, Михаил Иванович. Бердыша в руки ни разу не брал.
– Ты погоди, может статься, доймем ляхов, и на бердыш твой полезут…
Воевода головного полка взмахнул плетью и поскакал нагонять своих воинов.
– Не устал, сынок? – окликнул Андрея через дорогу боярин Лисьин.
– Чего уставать, отец? – развел руками Зверев. – Что мы делаем?
– Ты глянь, полки правой руки подходят, воеводы Чевкина. Мыслю, коли силы у нас новые появились, может, холопам указать костер покамест развести? С утра ведь не снедали. А чего сухомяткой питаться, коли мясо парное кругом лежит?
– Вот именно, – сплюнул новик. – Битва называется. Не о враге больше заботишься, а о том, чем брюхо в обед забить. Ладно, пусть парного запекут, коли дров найти смогут.
– У оврага для костра место найдется. А пока рать вся не подошла, то и дрова собрать еще получится.
Битва тем временем продолжалась с той активностью, что сравнима разве с пылом маляра, работающего после бутылки водки. В воздухе часто мелькали стрелы – но опустошать колчаны боярские дети не спешили, долго приглядываясь к врагу перед каждым выстрелом. Поляки опять отступили чуть не до самого своего лагеря, оставив на траве с полсотни бьющихся в предсмертных судорогах скакунов и ни одного человека. Их смерды продолжали стоять, выставив перед собой щиты и подняв к небу копья. Среди этих бездоспешных бедолаг раненых и убитых было наверняка не меньше, чем среди лошадей – но в неподвижном строю это не так замечалось. По дороге от русского лагеря вяло, без особой спешки, подтягивались основные силы: бояре, князья, холопы спешивались, подходили к бойницам, наблюдали за происходящим. Андрей подумал, что и вправду может спокойно пообедать – и совершенно ничего не потеряет.
– По коням! По коням! – внезапно призвал всех витязей клич рассыльных, раздалось пение медных труб.
У польского лагеря схизматики опять затеяли копейную атаку, заставив головной полк повернуть назад, и Зверев напрягся, ожидая, что сейчас произойдет что-то интересное. Ему даже захотелось вместе со всеми подняться в седло, взяться за рогатину и, опустив ее перед собой, помчаться в лихую атаку… Но – увы, пока что ему следовало оставаться рядом с «огнестрелами». На сегодня он был едва ли не единственным в русской рати, кто понимал, как лучше использовать это громогласное оружие.
В проходы между щитами стали заскакивать уставшие за день, запыленные бояре головного полка, которые сразу проезжали к своим холопам – где чьи телеги, все уже успели запомнить. И вот тут поляков встретил нежданный сюрприз: из-за щитов гуляй-города по ним ударили не полторы тысячи вымотавшихся за столько часов лучников, а несколько тысяч свежих стрелков. Лошади поганых начали скатываться с копыт, словно налетали на натянутую над землей стальную проволоку, многих всадников в толчее, похоже, даже затоптали. Схизматики резко отвернули назад, а вслед за ними, с веселым залихватским посвистом и криками «Ур-ра-а-а!!!» из-за стен укрепления начали выхлестывать русские сотни.
В такой ситуации тоже порядком уставшие ляхи встречать врага не стали, а погнали во весь опор к лагерю, перед самой пехотой расступились, обходя копейщиков справа и слева. Смерды опустили пики, а русские ратники… отвернули вправо, осыпая их стрелами. Хотя пехотинцы и прятались за щиты, некоторых из них смерть все-таки достала. Только из первого ряда упали человек двадцать, не меньше. Правда, полтора десятка из них поднялись и, кто ползком, а кто и на ногах, прихрамывая, стали пробираться вдоль строя, торопясь уйти с поля возможной сечи. С левой стороны, из-за лагеря, на смену уставшей коннице подходили новые тысячи. Осторожный Лука Юрьевич до столкновения дело доводить не стал – едва ляхи начали разгоняться для копейного удара, ратники развернулись и ушли к гуляй-городу.
И опять несколько пустых выстрелов из пищалей, сделанных чисто для острастки, и затем ливень стрел заставили схизматиков отступить, потом дальше и дальше – пока русские опять не вышли вперед, продолжая забрасывать врага из луков на предельно возможной дистанции.
Поляки, судя по всему, не очень понимали, как поступить со странным укреплением, к тому же огрызающимся огнем и стрелами. Бросить на него конницу? Но всадники не способны штурмовать крепости, у них нет ни лестниц, ни веревок. Коннице нужен простор, это оружие для поля боя, оно не умеет проламывать деревянные стены. Послать на штурм пехоту? Но из-за щитов странного укрепления в любой момент может вылететь тяжелая кованая конница, которая легко перебьет пеших врагов. Обычные крепости такого фокуса не выкидывают. Скорее всего, поганые хотели теперь только одного – передышки, возможности подумать и подготовиться для решительного боя. Но как раз этого поместное ополчение им и не позволяло. На захватчиков непрерывно сыпались стрелы. И тогда, когда они наступали, и когда бежали, и когда стояли, и когда хотели отдохнуть. Избавиться от такого натиска, разогнать лучников или навязать ближний бой поляки, благодаря изобретению новика из рода бояр Лисьиных, никак не могли.
Врагов развела только ночь. В опустившемся мраке смертельные маневры обеим сторонам пришлось остановить. А утром ратники увидели, что незваные гости сворачивают лагерь, и длинный обоз уже ползет в сторону совсем близкого Литовского княжества. Вести осаду мощной крепости, имея на боку крупный вражеский отряд, вцепившийся чуть не в мясо крепкой бульдожьей хваткой, польский воевода не рискнул. Под прикрытием пятитысячного, закованного в железо полка обоз ушел, к полудню вовсе скрывшись из глаз. А следом пригородные поля оставил и арьергард. За ляхами поскакали русские дозоры, следя, чтобы те не выкинули какой-нибудь подлости, но было ясно, что очередная порубежная стычка закончилась. Помещики могли возвращаться по домам.

Ночь полной Луны

Входящих в усадьбу ратников встречали восторженными криками, цветами и поцелуями. Звереву тоже один достался – от «мамы», Лисьиной Ольги Юрьевны. Хотя отряд холопов поредел почти вдвое, но с собой погибших и раненых боярин не вез, а потому поводов для плача и причитаний не нашлось. Павшие были уже оплаканы, отпеты и похоронены. Ныне же настало время радости и пира. Тем более что вернулись воины не просто из похода – пришли победителями, с добычей. Из взятого на поляках после первой сечи добра четверть, по общему боярскому решению, досталась новику Лисьину. Еще четверть – княжичу Федору Друцкому. Ну а уж остальное – между всеми прочими делили. Так что на телегах, поверх оставшихся припасов или щитов от несостоявшихся деревянных танков, лежали для всеобщего обозрения прочно увязанные кирасы, мечи, поножи и наручи, шлемы – все то, что потом под ударами кузнечного молота превратится в лемехи и косы, в ножи и петли. А коли железо хорошим окажется – то и в кольчуги, пищали, ерихонки. Для сабель и бердышей, само собой, хорошая сталь требовалась, булатная – такая, что слишком дорога даже для доспеха, от которого порой жизнь зависит. Еще от ляхов новику досталось полсотни седел, ремни, упряжь, меховые и полотняные плащи. Будет в чем холопам и дворне пощеголять в праздничные дни, в чем выехать в город или в гости в другую деревню. В одеждах дорогих, панских да княжеских. Да и то слово – не носить же боярам одежонку с чужого плеча?! А продать из того, что на поле боя полежало, далеко не все потом можно…
– Ты не поверишь, матушка, как дитя наше в сече отличилось, – после первых же объятий, не успев осушить корца со сбитнем, сообщил боярин хозяйке. – Чуть не един все войско поганое возле озера Горохового держал! Полдня отбивал схизматиков, пока ратники наши после первого напора ляхского в себя приходили!
Женщина отпустила мужа, опять привлекла к себе сына, крепко обняла. Никакого восторга и радости во взгляде ее не читалось. Исходил лишь страх.
– Славно повеселились, матушка, – пытаясь ее утешить, шепнул Андрей. – Не под юбкой же бабьей мужчине отсиживаться, когда враг на землю приходит? Смерд я – или боярин?
– Боярин, – тихо согласилась Ольга Юрьевна. – Боярин… Но ты еще и кровинушка моя… – Она отступила, провела ему ладонью по щеке, кивнула. – Да вы снимайте железо-то… В трапезной бабы стол накрывают, баня затоплена. Сейчас подкрепитесь маленько, да парок и поспеет.
Вслед за отцом новик вошел в дом, поднялся на второй этаж, принялся разоблачаться. Расстегнул пояс с оружием, повесил на специально вбитые в стену клинышки; впервые за много дней снял с плеч шелестящую байдану, что легла на сундук бесформенной кучей из толстых стальных колец размером с пятирублевую монету каждая, потом – жаркий войлочный поддоспешник, толстые юфтевые сапоги, смотал портянки. Вытряхнул из рукава кистень, покатал в ладони и кинул обратно под локоть – без грузика на руке он чувствовал себя как-то непривычно. Тут дверь распахнулась, и в светелку со стопкой чистого белья на руках вбежала негромко напевающая Варя.
«Ну да, разумеется, – поморщился Зверев. – И так она от меня подальше старается держаться, так надо ей и притащиться именно тогда, когда от меня воняет, как от роты старых козлов. Нет чтобы после бани зайти!»
– Ой, простите, Андрей Васильевич, – наконец-то заметила его Варя. – Я вот… Хозяйка белье поменять велела.
– Я вижу, – кивнул новик. – Не бойся, я раздеваться не собираюсь. После парилки в чистое переоденусь. Хотя ты к тому времени все равно занята будешь…
– Нет, не буду. – Почему-то покраснев, холопка откинула с постели покрывало. – Праздник ведь, вы с батюшкой Василием Ярославовичем вернулись. Стало быть, работ сегодня более не будет.
– Правда? – не поверил своим ушам Андрей. – Так, может… Может, погуляем вечерком у озера?
– Как скажете, Андрей Васильевич, – облизнула губы девушка. – Я тогда после трапезы вечерней у колодца подожду. Посижу до первой луны. Ладно так будет?
– Еще как, Варенька! – не смог сдержать радости от неожиданного согласия Зверев. – Тогда до вечера. А сейчас, извини, мне бежать нужно. Сегодня без меня отец точно пира не начнет.

* * *

Заранее о возвращении боярина с холопами в усадьбе не знали, а потому угощение было простым. Потчевали тем, что просто из погреба достать и на стол поставить можно: копченая рыба, тушеная свинина, грибы соленые, огурцы маринованные, капуста квашеная, моченые яблоки. Ну и, естественно, хмельной мед, рейнское вино, горячий сбитень. Подкрепившись, воины отправились в баню. Пару часов они парились, поливая раскаленные камни пивом и его же употребляя внутрь, надраиваясь щелоком, довольно покрикивая от охлестываний березовыми и можжевеловыми вениками, смывая пот и щелок водой. Потом, переодевшись в чистые рубахи и порты, воины вернулись к столу. Теперь к прежним яствам прибавились печеные половинки куриц, разного рода уха: и рыбная, и яблочная, и сливовая, – нежная буженина, залитая густым коричневым соусом убоина.
Андрей посидел с сотоварищами около часа, хорошо подкрепился, но выпил полный кубок только два раза: когда за боярина здравицу кричали и когда за него самого. «Нарезаться» до полусмерти перед первым свиданием ему никак не хотелось. Зато остальные воины имели возможность оторваться «по полной» и, похоже, уже не очень обращали внимания, кто еще за столом держится, а кто сполз «отдыхать». Посему Зверев, не прощаясь, поднялся, отступил назад за скамью, быстрым шагом обошел стол вдоль стены и вскоре очутился за дверью.
На крыльце оказалось куда прохладнее, нежели в трапезной, солнце уже клонилось к горизонту – если так можно было назвать неровную линию сосновых вершин в стороне тех стран, что служили темным силам, смерти, разрухе и разбою. Ну да, от Пятого Креста границу света на двести верст к закату русские уже сдвинули. Бог даст, и еще дальше, до самого моря отнесут.
Новик поежился, вернулся в свою светелку, достал из сундука и накинул на себя суконную епанчу, подбитую на вороте и на плечах мохнатым енотом, после чего вышел во двор, повернул направо, на стену, по ней дошагал до терема. Глянул на двор за конюшню. Там, у колодца, и вправду маячила одинокая фигурка. Пока все веселились и праздновали, она тут на ветру скучала.
– Пришла, – с улыбкой пробормотал довольный Андрей и подмигнул стоящему в дозоре над воротами холопу.
Новик быстро спустился вниз, выбежал за усадьбу, нарвал ромашек, васильков и колокольчиков, вернулся с этим букетом, прошел к колодцу и протянул Варваре:
– Привет.
– Ой, спасибо, Андрей Васильевич. – Она опять зарделась, прижала букетик к груди, поправила завязанный под подбородком платок. – Благодарствую за такое ко мне внимание.
– Это всего лишь цветы, – усмехнулся новик. – Так пойдем, погуляем?
Варя кивнула. Они вышли за ворота, спустились к озеру, к основанию водяного креста. От берега тут же поплыли несколько коричневых уток, а сзади, словно предупреждающе, низко звякнул церковный колокол – на Филаретовом храме, что между усадьбой и озером стоял.
– Никак, опять бесы балуют? – испуганно прижалась девушка к Андрею. – Может, назад вернемся?
– Какие бесы? День еще на дворе!
– Дык ведь, Андрей Васильевич, полнолуние вот-вот случится. Известно дело, на Сешковской горе в такую пору даже днем нечисть балует. Не дай Бог на глаза им попасться!
– Ты, никак, креста нательного не носишь? – поинтересовался Зверев.
– Как же не носить? Ношу! – Девушка торопливо полезла в вырез сарафана, вытянула за льняную ниточку маленький серебряный крестик. – Вот он, при мне!
– Так чего же тебе бояться? С крестом нечисть человека трогать боится, не подходит.
– Ну да, батюшка Феофан то же сказывает. А о прошлом годе, вестимо, у нас мужик деревенский, из Бутурлей, возле Козютина мха аккурат накануне полнолуния сено косил. Дык токмо он возок свой нагрузил, конь вдруг как молвит человеческим голосом: «Никуда ты отсель не стронешься», – да и замер. Никак его мужик с места двинуть не мог. И тянул, и толкал, и понукал, и вожжами бил, и уговаривал, и манил – встал конь, и никуда с места не шел. Вконец отчаялся его хозяин. А ночь уж спустилась, нежить болотная к телеге сбираться начала. Мужику страшно, ан коня с повозкой бросить жалко. Снял он одну оглоблю, да и стал вокруг ходить, помахивать. Как полезут, размыслил, так ужо оглоблей этой отбиваться станет, добро свое оборонять. Ну нежить, на это глядючи, спужалась да назад на болото, за реку ушла. Мужик смотрит – ан конь у него с места сошел и давай ржать от радости. Ровно человек живой – понял, что порча черная спала. Мужик запряг его и домой поехал. Токмо к рассвету, сказывали, вернулся. Индо поседел весь, когда во двор свой заехал. А все оттого, что на Козютином мху колдун древний, бессмертный живет. Лютобор по имени. Вот! И никакой крест того мужика не спас, хоть и крестился он, и креста не снимал.
– Как же не спас, коли он жив остался? – хмыкнул Зверев. – Сама же говоришь, жив вернулся. И колдовство это на него не подействовало, только на коня. Мерин-то, поди, некрещеный?
– Кто же лошадей крестит, Андрей Васильевич?
– Вот потому мерин один от колдовства и встал. – Андрей снял епанчу, кинул на траву. – Давай хоть здесь посидим, раз идти боишься. Ты понюхай, как травой и цветами тут пахнет. Рай просто кругом. А в усадьбе, куда ни прячься, ан аромат хлева все едино любой дух перебивает.
– Да, Андрей Васильевич, хорошо. – Варя оглянулась на усадьбу, потом уселась на край плаща, оставив обутые в низкие сапожки ноги на траве. – А крест от колдуна сильного, от порчи, от сглаза или лихоманки не спасает, это ты зря так надеешься. Вон сколько народу у нас от колдовства пропадает! Нечто от Лютобора бессмертного таким малым крестиком обережешься?
– А кто мне это рассказал, Варя, угадай? – опустился рядом с ней Зверев. – Лютобор и научил. Коли от бога христианского не отрекаешься и символ его на груди носишь, то и Бог тебя в беде не оставит.
– Значит, ты, Андрей Васильевич, и впрямь к колдуну на болото бегаешь? – испуганно перекрестилась девушка. – Почто же ты, батюшка-боярин, душу губишь?
– Зачем губить? – пожал плечами Зверев. – Лютобор говорит, богов на Руси много. Коли еще и для Христа требы честно исполнять, хуже не станет. Посему на молебен благодарственный, в честь завершения похода, я завтра пойду. И молиться стану.
– А к колдуну зачем бегать? Можно ведь и у святых помощи попросить.
– В деле, которое для меня важно, святые не помогут. С ними говорить трудно: не отвечают. А Лютобора спросить можно, посоветоваться. Он не жадный, знанием своим делится.
– Чем же колдун лесной с человеком простым поделиться может?
– Много чем, Варя, – пожал плечами новик. – Заговоры от стрел он знает, от меча, копья. От пут любых заговоры. Они и веревки, и замки любые отпирают. Оружие мое он заговорил, чтобы одного меня признавало, а другим в руки не давалось. Научил, как людей от пьянства, от болезней, от порчи, от бесплодия заговаривать, как привороты делать, красоту девицам навевать. Научил меня проходить сквозь стены, в чужие сны заглядывать, будущее и прошлое узнавать. Про зеркало Велеса никогда не слыхала?
– Чем же он плату за такую мудрость берет? Кровь твою пьет? Душу купил? – Девушка опять перекрестилась и даже чуть отодвинулась. Но не ушла. Женское любопытство, известное дело, сильнее любого страха.
– Ты все равно не поверишь, – отмахнулся Андрей. – Считай, что вообще без платы учит.
– Ну скажи, батюшка-боярин, чем? Право слово, никому не передам.
– Говорю же, ничем… – Зверев поднял голову к темнеющему небу: – Гляди, звезды уже зажигаются. И подмигивают, как кокетки. Красиво.
– Ну скажи, Андрей Васильевич, не мучай! А вдруг и я соглашусь? Тоже пойду к нему в ученицы, ведьмой настоящей стану. Буду бури вызывать, привороты творить, падеж на недругов насылать… Ой, прости, Господи, прости, Господи, прости, Господи… – Она спохватилась, что наболтала лишнего, и стала поспешно креститься.
– Тебя не возьмет.
– Почему?
– Платить нечем, – усмехнулся Андрей.
– Нечто у меня души нет? Али кровь не та?
– Да говорю же, Варя, не берет он платы ни душой, ни кровью. Смотри лучше, какие звезды, – откинулся он на спину. – Ты можешь себе представить, что вот так вот, сверху вниз, ничуть не меняясь, они уже миллионы лет на Землю смотрят. И еще миллионы смотреть будут. И что четыреста шестьдесят лет для них – все равно что для нас всего одно мгновение?
– Дык ведь мир всего семь тысяч лет назад сотворили, Андрей Васильевич.
– Ну да, конечно, – не стал спорить с общеизвестной здесь истиной Зверев. – И эти семь тысяч лет для них как раз, как один миг, промчались. Скажи, Варя, а как ты в усадьбу попала? Про Трощенка, отца твоего, я слышал, ан не видел ни разу.
– Нешто не видел, Андрей Васильевич? – повернулась к нему девушка. – Он же летом, в середине грозовика, мед на оброк привозит, и по осени, перед Покровом.
– А-а, так это он… – Говорить, что оказался в теле барчука только нынешней зимой, Андрей, естественно, не стал. – Как же ты сюда попала?
– Отец сказывал, порчу на нас соседи навели. Он ведь бортник, зажиточно завсегда жил. Цыганскую порчу сделали – на полный извод и разорение. И маму мою любил сильно, счастливы были вместе. Хорошо жили. Вот и сделали из зависти. У нас в едино лето и маму сухотка сожрала, и сестер двух моих тоже. Мы с братьями и отцом тоже много кашляли, но уцелели. Однако же еще и заморозок средь грозовика ударил, на полях все вымерзло, токмо репы маненько уцелело да моркови. А хуже всего – ульи все погибли. А мы сеяли-то мало, токмо так, для стола. И подворье было маленькое. Так получилось, на всю зиму с пустым погребом и амбаром остались.
– Так, небось, у соседей тоже все померзло… – осторожно намекнул Андрей.
– Померзло, – обхватила руками коленки девушка. – Да токмо, когда от десяти чатей две трети вымерзло, то остается на новый урожай надеяться да убыток считать. А когда от половины чати двух третей не стало, то до новой весны ужо жрать нечего получается. Отец ведь больше на мед, на бортничество надеялся. С того и докупал, чего не хватало. И хлеб покупал, и убоину, и сечку для кур. А тут разом без всего остались… Как папка понял, что не прокормить нас зимой будет, отвел меня к боярину. Заместо отступного, за оброк, за подъемные. Хотел вовсе уйти. Но Василий Ярославович уговорил как-то. Остался отец. Серебро взял, братьев моих в Луки Великие отправил, к родичам дальним, ремеслу учиться. Кожевенному делу. Мне тогда токмо девять годков сполнилось. В закупе пользы никакой. Вот в холопки и продали.
– Может, и не порча? Может, просто беда случилась?
– Порча это, Андрей Васильевич, порча. Я даже знаю, кто навел. Прасковья это, что вдова Ереминская. Как мы маялись, она все к нам захаживала. Глядела, как мучаемся. И на отпевании что-то свое бормотала.
– На чужого покойника некоторые заговоры читают, – вспомнил Зверев. – На избавление от пороков, на деньги, от суда неправедного.
– А ты порчу наводить умеешь, Андрей Васильевич? – вдруг встрепенулась девушка. – Тебя Лютобор учил?
– Ну учил кое-чему, – нехотя признал новик. – Как душу чужую выпить учил, чтобы силу получить. Как врага извести… Да только надо ли это, Варя? Колдун сказывал, любая порча троекратно пославшему возвернется. Поэтому самому наводить ее нельзя, разве только деваться совсем некуда. Надо так извернуться, чтобы другой кто-то этот грех на себя взял.
– Я возьму! – с готовностью согласилась Варвара.
– Зачем тебе? Если Прасковья порчу навела, то на нее она уже и вернулась. Пусть Бог ее карает, сама не марайся.
– Долго что-то Бог выжидает… – Она перекрестилась и, поскольку говорить сидя, через спину, было неудобно, прилегла на епанчу рядом: – А чем ты за учение платишь, Андрей Васильевич? Скажи, не мучай. Изведусь ведь. А то сама к Лютобору сбегаю и больше предложу!
– Не предложишь, – улыбнулся Зверев. – Должок у него передо мной, потому и учит волхв старый. Помнишь, зимой он меня от разговора баечникова исцелял? Так вот кое-что неправильно он сделал. И очень сильно неправильно. За то учением своим и отдаривается.
– И ты теперь таким же могучим колдуном, как он, станешь?
– А чего в нем сильного, Варя? Обычные люди да вера греческая его с родного места в лес глухой загнала, и ничем он воспротивиться не смог. А парня приворожить, глаза отвести, скотину больную вылечить – разве это сила? Так, баловство мелкое. Приработок, чтобы от голода не пухнуть. Что пользы в заговоре от меча, коли сам на поединок с мечом не ходишь? А как раз меча у старика и нет.
– А он может сделать меня красивой, как Василиса Прекрасная? Такой же черноглазой, толстой, статной, румяной?
– Тебя? – Андрей повернулся набок, протянул руку, провел пальцем ей по щеке, потом сунул руку под платок, отчего тот стыдливо сполз назад, на длинную косу. Пригладил девушке волосы: – Тебе не нужно, Варя. Ты и так очень красивая.
– Какая же я красивая? – не поверила она. – У меня нос маленький и задранный. И губы совсем тощие.
– Очень… соблазнительные… губы…
Новик решился, качнулся к ней и дотронулся ее губ своими. Девушка не отшатнулась, и он поцеловал ее снова, на этот раз крепко, впившись в губы со всей страстью, которая бывает у мужчины в неполные шестнадцать лет. Варя откинулась назад, положила ему руку на спину, не только не противясь, но и прижимая паренька к себе. Ее губы были мягкими, горячими и – сладкими. Сладкими, как курага, как халва, как мед, что ее отец каждый год возил в усадьбу с глухой лесной пасеки. Наконец оторвавшись, Андрей снова провел ладонью по ее волосам, вглядываясь в голубые глаза, и повторил:
– Ты самая красивая из всех, кого я встречал на свете. У тебя самые прекрасные брови, самый очаровательный носик, самые алые щеки и самые каштановые волосы. Ты…
– Ты блуд чинишь бесчестный, охальник?! Да как ты смеешь на берегу священного озера, перед Божьим храмом прелюбодействовать бесстыдно, раб Божий?!
Андрей быстро поднял голову и увидел над собой черноризника с откинутым капюшоном и большущим крестом на груди.
– Вот черт! – вырвалось у него. – Как не вовремя!
– Да как ты смеешь нечистого поминать здесь, не земле, благословенной самим апостолом?! За такие слова длань Господня твой язык вырвать должна немедля и к муравейнику на месяц в наказание прибить!
Варя уже вскочила, заметалась из стороны в сторону, кинулась бежать к усадьбе. Зверев поднялся медленнее, подхватил плащ, встряхнул, закинул за плечи, застегнул крючок на шее.
– Негоже без благословения Божьего, без молитвы и благословения родительского баловство подобное чинить! Да еще прилюдно, в чистом поле, пред взорами Божьими и чело…
– Заткнулся бы ты, отче, да чесал отсюда не торопясь, – не выдержал Андрей. – Не со смердом треплешься, с родовитым боярином, хозяином земель здешних. Чем лясы точить, на гору Сешковскую бы сходил, там сейчас как раз нечисть гуляет. Мало того, что приперся не вовремя, так еще уму учить пытаешься.
– Да ты… – задохнулся монах. – Да как ты смеешь?!
– А про поле помолчал бы лучше, коли не знаешь, не позорился бы пред людьми. От семени, на пашне пролитого, хлеба вдвое гуще растут. Да и от бесплодия земля лечит.
– Молитва лечит, охальник! – вскинул руки к небу монах. – Молитва, не знахарства языческие! Гнев, гнев Господний на тебя за мысли и слова сии призываю.
– Гора там, – указал пальцем на проклятое место новик. – Полнолуние скоро, нежить голодная бегает. Шел бы туда, отче, им про Господа рассказал. А мне ты уже надоел…
Он похлопал монаха по плечу и вошел к воротам усадьбы, всей спиной чувствуя ненависть и недоумение святого отца. Здесь, в православной земле, он к такому обращению явно не привык. Даже Зверев, выросший в атеистическом времени, уже давно проникся здешним почитанием веры, церкви и ее служителей, но… Но подобное явление монаха в самый неподходящий момент способно вывести из себя кого угодно. Он, что, не мог стороной парочку у озера обойти?
Варвара приплясывала у запертых ворот, не зная, что делать. Кричи, не кричи – до утра не откроют. Еще боярину, может, и открыли бы, – но не холопке. Мало ли кто под покровом ночи к чужому дому подкрадывается? Увидев новика, она отвернула лицо, прикрыв его сдернутым вперед краем платка. Ровно и не лежали они всего минуту назад бок-о-бок и не радовались поцелую. Наваждение ушло.
– Чертов монах, – тихо буркнул себе под нос Андрей и наложил руки на ворота, вспоминая, где именно деревяшка лежит на крюках. Лютобор обещал, что заклятие отпирает любые запоры. Как – только далеким предкам ведомо, что магию сию создавали.
Новик закрыл глаза, сложив руки на двери, крест-накрест, ладонями вперед, сосредоточился, мысленно сливаясь руками с запором, и еле слышно, только для себя и ворот, заговорил:
– Встану утром рано, опущусь утром низко, подниму пояс железный, надену шапку медну, надену сапоги булатны. Поклонюсь на север, поклонюсь на юг, поклонюсь на запад да пойду на восток. Пойду в сапогах булатных, в поясе железном, в шапке медной. Пройду тропой мышиной, пройду трактом широким, пройду тропинкой извильной. Пройду сквозь гору высоку, пройду сквозь лес черный, пройду сквозь море глубоко… И тебе, воротина, меня не остановить! – Зверев резко развел положенные на ворота руки и тут же услышал по ту сторону приглушенный стук.
– Кто там бродит? – окликнули со стены.
Андрей, промолчав, потянул воротину на себя, кивнул девушке, чтобы проскочила в открывшуюся щель, сам скользнул следом, закрыл проход, поднял и вернул на место запор. Прошел к внутренним воротам, точно так же открыл и их.
– Да кто там гуляет?! – опять насторожился на звук караульный.
– Да я это, я, – громко зевнул новик. – Я, Андрей. Не спится что-то…
– Не спится – это странно, – хмыкнул сверху холоп. – Обычно после пира не встается.
– Это у кого как, – отозвался второй дозорный. – Иной раз и вправду ходишь, ходишь, а сна нет и нет. А потом не встать никак. И не хочется.
Зверев тихо ушел в темноту двора. Варвары нигде видно не было. Судя по всему, первое свидание окончилось. И непонятно, плохим оно оказалось или удачным. С одной стороны, монах настроение испоганил напрочь. С другой – на губах все еще оставался медовый вкус первого поцелуя. С этим приятным ощущением новик и отправился спать.

Как обычно после праздника, поутру в усадьбе было довольно тихо. Не дожидаясь, пока кто-нибудь придет его будить, Андрей поднялся, не спеша оделся. Раньше примерно в это время Варя приходила, чтобы навести в светелке порядок, прибрать постель. Но сегодня она не торопилась.
– А может, и вовсе решила с кем-нибудь местом поменяться, – сказал он сам себе.
Зверев раскрыл сундук, что стоял под окном, и достал добротную дедовскую кольчугу. Она была чуть не втрое тяжелее байданы – но зато после нее в новой броне чувствуешь себя легким, словно воздушный шарик. Лучше пораньше устать на тренировке, чем первым вымотаться в бою. Дальше все, как всегда – кистень в рукав, саблю на пояс, бердыш за спину.
Новик спустился вниз. Проходя мимо колодца, хлопнул по плечу опухшего от пива конюха, который устало черпал в корыто воду:
– Коня мне оседлай, сейчас вернусь.
Взяв у сарая десяток поленьев, он вышел за ворота, расставил их там, поместив некоторые одно на другое, на макушке сложил шишки – излюбленную свою мишень. И началось его обычное мирное утро. Сперва кистенем по шишкам – спереди, сзади, с разворотом, слева, справа, верхние, нижние. Наупражняв руку кистенем, Андрей взялся за бердыш, потом за саблю, напоследок немного поиграл ножами. Битва – это не спортивное соревнование, никто в сече твоего разряда и классности спрашивать не станет, с равным противником не сведет. Война всем по умолчанию высшее мастерство присваивает. Не дотягиваешь – враз получишь удаление до новой реинкарнации. Потому-то и не жалел Зверев своего утра на полноценную физзарядку, и только часа через два он обычно возвращался в усадьбу, к завтраку.
Увы, в доме по-прежнему царил мертвый сезон. Новик сбегал к себе, переоделся. Затем заглянул в трапезную. Здесь еще посапывали довольные собой победители – кто на скамьях, кто на полу, кто и носом в стол, крепко сжимая опустевший кубок. Хозяин с боярыней сюда, видно, еще не заглядывали. Андрей наскоро перекусил двумя пряженцами с вязигой, запил холодным и ядреным от хрена квасом, сбежал во двор, прямо с крыльца снова запрыгнул в седло и вылетел за ворота. Чуть придержав коня, оглянулся:
– Эй, кто там в страже сегодня? Батюшке передайте, на охоту я поскакал. Может, повезет, косого кистенем собью!
Не дожидаясь ответа, он пнул пятками коня и послал его знакомой тропой в сторону Козютина мха. Пару верст до Большого Удрая, вброд через реку, потом тропой через колышущуюся под копытами вязь до зарослей ежевики, после влево через просвет в кустарнике, а там уж совсем недалеко и до заросшего дубами пологого холма.
Перед входом в пещеру стояла оседланная лошадка, а потому новик повернул влево, объехал густой малинник и привязал коня там, подальше от посторонних глаз. Сам же вернулся и осторожно вошел в пещеру, прислушиваясь к глухим от многократного отражения голосам.
– Гляди, милая, коли напраслину на нее наводишь, то на тебе весь грех останется, тебе пред богами отвечать придется, тебя невинная душа на Калиновом мосту встретит… – торжественно вещал Лютобор.
– Она, она, разлучница проклятая, – ответил волхву плаксивый бабий голосок. – Точно знаю, на кровь она мужа моего приворожила. Воду ему в поле носила, змея подколодная, тогда приворот и навела. Вроде как заботилась, а сама все в амбар наш заглядывала да в овин бросала что-то.
– Коли так, милая, вот что я тебе скажу. Ступай, проследи за разлучницей. Увидишь, где она на землю встанет – ты след-то тот опосля собери да мне принеси. Я ужо через след этот бабу и высушу. Но твоим словом высушу, тебе ответ держать придется!
– Сделаю, отец родной, все сделаю…
Андрей понял, что посетительница сейчас откланяется, а потому вышел, спрятался за густым зеленым кустарником и, лишь когда услышал удаляющийся стук копыт, снова ступил в пещеру.
– Здрав будь, мудрый волхв Лютобор, да сохранится в веках твое имя! – торжественно поздоровался Зверев, спускаясь по выкопанным вдоль стены ступенькам. – Разве не грешно так поступать? Как я понял, ты через след некую невинную душу извести собрался?
– Опять бабы дурные мужика не поделили. – Старик одернул опоясанную кушаком, новенькую полотняную рубаху с вышитым воротом. – Не изведешь – так детей малых сиротами при живом отце оставишь. А что хуже? Рази угадаешь.
– Ты, смотрю, в обновке, Лютобор? Никак, очередной боярыне смог приворот на князя знатного сотворить?
– За что меня одежей отдарили, ты дома узнаешь, – погладил морщинистое, «босое» лицо старик. – А по тебе, я за сто лет и рубахи новой надеть не могу?
– Только скажи, и я притащу тебе десять меховых плащей, мудрый Лютобор, – предложил Зверев.
– Скажи, скажи… Сам догадываться должен! – недовольно отмахнулся колдун.
– Я о другом подумал, мудрый волхв, – показал хозяину кожаный бурдючок Андрей. – Ни разу тебя не спрашивал, ты вино пьешь или нет?
– И другие не спрашивают… Ладно, кружки вон, на полке возьми… – смягчился старик. – Ну да ты знаешь.
– Давай за победу выпьем, учитель. За успехи! Ты не поверишь, но я все, чего хотел для России, все сделал. За один поход. Огнестрельное оружие сделал, испытал, и оно всем понравилось. Теперь, думаю, их все изготавливать начнут. Бердыши, про которые я в колдовском мире в прошлый раз узнал, тоже отковал несколько штук – и тоже всем в походе понравились, все такие же делать станут. С танками чуть промахнулся, но зато у нас такая отличная штука, как гуляй-город, получилась. И тоже всем понравилась – и князьям, и воеводам, и холопам простым. Тоже, думаю, теперь все изготавливать и применять начнут. Так что, теперь можно и возвращаться… – Новик сел к столу и наполнил красным вином глиняные кружки. – Как говорится, я сделал все, что мог. Мавр сделал свое дело, мавр может уйти. До нового полнолуния всего два дня.
– Уверен ли ты, отрок, что место, куда ты уйти так желаешь, на самом деле имеется? Уж не сказочно ли оно? Опять ведь тебя назад, сюда возвернет.
– Уверен, мудрый волхв, уверен. Я ведь тебе еще с месяц назад рассказал, как не дал великого князя Ивана Четвертого убить, как наемников разогнал, а его мы с побратимами в Москву в целости доставили? Его там теперь боярин Кошкин бережет, близко никакого ворога не подпустит. Так что переворота не случится. Иван Грозный сохранит свой трон, история вернулась в правильную колею, никакого разгрома и уничтожения России не случится – а значит, и мой дом в будущем на месте.
– Сладкие ты речи ведешь, отрок, сердцу моему приятные, – тяжко вздохнул старик. – Но кабы все и всегда так, как нам хочется, получалось… Да, видел я в зеркале Велесовом, встал ты на пути смерти великокняжеской, остановил врага злобного, тайного, сохранил власть к длани правителя законного, от рода Хорса поставленного. Но не единым днем все меняется. Помнишь, о чем сказывал я тебе во время первого нашего разговора?
– Помню, – кивнул Андрей и принялся загибать пальцы: – Во-первых, этой весной вместо убитого Ивана Четвертого в Великие князья сядет Владимир Старицкий. За помощь в перевороте он даст вольную Пскову и Новгороду, и те переметнутся к Литовскому княжеству. Или, точнее, к Польше. Там уже сейчас Сигизмунд королем обеих стран числится. Во-вторых, Османская империя покорит всю Европу. В-третьих, в Польшу турецкий султан посадит своим правителем какую-то нежить, вампира или оборотня. В-четвертых, где-то в годах семидесятых по указу султана тот вампир и казанский хан одновременно нападут на Россию с разных сторон, а сам он станет наступать с юга. В-пятых, от России останутся только Архангельская область и Карелия, а все остальное раздраконят захватчики. В-шестых, вампир будет уничтожен, Польша сдастся туркам, и весь мир станет одной большой Османской империей. То есть вру немного. Цивилизованные страны уцелеют. Ну Китай там, Индия. Но все остальное достанется туркам. Все, пальцы кончились.
– Можешь разгибать персты обратно, дитя, – присел к столу волхв. – Так что же ты сделал? Ты спас правителя, великого князя, не допустив к столу московскому чужака. Чужака не по крови, но по мысли и воспитанию. Однако же раскрыт ли заговор? Истреблены ли предатели? Коли нет, то они повторят свое покушение, и, может статься, в этот раз оно окажется более удачным. Ты спас Ивана – но что изменится при этом для отделенной от всей честной Руси части русского народа, коя населяет Великое Княжество Литовское? Они попадут под иго иноземное, польское, лишатся своего языка и разума, утратят корни свои и стержень русский. Ты спас великого князя – но разве от этого сгинет империя Османская, разве исчезнет ее султан со своими замыслами? Разве это заставит Казанское ханство отступиться от своих планов? Неужели ты думаешь, что передача московской власти от одного мальчика к другому сможет изменить судьбы мира.
– Уверен, – кивнул Андрей. – От одного-единственного человека подчас зависит очень и очень многое. Не появись в Пруссии Бисмарк, в нашем мире не было бы Германии. Не появись в России Сталин, нашу страну сожрали бы или Антанта, или Гитлер, не появись Путин – ее порвали бы америкосы. Не начни Наполеон войну с Россией – вся Европа навсегда сделалась бы Францией. Не решись Гитлер напасть на Советский Союз – Третий Рейх завоевал бы остальную половину мира. Да что там правители – одна-единственная бомба, упавшая в сорок втором году в битве за Мидуэй на японский авианосец «Кага», решила исход всей войны на Тихом океане. Нужно только оказаться в нужное время в нужном месте. Я сохранил русский трон за Иваном Грозным. А уж он-то не даст стране погибнуть. Не за то свое имя получил!
– Еще не получил, отрок, – покачал головой колдун. – И получит ли? Слышал я, дед его, Иван Васильевич, прозвище это носил. Уж не путаешь ли ты князей великих? Для твоей памяти лет-то от сих дней, ой, как много прошло.
– А зеркало, зеркало твое что говорит?
– Зеркало Велеса – оно не птица, чтобы весь мир с высоты обозревать, – покачал головой волхв. – Оно тебе то место и тот час показывает, про который ты его спрашиваешь. Али судьбу человека кажет, чье сало в свечу добавлено. За тем, как Русь моя через тридцать лет с земли сгинет, я не один век доглядывал, посему и знаю все в подробности. А что теперь станется, при новом князе, уж не ведаю. Иные битвы из зеркала сгинули, новые я еще не нашел. Полста дней всего прошло, как ты дланью своей мироздание подкрутил – ан уже половина событий со своих мест попропадало.
– Вот видишь, Лютобор, – довольно усмехнулся новик. – Значит, и один человек что-то изменить может?
– Что-то – может, – согласно кивнул колдун, поднял кружку, сделал несколько глотков и продолжил: – Но много ли он изменит? Можно поставить на пути ручейка ладонь, и тогда за рукой появится сухое место. Но остановит ли ладонь поток? Нет, он отечет руку стороной и покатится дальше по своему руслу. Можно насыпать плотину. Но и тогда поток не остановится. Он лишь задержится, пока воды не хватит, чтобы она перехлестнула через край. Ты можешь прокопать новое русло, можешь сделать его длинным, запутанным. Но рано или поздно твои силы иссякнут, и поток, который стремился на юг, покинув рукотворное ложе, все равно повернет к югу и вольется в то море, к которому нес свои воды изначально. Что бы ты ни делал, как бы ни старался – предначертанного не изменить. Коли княжича Ивана не смогли истребить этой весной – кто помешает предателям сделать это в следующем году или через год? Коли три державы с трех сторон накинутся на Россию – кто остановит их, пусть на столе Московском и останется законный наследник? Пройдет три десятка лет, и Руси, моей Руси, больше не станет. Утонет она в крови, стерта будет с лица земли, и имени ее не останется.
– Зачем ты говоришь это, Лютобор? – стукнул кружкой о стол Зверев. – Для чего? Хочешь сказать, зря я со схизматиками наемными бился, зря царевича спасал?
– Нет, не зря, чадо мое, – вздохнул волхв и снова пригубил вина. – Доброе дело никогда не бывает ненужным. Из малых добрых дел великие свершения складываются. А сказать я хочу о том, что будущего твоего… того, о котором ты с такой гордостью сказывал, – нету. Смотрел я в зеркало Велесово на четыреста семьдесят лет тому вперед. Нет там ни домов белокаменных, ни дорог гладких и твердых, ни света чудесного. И языка русского там нет.
– Этого не может быть!
– А вино вкусное, Андрей. Ой, какое вкусное. Давно уж напитком сим не баловался. Мужики порой догадаются меда хмельного принесть, а уж вина и вовсе на столе моем не бывало.
– Этого не может быть! – громче повторил новик.
– Ты странный человек, чадо мое, – спокойно приподнял брови старик. – Порою разумен на удивление, о мудростях сказываешь, о каковых я и не слыхивал. А порой упрям и глуп, точно юный козленок. Ты же, Андрей, уж не раз чародейство зеркала Велеса в делах своих повседневных использовал. Из него и о набеге польском узнал, и о себе, и о покушении на великого князя. И ни разу оно тебе не солгало. Почему же упрямишься, правды признать не хочешь, коли о годах и селении твоем речь заходит? Ну нет, нет там никаких каменных городов!
– Тогда откуда я взялся?!
– Вестимо, из рабов сарацинских, – пожал плечами колдун. – Али из иных мест заклятие тебя вытянуло.
– Этого не может быть!
– Как знаешь, отрок, – вздохнул Лютобор. – Я от своего слова отказываться не намерен. Послезавтра ночью полнолуние случится. Посему, коли придешь послезавтра ввечеру на алтарь рухнувшего храма, на Сешковскую гору, я вновь проведу обряд возвращения тебя в родные места. Туда, откуда ты пришел. А теперь ответь мне: как спасти человека от порчи, коли ее через плоть наводят? Через волос, кровь, пот его?
– На воск можно отлить или через солнечную дугу отговорить, – налил еще по кружке вина Андрей.
– Нет, чадо, – покачал головой колдун. – Так ты от сглаза, от порчи на расстоянии спастись можешь. А коли через плоть чародей действует – он на жертву напрямую, мимо любых защитных заговоров выходит… Ох, хорошее вино, доброе. Порадовал старика.
– Найти надо чародея и грохнуть. Саблей по шее.
– Это заклятие креп… крепким выйдет, – чуть не подавившись, довольно закудахтал старик. – Однако же коли не найти врага, то действовать иначе, хитрее можно. Тут понадобятся три волоса от трех невинных детей…

* * *

Ночью было довольно прохладно, поэтому поверх рубахи Зверев надел войлочный поддоспешник, а уж на него – шитую серебром ферязь, опушенную у ворота и на обшлагах бобровым мехом. Разумеется, в рукав он сунул кистень, на пояс, рядом с ножом, ложкой и косарем, повесил саблю. Спустился наружу, как и в прошлый раз, справа через частокол. Но теперь он сложил веревку вдвое и, встав на траву, просто потянул один из концов, и веревка благополучно соскользнула вниз.
На Сешковской горе бродили какие-то белые и желтые огоньки, похожие на громадных светлячков или глаза циклопов – парами огоньки не перемещались. В голове сразу всплыли все те страшные рассказки, которые он успел услышать про злобную нечисть, что обитала на месте рухнувшего храма злых духов. По спине побежали мурашки, однако новик встряхнулся и решительно пошел туда. В конце концов, он и сам теперь почти что колдун. Добрая сабля и заговорное слово – чего можно опасаться с таким оружием?
В этот раз озеро пришлось обходить, поэтому путь занял не десять минут, а все двадцать. Еще и ноги путались в высокой сочной траве, и комары постоянно кусались, словно летали над простым смертным, а не над человеком, что сейчас промчится сквозь толщу веков.
Над древним алтарем – большим камнем с плоской верхушкой – огоньков вилось особенно много, причем они без страха смешивались с искорками пламени, взмывающими к небесам. Похоже, Лютобор развел костер за алтарем, чтобы его не было видно из усадьбы – но подобрать дрова, не дающие искр, не догадался. Хотя… Кто станет вглядываться в огоньки над проклятой горой? Их тут и без костра в избытке.
– Вечер добрый, мудрый волхв.
– И тебе всего хорошего, чадо, – ответил из темноты колдун. – Не передумал?
– Нет, конечно. Домой-то хочется.
– Тогда забирайся. Куда, ты уже знаешь. Глаза не забудь закрыть. А то можешь попасть в священный огонь, ослепнешь.
– Я помню, Лютобор. – Зверев вскарабкался на камень, сдвинул ножны сабли назад, уселся, поджав под себя ноги. – Я готов, волхв.
– Тогда прощай, чадо…
Колдун метнул в огонь что-то трескучее, рассыпавшееся мелкими огненными искрами, начал негромко напевать. И опять, как в прошлый раз, Зверев ощутил, что проваливается в жаркую, ослепительную бездну… Минутой спустя он привычно поймал ногами опору, чуть присел, гася инерцию, секунду выждал, ощущая сквозь веки яркий свет, а потом открыл глаза…
Он стоял под деревьями на песчаной дорожке, справа и слева тянулся ровно стриженный газон, а за ним виднелась асфальтированная дорога. Справа – широкая, по ней постоянно проносились машины. Кроме иномарок, Зверев сразу узнал несколько «Волг», «зубил», пару «десяток». Слева дорога была узкая, и на ней царили покой и тишина, только несколько припаркованных автомобилей показывали, что движение там тоже разрешено. Дальше возвышались кирпичные пятиэтажки сталинской постройки. В просветах между домами зеленели огромные великовозрастные тополя.
– Дома… – неуверенно пробормотал Андрей. – Неужели я дома? Дома!!!
На дороге справа неожиданно громко завизжали тормоза, коротко вякнула сирена. Новик увидел, как из милицейского «жигуленка» выходят двое мужиков в подзабытой серой форме: в брюках и кителе.
– Эй, парень, иди-ка сюда. Документы у тебя есть?
Прямо по газону они подошли к Андрею, с интересом разглядывая его костюм.
– Очередной ролевик, что ли? Или с клуба исторического? Чего ты тут за маскарад устроил?
Зверев молчал, лихорадочно пытаясь придумать правдоподобный ответ. О таком развитии событий он как-то заранее не подумал.
– Ножик покажи, – ткнул пальцем в сабельную рукоять один из ментов.
– Только осторожнее, она острая и заговоренная, – потянул клинок из ножен Андрей.
– И помедленнее. – В руках у второго стража порядка оказался пистолет.
Новик достал оружие, передал его первому милиционеру рукоятью вперед. Тот попытался согнуть клинок, покачал им, осторожно потрогал лезвие и тут же ругнулся – на подушечке большого пальца выступила кровь.
– Молодец, мальчик, – покачал головой второй мент. – Считай, на четыре года ты уже нагулял. За ношение холодного оружия. Только давай без глупостей. По малолетке условным сроком отделаешься. Начнешь чудить – загремишь по-настоящему. Давай, расстегивай ремень и бросай его со всем барахлом на землю. Ну, снимай!
– Вот черт! – вслух выругался Зверев. – Домой, называется, приехал.
– Вот именно, что черт. Не хрен в шутовских нарядах и с мечами по улицам шастать. В КПЗ недельку посидишь – на будущее умнее будешь. Ты бы еще с пулеметом гулять пошел.
Разумеется, эту парочку новик мог убить в одно мгновение. Тем более что затвора милиционер, как он слышал, не передергивал. Но в машине сидели еще двое противников, которые наверняка начнут стрелять. Да и не виноваты менты, что они порядок на улицах охраняют и что с оружием ходить по улицам почему-то запрещено. Рабские законы. Всегда и везде обладать оружием запрещали только рабам. Свободный человек должен иметь возможность защитить себя или свою страну.
– Рабские законы, – вслух повторил Андрей.
– Снимай, а то еще и сопротивление в протокол впишу.
Новик поморщился, расстегнул пряжку и позволил поясу с оружием упасть на землю.
– Руки подними.
Зверев согнул руки в локтях, зажимая грузик кистеня в месте сгиба, заложил ладони за голову.
– Больше никаких сюрпризов нет? – Мент, убрав пистолет, наскоро похлопал его по бокам, по спине, животу, присел, шлепая ладонями по широким штанинам шаровар.
– У меня даже карманов нет, – фыркнул Андрей. – Осторожней, щекотно!
– Ладно, пошли в машину, – подтолкнули его к «жигуленку».
Сбоку опять раздалась ругань: второй милиционер начал убирать саблю в ножны и снова порезался. Заговор Лютобора продолжал действовать.
На заднем сиденье маленькой машинки Зверева зажали с боков задержавшие его стражи порядка, «жигуленок» взвыл сиреной, развернулся, помчался назад по проспекту, потом свернул в какую-то улочку, еще одну. Места были незнакомые, и Андрей старательно крутил головой, пытаясь разглядеть таблички с названием улиц. Как назло, все они находились или слишком далеко, или заслонялись ветками деревьев.
– Мужики, а что это за город?
Менты дружно захохотали:
– Сообразительный мальчик. Не успели повязать, а он уже «дурку» запускать начинает.
Зверев откинулся на спинку и больше никаких вопросов не задавал.
Отделение милиции располагалось на первом этаже двухэтажного кирпичного дома, особняком стоявшего среди уже порядком обжитых «хрущевок». Судя по пышным яблоням под окнами, строилось и заселялось все это еще лет двадцать назад, если не раньше. Машина остановилась под крыльцом, служивые вытащили Андрея из машины, отвели наверх, за пластиковый щит с большими красными буквами и маленьким окошечком для переговоров с просителями.
– Гляньте, товарищ капитан, как золотая молодежь ныне гуляет. – Мент, что задерживал новика, шумно кинул на стол его оружие. – Он, кстати, уже «дурку» гнать начал, так что можно пока протокола не составлять. Пусть в «обезьяннике» посидит, пока родители с адвокатом не примчатся.
– Почему это «золотая молодежь»? – не понял Зверев.
– Ты на лапы свои посмотри. Все в «гайках».
Колец у Андрея было всего два, причем одно – боевое, с канавкой для тетивы. Ну и серебряный браслет – тетиву отбивать. И он, естественно, настолько привык к ним, что давно не замечал.
– Снимай свои побрякушки. – Капитан с повязкой «Дежурный» на рукаве отодвинул пояс с саблей, открыл ящик стола, достал и положил на закрывающее столешницу стекло тонкий бланк. – Будем протокол изъятия составлять. Значит, два ножа простых, один нож большой изогнутый, один ремень…
– Неправильно, – не выдержал Зверев. – Один пояс боевой, одна сабля булатная, суздальская, шестнадцатого века с эмалевой филигранью по золоту. Один косарь простой, боевой, один нож обеденный в серебряном окладе, одна ложка столовая, серебряная, с двумя рубинами на рукояти.
Дежурный остановился, глянул на задержанного, потом придвинул оружие к себе, потянул саблю из ножен. Тронул пальцем клинок – естественно, тут же порезался и недовольно пихнул его обратно:
– А хрен его знает, серебро это или алюминий обычный! Железо как железо. Может, ты его сам из рессоры выточил? Снимай побрякушки! И два кольца из желтого металла. Латунные или медные, ясно. И права тут мне не качай. Конфискат все равно в переплавку пойдет, пусть хоть из дерева ты его выточил. Фамилия! Адрес! Дата рождения! Ты хоть понимаешь, что тебе четыре года за ношение оружия светит, говнюк?
Из находившихся в комнате пяти сотрудников один поднялся, подступил к столу, взял в руки пояс, но обнажать клинки не стал, только осмотрел ножны и рукоять, осторожно опустил обратно, выразительно глянул на другого. Тот тоже поднялся, и они вместе вышли из помещения. Новику это почему-то не понравилось – появилось под желудком какое-то нехорошее чувство. Мент, который его задерживал, поморщился, пожал плечами и тоже удалился. Новик механически отвечал на вопросы, оглядывая просторную комнату. Стол с парой телефонов, фанерные скамьи вдоль стен, большой сейф в углу, чуть дальше – забранная решеткой дверь, за которой стояли в открытой стойке автоматы, лежали рожки и подсумки. Одна дверь – в ведущий на улицу коридор, вторая – в другой коридор, внутренний, расположенный вдоль дома.
– Ладно, – кивнул капитан. – Проверим, что ты тут натрепал, потом дальше поговорим. Стас, сунь его в обезьянник.
Дородный мент, ростом в полтора Зверева, поднялся, медленно работая нижней челюстью, молча прихватил новика за шкирятник и выволок в коридор. Там остановился перед одной из железных дверей, достал из кармана ключ, отпер замок, распахнул створку и швырнул задержанного в комнатушку. Послышался громкий щелчок замка, удаляющиеся шаги.
– Вот козел… – Андрей встал, отряхнулся, окинул взглядом камеру.
Половину помещения занимал топчан из покрытой лаком вагонки, тянущийся от стены до стены, в углу стояла эмалированная раковина и темнела дыра в полу с характерными ребристыми поверхностями для ног по сторонам. Кроме него, тут уже куковали пять человек. Трое, совершенно бродяжного вида, лежали ближе к одной стене, двое других – один в костюме, другой в клетчатом свитере и джинсах – играли на другом краю в фантики.
– Хмырь, у тебя курево есть? – не поворачивая головы, спросил тот, что в свитере.
– Нету. – Новик подошел к двери, прислушался к тому, что происходило снаружи.
– Ты на него глянь, Кеша, – хлопнул товарища по колену тот, что в костюме. – Цирк с доставкой на дом.
За дверью послышался выкрик, злобная ругань. Похоже, за заговоренный клинок схватился кто-то еще.
– Откуда ты такой блестящий? – повернул его за плечо к себе клетчатый.
– Отстань, – отмахнулся Зверев.
– Ты как с приличными людьми разговариваешь, малец? – На этот раз мужчина развернул его к себе более решительно. – Тебя же вежливо спросили: откуда ты взялся?
– Откуда, откуда… Посадили!
Новик попытался снять его руку с плеча, но клетчатый только сильнее прижал его к двери:
– Тебя не учили, как нужно разговаривать со взрослыми, мальчик? Нужно ответить: «Прости, дяденька, за беспокойство. Виноват, буду рад искупить вину любым способом, как прикажешь». Понял?
– Это ты, что ли, смерд вонючий, мне приказывать станешь? – искренне изумился новик.
– Мальчик румян и симпатичен, но явно невоспитан, – укоризненно покачал головой клетчатый.
– Руку убери, – столкнул Андрей лапу мужчины с плеча.
– Очень невоспитан, – усмехнулся клетчатый и снова вскинул руку. Но на этот раз между средним и указательным пальцем блеснуло лезвие. – А невоспитанных нужно учить. Ты жилеточку-то свою сыми. Нехорошо детям в мехах щеголять, когда рядом приличные люди мерзнут.
– Это что, бритва? – скосил глаз на лезвие Зверев.
– Она самая, мой мальчик.
– Так ты ее убери…
Новик осторожно, указательным пальцем левой руки уперся в его запястье, а правой снизу вверх хорошенько ударил в челюсть. Силы у него за последние месяцы прибавилось – клетчатый подлетел от удара почти на локоть и рухнул на каменный пол уже плашмя, раскинув руки. Андрей прыгнул левой ногой ему на пальцы руки, правую поставил на горло и перенес на нее свой вес. Мужчина захрипел, принялся стучать ему кулаком по колену, лупить ногами в пол.
– Что ты делаешь?! – Приятель клетчатого спрыгнул с топчана, кинулся на помощь.
Зверев отступил, выставил кулаки. Его противник поднырнул, провел стремительную серию быстрых ударов ему в солнечное сплетение, в живот, в область сердца. Удары были очень умелые, сильные – Андрей почувствовал их даже через поддоспешник. Он ударил ловкого врага слева чуть ниже уха. Тот отлетел к стене, врезался в нее головой, выпрямился, но от нового удара бухнулся в стену затылком и сполз на пол. Первый мужик тем временем, хрипло дыша, успел перевернуться на четвереньки. Или, точнее – на «третереньки»: на руку со сломанными пальцами клетчатый старался не опираться. Новик перевернул его ударом ноги и опять наступил на горло.
– Ты чего делаешь, парень? – хрипло поинтересовался один из бродяг. – Ты же его убьешь.
– А чего делать, – пожал плечами Зверев. – Я не убью – так он меня ночью зарежет.
– До ночи еще далеко. Или их выпустят, или тебя. Чего понапрасну грех на душу брать? Коли останетесь, так вечером, перед сном и задавишь.
– Ну не знаю… – Андрей почесал в затылке и отступил. – Ладно, до вечера подождем.
Новик снова прижался ухом к окошку на двери. Из милицейской комнаты доносилась ругань. То ли опять кто-то попытался с его оружием поиграть, то ли менты что-то поделить между собой не могли.
– Ты дурак, парень, и не лечишься… – начал приходить в себя тот, что в костюме. Клетчатый ничего говорить не мог, только хрипел. – Мы ведь пошутили просто… Сказал бы, что не дашь, и ладно.
– Так и я пошутил, – ухмыльнулся Андрей. – Вы разве не поняли? А теперь заткнись, ментов заглушаешь.
В отделении стало тихо. Либо стражам порядка надоело ссориться, либо они куда-то вышли. Новик глубоко вдохнул, крестообразно наложил руки на дверь, забормотал заклинание и резко развел ладони. Замок щелкнул, железная створка отошла на несколько сантиметров и замерла.
– Вот это да! – екнул мужик. – Кеш, ты глянь…
Зверев скользнул в коридор, защелкнул за собой дверь. Она тут же гулко содрогнулась:
– Эй, парень, ты чего? – громко зашептал мужик. – А мы?
– Вор должен сидеть в тюрьме, – напомнил ему Андрей. – Так что не чирикай.
– Ах ты… – Дверь опять дрогнула. – Ну погоди. Земля круглая. Еще встретимся.
– Ты совсем дурак? – постучал пальцем себе по лбу новик. – Если мы еще встретимся, я же тебя убью на месте. Нафиг мне такие друзья?
– Ну погоди… – Мужик отскочил от двери и вдруг завопил во всю глотку: – Помогите-е-е!!! Убива-ают! Побе-е-ег!!!
– Точно убью, – сделал себе пометку в памяти Зверев. – Зря до вечера отложил.
В коридор из дежурки выглянул монументальный Стас. Обнаружив праздно гуляющего арестанта, мент сдвинул брови и направился к нему. Андрей улыбнулся, вскинул правую руку, растопырив на ней пальцы. А потом резко махнул вперед. Грузик, под действием инерции выскользнув из рукава, описал короткую дугу и врезался тюремщику в горло. В висок новик бить не стал: череп ведь расколется – и труп. А на горле все мягкое – давится, срастается. За месяц заживет. Милиционер выпучил глаза, с хрипом повалился на спину.
Андрей прыгнул вперед, скакнул в дежурку. Краем глаза отметил дремлющего на скамье сержанта, но кинулся на капитана. Тот повернулся навстречу, вскочил, опустил руку к кобуре. Сержант открыл глаза и поднял голову – Андрей в этот миг уже посылал кистень дежурному в живот. Капитан сложился от боли – новик рванул из-под него кресло и опустил бедолаге на голову, выбивая сознание. Услышал щелчок передернутого затвора, присел, крутанулся в правую сторону, посылая кистень снизу вверх – и грузик четко врезался в костяшки руки, что держала направленный ему в ребра «Макаров». Пистолет, естественно, улетел в стену, сержант взвыл, схватившись за руку, а грузик, описав полудугу, ударил его в горло.
– Извините, ребята… – Новик перевел дух, поднял руку и опустил кистень обратно в рукав. – Мне очень нужно уйти. А ты через недельку-другую поправишься.
Милиционер не ответил – потерял сознание. Андрей закрутился: его оружия не было ни на столе, ни на скамьях. Он хмыкнул, тихонько позвал:
– Са-абля?
И тут же услышал знакомый хрустальный звон со стороны оружейки. Именно там, на полу за решеткой, ее и бросили. Заговорить замок было ничуть не сложнее, чем открыть дверь в камеру. Вскоре новик опоясался, сразу почувствовав себя увереннее, поискал на полу остальное, но не нашел, захлопнул дверь и начал выдвигать ящики. В нижнем, поверх протокола, обнаружился и браслет.
За пластиковым стеклом послышались шаги. Андрей рванул саблю, встал возле двери и, когда она отворилась, тут же прижал клинок к горлу вошедшего стража порядка. Предупредил:
– Не дергайся, порежешься. Дверцу за собой прикрой. Молодец. Где мои кольца?
– У капитана, – сглотнул милиционер. – В кармане.
– Доставай.
Мужчина наклонился над дежурным, и новик тут же огрел его оголовьем рукояти по затылку. Жертва ткнулась лбом в пол. Андрей запустил руку в карман, к которому потянулся было мент, выгреб все его содержимое. Здесь были какие-то чеки, фантики, мелочь, ключи от машины и оба кольца. Свое добро новик вернул на место, ключи рассмотрел повнимательнее. Брелок сигнализации с одной кнопкой, два ключа с эмблемой в виде молнии. «Опель», что ли? Машина была бы кстати, пешим отсюда не уйти. Он выглянул в окно, на отдыхающие возле отделения машины, нажал кнопку сигнализации. Одна из машин, вишневая и с виду вполне новенькая, отозвалась коротким бибиканьем и подмигиванием фар.
Зверев еще немного постоял, раздумывая, потом снял пояс, ферязь, закатал оружие в одежду, свернув ее подкладкой наружу. В войлочном поддоспешнике и шароварах он не очень напоминал здешнего модника и внимания особо не привлекал.
– Ладно, пошли. – Он сжал в кулаке ключи и решительно вышел из дежурки.
Двое ментов курили на крылечке, и новик, не дожидаясь вопроса, сообщил:
– Банзай, ребята. Стоило папе позвонить – и я сразу свободен, как птица.
Он сбежал по ступенькам, небрежно насвистывая, направился к «Опелю», издалека вглядываясь в салон. Белый кружок с щелью для ключа зажигания справа от колонки, ручки на дверях, похоже, оттопырены. Значит, открылись центральным замком. Нужно решаться. Стоит хоть кому-то войти в дежурку – сразу поднимется тревога.
Зверев подошел к водительской дверце, снова улыбнулся ментам и попробовал рукой ручку. Та поддалась. Он резко распахнул машину, кинул сверток в салон, сел внутрь, сунул ключ в замок, повернул, вдавил сцепление.
– Эй, ты куда полез?! Эй, парень!
Двигатель застонал, медленно проворачиваясь стартером, и новик резко пнул педаль газа. Тут же послышался громкий рев. Как переключать передачи, он еще не забыл – воткнул заднюю, отпустил сцепление и дал газу, откатываясь навстречу бегущим милиционерам.
– Не стреляй! Это же Петькина машина! – услышал он громкое предупреждение, тормознул, переключился, рванул вперед.
Пассажирская дверца раскрылась, тут же захлопнулась – преследователь споткнулся и покатился по асфальту. Но вот в заднюю дверцу второй страж порядка вцепился, как клещ. Запрыгнуть не мог, но и не отставал.
Новик прокатился по двору, заехал за дом, вырулил на улицу, поддал газу… и ощутил прикосновение холодного ствола чуть ниже уха:
– Все, малыш, приехали. Тормози.
– Зачем? – пожал плечами Андрей и вдавил педаль газа в полик. – Дорога-то свободная.
– Тормози, говорю. Не то вентиляцию в башке сделаю.
– Нашел дурака. Мне четыре года за ношение оружия светит, еще лет пять-шесть – за четырех ментов, что я в дежурке оглушил, три – за побег, четыре – за угон… Всю жизнь в тюрьме провести? На хрена она мне такая нужна? Убьюсь сейчас лучше – и все дела. Как тебе столб на скорости сто двадцать?
– Останови машину, не то сам сейчас по мозгам получишь.
– А кто за рулем будет? Светофор впереди видишь? Или ты бросаешь свой ствол вперед, на пол к пассажирскому сиденью, или мы перед ним не тормозим.
– Хватит придуриваться, разобьешься. Хватит. Вот придурок… – Мент опустил пистолет и попытался выключить передачу, но Зверев схватил его за руку и продолжил давить на газ.
– Пистолет вперед. Смотри, красный. Пистолет вперед, быстро!
Стрелка спидометра перевалила сто тридцать, машина летела над улицей, не замечая выбоин, только колеса постукивали, как у поезда по стыкам рельсов.
– Тормози. Тормози, сволочь!! Тормо… Бля… – Страж порядка швырнул пистолет вперед, откинулся на спинку и начал долго и изощренно материться.
– Да ладно тебе, служивый, – сбросив газ, глянул на него в зеркало новик. – Вернешься на машине, станешь героем. Я ведь никого не убил и тебя не убью. Не психуй.
– Зачем тебе это надо, дурак безмозглый? Тебя все равно поймают! Нет никакой статьи за ношение холодного оружия, отменили. Только это не значит, что теперь с мечами и копьями по улицам ходить можно. Вот и взяли тебя. Профилактически. Помотали бы нервы часа три и отпустили. А ты на себя за пять минут статей, как закоренелый урка, навешал. Теперь сидеть по-настоящему будешь. Ты хоть понимаешь, что мы тебе, может, жизнь спасли? На тебе золота и антиквариата на полтора миллиона рублей висело. Заметил бы кто – стукнул по голове и закопал. За такие деньги немало праведников души продадут. А ты чего натворил? Идиот! Теперь сидеть будешь. Поворачивай назад, мы тебе хоть явку с повинной напишем. Половину статей снять сможешь.
– Спасибо на добром слове, служивый. – Притормозив перед оживленным перекрестком, Андрей свернул вправо, на широкий проспект, и вдавил педаль газа. – Да боюсь, вопросы вы глупые задавать начнете. Где документы, откуда я все это золото и антиквариат взял, почему тот, чье имя и адрес я назвал, в другом месте сейчас находится. А ответа у меня нет. Так что, извини, мне над этим подумать надо. Но в спокойной обстановке.
– Ты никуда не денешься. В отделении уже подняли тревогу, твое описание разослано, о машине – марке, цвете, приметах, номере – известно на всех постах. Твой арест – это дело нескольких минут. Стоит доехать до первого поста.
– Спасибо за предупреждение…
Новик увидел слева кроны деревьев. Похоже, там был большой парк. Он свернул к правой обочине, затормозил, тут же повернулся и одним слитным движением впечатал левый кулак попутчику в челюсть:
– Отдохни пару минут. А мне пора.
Андрей подхватил сверток, пересек проспект и быстрым шагом пошел к обнесенному каменным забором парку… который вблизи оказался кладбищем. Впрочем, планы Зверева это никак не нарушало. Ему нужен был тихий уголок, где можно посидеть, подумать. Где можно исчезнуть, не удивляя множество свидетелей таким потрясающим чудом. А что выход перекроют – так глаза отводить Лютобор его научил. Через оцепление он уйдет, даже если проталкиваться придется. И никто его не заметит. Хотя жить, постоянно отводя глаза окружающим – невозможно.
Здесь было тихо. Даже не верилось, что всего в сотне метров кипит жизнь большого города… Названия которого он так пока и не узнал. На кладбище пахло перепрелой листвой, шелестела листва, весело перекрикивались воробьи. По тянущейся между сотнями замшелых крестов, обелисков и раковин тропинке шли с сумками в руках две пожилые женщины в плащах, навстречу торопилась стройная длинноногая девушка, помахивая пустой пластиковой бутылкой.
Андрей отвернул на узкую тропку, что уходила меж могил в глубину кладбища, прошел по ней метров пятьдесят. Увидел ухоженную низкую загородку, за которой скрывались сразу три места упокоения, зашел внутрь, присел на скамеечку. Да, где еще так хорошо думается о жизни, как не на кладбище?
Итак, у него нет обычной для этого времени одежды, нет денег, нет документов, он не знает, где находится. Правда, у него имеются золотые перстни – но без документов легально их не сдать. А нелегально – наверняка попытаются обмануть, дадут треть цены, если не меньше. Ложку тоже никак не продать. На лом – она ничего не стоит. А в антикварный магазин опять же без документов не сунешься. Никого он не знает, ни у кого помощи не попросить. И даже на работу устроиться – тоже без документов сложновато.
– Прямо хоть на большую дорогу выходи, – закрыв глаза, откинулся на скамейку новик и… упал на спину.
Сквозь веки ощущалась ночная темнота, разрываемая только стрекотом цикад и лягушачьим кваканьем со стороны озера.
– Лютобор, ты здесь?
– Да, чадо. Ты опять вернулся. Мир будущего не принимает тебя. Похоже, там нет для тебя места. Того мира, о котором ты любишь рассказывать, не существует.
– Никогда не думал, что могу обрадоваться возвращению сюда из своего мира, – открыл глаза новик. – Ты ошибаешься, мудрый волхв, он есть. Мой мир существует. И я только что в нем побывал. Но меня снова выбросило к тебе.
– Мыслю я, Андрей, – потер подбородок старик, – правы можете оказаться вы оба. И ты, и зеркало Велеса. А вдруг твой мир существовал – но рухнул? Рассыпался. Исчез. Уцелели лишь малые осколки, в которые ты и попадаешь. Проживаешь этот осколок от края до края и опять возвращаешься сюда. Сюда, где для тебя есть постоянно прочное место.
– Этого не может быть. Не может! Наш мир, наше будущее – это не стеклянное блюдце, чтоб могло на куски расколоться и так дальше жить: кусочек здесь, кусочек там. Блюдце – оно или есть, или его нет. Из разбитого блюдца чаю уже не попьешь. Я видел свой мир, Лютобор. А значит, он есть!
– Всякое может быть, чадо. – Колдун вытянул руку над костром. Искры потянулись к его ладони, а следом, оторвавшись от дров, в кожу втянулось и пламя. Стало темно. – Кто же знает, каковы они, миры наши. Кто их видел, кто собирал, кто выращивал? На что они похожи? Может, на чашу. Может, на мозаику. А может, на горсть листьев, плывущих по течению широкой реки. Однако же я попытаюсь найти новое заклятие, которое сумеет вернуть тебя домой. И ты сам о таком подумай. Обучен ты уже неплохо, самому пора заговоры составлять. Месяц у нас с тобой есть. Час полнолуния ушел, надобно дожидаться нового.
– Я попытаюсь…
Новик спрыгнул с алтаря – и вдруг оказался лицом к лицу с волосатым существом, имеющим большие человеческие глаза, свиной пятачок, два направленных вниз клыка и объемистое пивное брюхо. Существо сказало: «Ой!» и с громким хлопком ушло в землю. Андрей кашлянул:
– Мне привиделось, мудрый Лютобор, или тут только что кто-то стоял?
– Не обращай внимания, – отмахнулся колдун. Он сладко зевнул, вошел в легкое облачко ползущего от озера тумана. И пропал.
– Пойдем, пойдем в кости поиграем, – подергал его кто-то за подол ферязи. Зверев опустил глаза и обнаружил упитанного суслика с длинными резцами, выпирающими из-под передней губы, с голубыми прозрачными глазками и стоящего на длинных ногах. Причем с копытами. – Пошли, цветок папоротника выиграть сможешь. Знаешь, чего с его помощью сделать можно? Золота несметно, любви любой, жизни бесконечной.
– Боже сильный, милостью твоей осени и строяй все на спасение рода человечества… – перекрестил суслика Андрей.
– Вот дурак, – нелицеприятно отозвался тот, наклонился и шустро влез в земляную норку.
– Любви, любви, любви… – зашелестели по траве толстые гадюки.
– Господи, спаси, помилуй и сохрани… – Зверев попытался их перекрестить.
Змеи не испугались, и он с ходу перешел на змеиный заговор Лютобора. Гадюки пропали, а над торопящимся к усадьбе новиком закружили серые крылатые твари.
– Это видели? – без всяких заговоров продемонстрировал обнаженную саблю Андрей, и нетопыри предпочли умчаться в другую сторону. Не совсем, в общем, безмозглыми оказались.
Напоследок, возле самой дороги, ему попалась обнаженная девушка, что размеренно расчесывала свои волосы костяным гребешком.
– Не замерз, молодец красный? – вполне дружелюбно спросила она. – Коли холодно тебе – давай согрею. А коли жарко – то меня согрей.
– Извини, русалочка, сегодня не могу, и так замотался, – пробежал мимо Зверев. – Привет водяному.
– Не русалка я, суженый мой. Любава я, нареченная твоя, – проникновенным голосом ответила девушка. И надо сказать, что-то в душе молодого человека дрогнуло. Но он успел усвоить, что пристрастие к расчесыванию волос – первая русалочья примета. Во всяком случае, ночью, в голом виде и неподалеку от водоема. И хотя жениться на болотной диве молодец и может, счастья от такого союза не бывает никогда.
– Спасибо на добром слове, – Зверев повернулся к ней боком и продолжил отступать к усадьбе, – но у меня другая невеста есть. Уж извини.
– Ну а коли есть, так с нею в постели лежать надобно, а не по полям ночным шастать, – сурово отчитала его красавица, извернулась и на четырех лапах побежала к воде. И откуда они только взялись?
– Да-а, в полнолуние здесь гулять явно не стоит, – признал новик. – Не сожрут – так заморочат, заворожат, обманут.
Но он, к счастью, уже стоял у ворот. Его сегодняшнее приключение окончилось.

Москва

Разумеется, утром новик проспал все на свете. Его разбудил Пахом, посланный узнать, отчего молодой боярин не явился к завтраку.
– Это дело такое, Белый, – сладко зевнул Андрей. – Чем больше спишь, тем больше хочется. Ступай, я сейчас спущусь.
Подождав, пока закроется дверь, он откинул одеяло, спрыгнул на пол, хорошенько, до хруста костей, потянулся и начал одеваться. В здешнем мире существовало очень странное поверье – будто человеку голым спать нельзя. Мол, злые духи всегда готовы проникнуть в тело человека, если он спит без одежды или ходит, туго не опоясавшись. Зверев же привык спать обнаженным. Так и тело отдыхает, и к прохладному белью кожей прикасаться приятно, и вообще… Какой смысл в чистом постельном белье, если ложиться на него в одежде?
Он только успел натянуть поверх исподнего шаровары, когда дверь в светелку открылась, и внутрь с бадьей в одной руке и шваброй в другой вошла Варвара. Увидев новика, она округлила глаза, кинулась было назад, но Зверев успел поймать ее за руку:
– Ты куда, Варя? Подожди. Чего тебя не видно совсем? Где пропадаешь?
– Я не пропадаю, Андрей Васильевич. – Девушка старательно отводила взгляд. – Просто ты уходишь раньше, нежели я прибираться прихожу. А по вечерам я с бабами за прялкой сижу.
– Подожди… – не дал себя обмануть новик. – Захотела бы – могла бы и пораньше прийти. Или во двор выйти, когда я в усадьбе, или в горницу. Раз не вижу тебя – значит, специально прячешься. Почему? – Андрей взял ее за подбородок, повернул лицо к себе, посмотрел прямо в глаза. – Почему?
– За сердце девичье боюсь… – Зверев увидел, как по ее щеке скатилась слеза. – Прикиплю сердцем… Что потом станет с ним… Со мной… Как жить буду?
– Глупая… Все с тобой хорошо будет. Ты будешь счастлива. Ты всегда будешь все так же красива и счастлива… – Он наклонился и поцеловал мягкие, чуть солоноватые губы. – У нас с тобой все всегда будет хорошо.
На лестнице застучали шаги – девушка вырвалась из его объятий и кинулась застилать постель. Через несколько секунд в светелку вошел Василий Ярославович – в обтягивающей тело ферязи, украшенной спереди шелковыми и парчовыми вошвами с самоцветами, в подбитой драгоценным кротовьим мехом епанче на плечах, с саблей на поясе. Рукава рубахи были алые, атласные.
– Чегой-то ты к столу не выходишь, сынок? Никак занедужил?
– Зато хорошо выспался, – пожал плечами Зверев.
– Вот и ладно, – кивнул боярин. – Атласную рубаху надень, шаровары и сапоги яловые. Саблю, само собой, пристегни, но броня ныне нам ни к чему. В полюдье поедем, по имению, по деревням нашим. Глянем, везде ли порядок, как посеялись, сколько скотины опросталось, как косится, нет ли людей приблудных, не слышно ли о татях лесных али иных бедах. Старостам наказ дадим, себя покажем. Коли смерды господина долго не видят, мысли у них дурные появиться могут. Что руки над ними нет, что ослаб помещик, что на защиту его надежды нет более, а волю его можно не исполнять. Споры надо рассудить, с мужиками уговориться, коли не так что идет. Сбирайся, коней ужо седлают.
Боярин вышел, а Андрей понял, что остался без завтрака. Он открыл сундуки, достал парадную одежду – и опять поймал за руку скользнувшую было к дверям девушку, привлек к себе:
– Ничего не бойся. Все у нас хорошо будет. Все… – Он снова поцеловал ее горячие губы, отпустил и торопливо начал переодеваться.
Уже через полчаса он с Василием Ярославовичем выехал за ворота, повернул влево, к Литкам, и на рысях помчался по успевшей порядком зарасти за весну дороге. Следом, разумеется, скакали четверо холопов – как же боярину без свиты? Все шестеро мчались налегке: без чересседельных сумок, без заводных коней, без брони и оружия. Лук, щит да сабля на поясе не в счет. Это так, на всякий случай: если дичь встретится – подстрелить, если тать какой за земли помещичьи забредет – чтобы было чем зарубить или пристукнуть, а потом повесить. Тюрьма в усадьбе не предусматривалась. Своих провинившихся или пороли, или в «холодную», неотапливаемую кладовку на ночь сажали. Чужих негодяев, татей или душегубов тут же и вешали – там, где ловили. Дурные мысли держать кого-то годами взаперти, да еще и кормить на дармовщину никому в голову не приходили. Живешь честно – трудись. А не хочешь трудиться – значит, и жить тебе, собственно, незачем.
Обогнув озеро и миновав Сешковскую гору, боярин чуть придержал коня, позволив новику себя нагнать, и поинтересовался:
– Ты ничего не хочешь сказать, сын?
– Вроде нет, – пожал плечами Андрей. – Разве только… Ну порох мы весь спалили. Там, у Острова, во время битвы. В Москву ехать надо, покупать. Больше нигде не возьмешь. И свинец тоже купить нужно. А то у матушки скоро посуды свинцовой совсем не останется.
– В Москву? Да-а… – Боярин недовольно нахмурился, но кивнул: – Да, съездить надобно… Нашему брату Кошкину ты удружил в прошлый раз немало. Узнать надобно, как он ныне держится при дворе, что там творится. Может статься, и нам от милостей великокняжеских перепадет. Однако же о другом я тебя спрашиваю. После похода нашего ты к причастию так и не подошел, не исповедался, отпущения грехов не получил.
– Не нравятся мне попы из Филаретова храма, – после короткой заминки придумал Зверев отговорку. – Злые они какие-то. В Великие Луки я на службу в воскресенье съезжу. Там причащусь.
– Ишь ты, слуг Божьих на хороших и плохих делить начал, – хмыкнул Василий Ярославович. – Никак выше Бога себя ставишь? Может, пусть Он средь слуг своих зерна от плевел отделяет?
– Пусть, батюшка, – согласился новик. – Да только, когда я в храм прихожу, я же заместо Божьего лика их рожи созерцаю. На что мне такое удовольствие? Бог в моем сердце, он попам неподвластен. А через кого таинства принимать, я уже сам решу.
– «Бог в сердце», «через кого таинства принимать», – ухмыльнулся боярин Лисьин. – Экие ты речи вести научился! Небось от Лютобора ереси такой набрался?
– А при чем тут Лютобор? – тут же насторожился Андрей. – Он против истинной веры ничего не имеет. Сам мне советовал и на службы ходить, и крестик носить нательный.
– Да не бойся, не трону я твоего колдуна! – Василий Ярославович, пусть и ободряюще, но с такой силой хлопнул Зверева по плечу, что тот пожалел об оставленном дома поддоспешнике. – Пусть живет старый хрыч. А тебе, сын, весть одну хочу донести. Не один ты больше в роду бояр Лисьиных. Матушка намедни сказывала, тяжела она ныне. Скоро брат у тебя родится, Андрей. Кровь от крови, плоть от плоти моей. Не угаснет наш род, сынок. Нет, не угаснет. Жить станем – все недругам назло. И еще их всех переживем!
Боярин перешел в галоп, уносясь по узкой лесной тропе, и Андрею вместе с прочей свитой пришлось сильно постараться, чтобы не отстать от него в едко пахнущем горячей смолой сосновом бору.
Имение боярина Лисьина охватывало земли где-то верст на двадцать с севера на юг и около десяти с востока на запад. Но это очень сильно на глазок, поскольку большую часть земель занимали леса, и границы владений – явно не прямоугольных – терялись где-то в их дебрях. Боярин же ездил только по дорогам и весям, порубежья своего не проверял. Деревень под рукой Василия Ярославовича было десять, не считая выселок и лесных отшельников – бортников и промысловиков. Бутурли, Норково Сешково, Литки, Щекаткино, Каменево, Трощино, Быково, Ломыга и Мошкари. Считать «чистую» дорогу – то, чтобы объехать все, понадобилось отмахать километров двести. Однако времени поездка заняла изрядно – больше недели. В каждой деревне помещик застревал на несколько часов, вникая во все вопросы и жалобы, а в крупных селениях – где свыше десяти дворов, – останавливался и вовсе на целый день, а то и на два. Следуя за отцом, новик потихоньку начинал понимать хитрости здешнего управления.
Прежде всего, кормили боярина крестьяне. А вот службу государь требовал – с земли. С каждых ста чатей (около пятидесяти гектаров) помещик обязан был выставить на службу – в поход или на смотр волостному воеводе – одного воина в полном вооружении: в броне, с рогатиной, саблей, с двумя заводными лошадьми. Получалось, чем меньше крестьян работало в поместье – тем труднее было боярину свести концы с концами. Мало снарядить ратника – его еще кормить-поить надо, и самому с голоду не умереть, и усадьбу достойную отстроить, и детей поднять… В общем, все, что положено. А крестьяне, коих в учебнике по истории крепостными называли, на деле все на договоре земельной аренды сидели. То есть по осени оброк оговоренный заплати – и можешь на новое место уезжать. И крутись помещик с опустевшей землей, как хочешь.
Но и это еще не все. Оказывается, каждый родившийся где бы то ни было на Руси человек изначально считался свободным. То есть будь его отец с матерью хоть десять раз в безнадежной кабале – но дети их могли спокойно уезжать на отхожий промысел, учиться ремеслу в любом городе или просто поселиться в другом поместье или на черных землях. Получалось, много с крестьянина спросишь – уйдет. Мало – сам пойдешь по миру, разоришься. Государство – оно ведь бездушно, как механический автомат. Положенного ополчения не выставил – поместье в казну отходит. И нет ему дела до твоих стараний и неурядиц.
Вот и крутился Василий Ярославович, как только мог, и сыну решения свои пояснял. До обниманий и целований дело, конечно, не доходило – все-таки господин должен оставаться господином, а смерд – смердом. Однако же все жалобы боярин выслушивал внимательно, до бед или радостей снисходил. Кому скидку по оброку сделает, кому кусок пашни из пара прирежет, кому леса разрешит взять безвозмездно. Пусть строятся крестьяне. Лишний амбар, лишний овин, новая изба. Глядишь, и жалко бросать станет, коли мысль появится на новое место перебраться. Споры крестьянские помещик старался решать по совести, чтобы обид не оставить. Порою от себя проигравшему что-то для утешения подкидывал. Не добро, нет: новые права, дела новые, под них – отсрочку по оброкам. Дескать – ставь ульи на медвежьей опушке, а оброка бортного пять лет можешь не возить. Вершу дозволяю поставить на озере и коптильню. И три года лишь на свой карман трудись, разживайся, радуйся. Время пройдет, пасека, коптильня, верша – все останется, доход приносить продолжит, оброк будет дополнительный. Не Василию Ярославовичу – так жене, сыну, внуку. Вперед всегда смотреть нужно, не одним днем жить.
Без раздумий боярин крестным отцом соглашался стать – пять крестин за поездку его случилось. Пирами, что старосты или даже просто мужики зажиточные закатывали, не брезговал, подарки принимал, сам всякую мелочь дарил – пуговицы, иголки, атласные ленты. Парням, что в возраст входили, свое хозяйство предлагал завести, залежи предлагал отвести, или вовсе лес под огневище. Подъемные обещал, отсрочку по оброкам, пока юнец на ноги встанет, коней, лемех, справу разную, железо и вовсе безвозмездно. Подъемные – это вообще главные оковы для смерда. Пока не расплатится по долгу – права уехать не имеет. А пока все отдашь, да еще сверх оброка, – лет десять пройдет, коли не более. Уже и дом отстроен будет, и двор, и пашня поднята, и жена, дети – куда уж тут уедешь. Коли над мужиком не изгаляться, ненависти в нем не вызывать – он уже до гроба никуда не денется.
Иных молодых людей к земле не тянуло вовсе – и боярин тут же начинал звать их в холопы. На жизнь вольную, красивую, нетрудную. В атласных рубахах гоголем ходить, одвуконь по Руси носиться, славу великую добывать. Да еще рядом с домом родным, чтобы порой в деревню отчую приехать, во всей красе показаться да девок, что ранее нос воротили, всплакнуть от зависти заставить. Серебро – сразу, служба – потом. О том, что только этой весной из полусотни холопов чуть не половина в землю сырую легла – Василий Ярославович, естественно, не поминал.
Так и ехали они от деревни к деревне, слушая, улыбаясь, хваля и соболезнуя, прощая и раздавая обещания – точно сенаторы перед выборами. Изредка, на проселках между деревнями, уставший боярин темнел лицом и начинал с завистью вспоминать законы Княжества Литовского и Польши, где шляхтич для своих крепостных – существо, стоящее выше Бога. Каждого может по своей прихоти судить и миловать, продавать или сажать на кол, назначать любое тягло, по своей воле брать в холопы, пороть, женить, разводить, забирать добро – и никто не смеет на господина пожаловаться. Вот это – настоящая власть, настоящие господа. Там родовитый боярин не должен унижаться, хитрить, выкручиваться, стараться быть добрым и справедливым в глазах простых смердов. Там кулак сжал, по столу хлопнул – вот и все уговоры. Все по-твоему будет. А кто недоволен: самого на кол, жену и девок холопам раздал – и пусть бабы новых рабов плодят. Авось, как-нибудь вырастут.
Впрочем этих вспышек хватало ненадолго. Потому как вспоминал Василий Ярославович и другое. О том, что бегут от такой жизни смерды литовские, польские и немецкие многими и многими тысячами. И коли смерд сбежал – найдут его, не найдут, а земля-то зарастает. Но ратника с нее ты все равно ставь! Посему крестьянин, который сам уходить от хозяина не стремится, все-таки надежнее.
Вернулись они весьма утомленными – не столько дорогой, сколько постоянными беседами, праздниками с плохоньким пивом и подкисшим медом, уговорами, спорами, попытками придумать что-то новое, способное принести прибыль для общего удовольствия. В усадьбе их ждала баня, обильный стол с вкусными яствами и терпкой мальвазией, три дня отдыха… И новый путь. Василий Ярославович сказал просто: «Хотим до Юрьева дня обернуться, сами оброк получить и со смердами счесться – нужно мчаться в Москву прямо сейчас».
И Андрей его прекрасно понял. Десять дней туда, десять обратно. Это даже без всяких дел они только в середине августа вернутся. А если еще и дела какие-то решать – раньше сентября наверняка не получится. Так ведь еще и тут по возвращении наверняка хлопоты найдутся.
Варю он успел увидеть всего раза четыре, и то мельком. Смог получить с нее два крепких, сладких, искренних поцелуя – и опять оказался в седле.
Летний тракт мало чем отличался от зимнего – не считая, конечно, окружающих пейзажей. Вместо снежных полей по сторонам лежали сочные луга или зеленеющие пока хлеба. Леса ныне представляли собой непроницаемые лиственные стены, крыши церквей и монастырей из белых стали золотыми. И все. Ухоженный тракт оставался таким же широким и ровным, как зимой. Точно так же он перескакивал по бревенчатым мостам небольшие речушки, хотя реки пошире приходилось одолевать или вброд, или на паромах. Как раз паромы через Двину, Межу, Истру да ожидание на берегу переправы и отняли наибольшее время, удлинив путешествие почти на полный день. Самое забавное, что Волги на своем пути Зверев даже не заметил.
Москва по сравнению с зимой и вовсе не изменилась. Просто зимой повсюду была желтая слякоть от перемешанного с навозом снега, а теперь от конского и коровьего навоза все вокруг: деревья, траву, едущих издалека путников, лошадей, вал и навес московской городской стены – все покрывала едкая желтая пыль.
Впрочем, за воротами гостей ждал сюрприз: прямо на приезжих, входящих в ворота, смотрели черные стволы двух пушек, вкопанных в землю метрах в двухстах от стены. Андрей, увидев полуметровый смертоносный зев и стоящего над орудиями пушкаря, вздрогнул – но более никто на это нововведение внимания не обращал. То ли привыкли, то ли просто не представляли, что это такое.
Дальше всадники промчались знакомой дорогой, свернули на улицу, на которой стоял двор боярина Кошкина… И обнаружили, что она вымощена дубовыми плашками. Значит, теперь на ней жил некий родовитый боярин. Нетрудно было догадаться – кто.
– Вот тебе и «приют худородных», – довольно отметил Василий Ярославович. – Как мыслишь, сынок, не зазнался ли наш сотоварищ?
– Сейчас узнаем…
Частокол вокруг знакомого дома ничуть не изменился, зато ворота стали расписными: поверх плотно пригнанных досок задирали лапы худосочные безгривые львы, окруженные сине-зеленым плетением, похожим на арабскую вязь. Над входом появилась перекладина, украшенная ликом святого Пантелеймона. Боярин Лисьин с сыном, Пахом и Никита спешились, дядька постучал рукоятью в ворота. Прошло несколько минут, после чего распахнулись обе створки, открывая въезд на двор, полностью укрытый слоем свежей соломы примерно в ладонь толщиной. Двое подворников в атласных рубахах низко склонили головы:
– Доброго тебе дня, Василий Ярославович! Доброго тебе дня, Андрей Васильевич! Дозволь коня принять. Проходите в дом наш. Гость в доме – радость в доме. Испейте корец с дороги…
У крыльца приезжих уже поджидала румяная девица с серебряным ковшом в руках. Да и сам дом тоже изменился. Он был полностью оштукатурен, покрашен в светло-желтый цвет, поблескивал новенькой слюдой в окнах, покрыт резной дубовой черепицей. Дворня щеголяла в костюмах, что не всякий шляхтич мог себе позволить: в атласных рубахах с вышитыми рукавами, подолами и воротами, в широких, атласных же кушаках. Во дворе к гостям подбежали несколько мальчишек, забрали у них поводья, повели скакунов в сторону конюшни.
Удивленно оглядываясь, боярин подошел к крыльцу, принял корец, немного отпил, кашлянул, отпил еще немного, крякнул, протянул ковш сыну, после чего неожиданно обнял девицу, крепко поцеловал и стал подниматься по ступенькам. Зверев тоже поперхнулся после первых же глотков – в ковше оказалось густое терпкое вино! – после чего взял себя в руки, сделал несколько глотков и отдал угощение Пахому. У него тоже появилось желание закусить, однако целовать представительницу хозяйки он все же не решился и просто поспешил вслед за Лисьиным.
За дверьми их встретил ключник в богатой ферязи, с поклоном сообщил, что баня уже затоплена, комнаты для дорогих гостей приготовлены, а сами они могут перекусить с дороги в трапезной.
– Похоже, не рухнула наша братчина, сынок, – сделал вывод Василий Ярославович. – За старых друзей боярин Кошкин держится, новых не ищет, не зазнается. Ну а коли так, то и мы прежними будем.
В трапезной навстречу новым участникам пира поднялись знакомые по прошлому приезду бояре. Лисьин и Андрей по очереди обнялись с каждым, сели к столу – и тут же были вынуждены выпить по кубку за дружбу, за встречу, за государя Ивана. Лишь после этого Зверев смог придвинуть к себе блюдо с запеченным целиком то ли зайцем, то ли кроликом и наконец-то перекусил. Правда, уже поздно: после обильного возлияния на пустой желудок в голове зашумело, появилось желание «добавить». К счастью, едва он успел обглодать тонкие косточки, посыпая нежное мясо солью с перцем, явился ключник и позвал всех желающих попариться. Отозвалось человек шесть – они уже затеяли с Лисьиным длинный разговор о планах на урожай и не хотели его прерывать.
В бане новик забрался на полок, вытянулся, согреваясь, и… заснул. Сколько он успел покемарить в густом мятном пару, он не знал, но когда проснулся – бояре все еще горячо обсуждали, сколько будет стоить осенью хлеб в Москве и в порубежье, сколько – репа. Огурцы уже сейчас шли по алтыну за два возка, из чего следовали какие-то длинные и многоэтажные расчеты, основанные на прежних годах, нынешних дождях и наступлении турок под Веною.
– Вена – это столица Австрии? – сонно поинтересовался сверху Андрей.
– Полвека венгерским городом была сия Вена, – поднял голову боярин Анатолий Коза. – Да токмо как османы на Европу пошли, так в одночасье и не стало сей Венгрии. Вену после гибели королевства Германская империя ухватить успела, своей объявила. Да османы обложили ее уже. Как возьмут – вестимо, дальше, к морям северным и закатным двинутся. Не устоят схизматики перед сарацинской мощью. Куда им, безбожникам.
– И скоро возьмут?
– Да кто же его знает? – пожал плечами боярин. – Ратное счастье переменчиво. Опять же под Вену сию не токмо Германская империя – вся прочая Европа силами собралась. Чуют, что конец им настает, от и ложатся костями, лишь бы османов остановить. И французы-кавалеры туда воевать пришли, и англичане, и фряги, и испанцы имеются. А сарацины, сказывали, ныне еще и с персами войну тяжкую ведут, и в Египте далеком. Разом на три стороны мечом тяжко махать. Могут и отступить, иные компании поперва закончить, а опосля к Вене вернуться. А могут с персами замириться и всей силой на схизматиков надавить. Тогда, само собой, не устоит империя. И прочие страны сгинут. Но то вряд ли. Чего османам в нищей Европе искать? От Персия – то другое дело. Там есть чего ради сразиться. Европу же султан всегда взять успеет.
– А если все же возьмет?
– Ну, – опять пожал плечами боярин Коза, – тогда французские кружева мы станем звать османскими…
Бояре дружно захохотали.
Зверев спрыгнул с полка, начерпал из ушата в деревянную шайку воды, опрокинул на голову, смывая пот, растерся щелоком, снова ополоснулся. В голове же пульсировала мысль о том, что Османская империя начала наступление на Европу. Не то чтобы он сильно беспокоился об этой россыпи мелких разбойничьих стран – но зеркало Велеса сказывало, что после покорения Европы султан повернет свое оружие на Русь. Неужели оно все-таки право? Зеркало право – а не он со своими знаниями из школьного учебника? Лучше надо было учиться, лучше…
– Сколько же у османов времени займет, чтобы всю Европу покорить?
– Кто же их знает? Коли напирать сильно не станут, то лет за десять, двадцать. А нажмут всей мощью – могут и за пару лет одолеть. С кем им там сражаться-то? Голытьба одна. А ныне и вовсе там разброд полный. Веры никакой не стало. Кальвинисты, лютерцы, римские проповедники – все за своих богов ратуют, умы смущают, истинной веры нет… – Боярин перекрестился. – Меж собой то и дело сцепляются, дела ратного не знают. Как они, друг на друга волком глядючи, супротив этакой силищи устоят? Да никак!
– Как бы после Европы на нас сарацины не повернули, – угрюмо высказался Андрей, опрокинул на себя еще одну шайку и пошел из бани.
В предбаннике оказалось, что гостям хозяин приготовил подарки – те же свободные атласные рубахи, но шитые по подолу и вороту не катурлином, как у холопов, а золотой и серебряной нитью, с жемчужными пуговицами. Последних, правда, на косоворотке было всего две – но все равно приятно.
Следом за новиком в прохладу дома выбрались остальные бояре, переоделись в чистое, опоясались, вышли в трапезную – но тут уже убирали. Дворня уносила опустевшие блюда, грязные ковши, полупустые кувшины и не совсем свежие, пусть и нетронутые, яства.
– Василий Ярославович! Ну наконец-то! Уж заждался тебя и Андрея, ох, как заждался!
Боярина Ивана Кошкина, хозяина дома, было и не узнать. Разумеется, шрам через щеку никуда не делся, но краснота с лица сошла, сменившись светло-коричневым загаром, а реденькая по весне бородка теперь стала вполне благообразной и ухоженной: снизу будто разрезанная, она разводилась на стороны с легким закручиванием, подобно «буденовским» усам. Одет придворный боярин был в свободную ферязь, так щедро расшитую золотом и украшенную самоцветами, что она вполне могла заменить панцирь; рукава рубахи наружу выглядывали шелковые, тонкие и полупрозрачные, как вуаль. Красную соболиную шубу хозяин сбросил на скамью: чего красоваться перед своими?
– И ты здравствуй, друг мой юный, – троекратно расцеловавшись с Лисьиным, хозяин раскрыл объятия Андрею. – О тебе, кстати, государь несколько раз вспоминал, спрашивал.
– И как он ныне?
– Все тот же, – дернул щекой боярин. – Тираны, бояре Шуйские, его, знамо дело, ни к мастерству ратному, ни к веселью обычному, ни к делам княжеским не подпускали. Одного, что узника, держали. Оттого и привык он един, что дуб на опушке, стоять. Все в светелке остаться норовит, с людьми знается мало, а доверяет разве мне, братчине нашей, да воспитателю своему. Я не сказывал? Воспитателя государева, Федора Воронцова, я из поруба выпустил, да дядюшку его, старого Ивана Бельского. Он уж и не ходил, старик. Хотя ныне вроде отлежался. Меня встречал в кресле, не на перине, как ранее. Еще иных сторонников великого князя отпустил, коих Шуйские заковали. Глинские многие в Москву воротились. Родственники государевы по матери его. Однако же стража возле Ивана наша стоит, от братчины. Иной он не доверяет, да и мы так просто пост свой не отдадим… – Кошкин широко улыбнулся. – Глинские сему не противятся. Шуйские зубами скрежещут, но сделать супротив воли государевой и сабель наших ничего не могут. Не станут же они сечу во дворце затевать! Тогда враз видно станет, кто против великого князя злоумышляет, на чьих руках его кровь.
– А нападение на великого князя, то, лесное… Расследовали?
– Нет, новик, – нахмурился боярин. – Не удалось. Я, как в Кремле, во дворце осмотрелся, послал людей, дабы старшего Шуйского, Андрея задержать. Но про то люд московский прослышал, что на князя великого злоумышляли, что более не при власти Шуйский. Разогнали на улице холопов, боярина Певина оттащили, да и забили вора на месте, на куски порвали. Ненавистен был больно. Посему от него ничего прознать не удалось. Из трех раненых душегубов ни един не знал ничего толком. Хоть и на дыбе, а все одно сказывали: наняли их в Литве ради ратного дела. А какого – сами не ведали. Указали к сече быть готовыми – они и пошли. Воеводу же средь павших не узнали. Ушел, подлец. Опознали двух бояр новгородских. Хотели в Новагороде сыск учинить, да родичи их клялись Богом, что не ведали о делах предателей сих, подарки богатые дарили, государю крест на верность прилюдно целовали. Просили мы у великого князя, чтобы позволил прочих Шуйских под стражу взять, но он не дозволил. Сказывал, прощает. Набожен он зело, а Господь велит прощать. На сем сыск и кончился.
И опять Андрей неприятно удивился тому, как точно совпадают реальные события с тем, что предсказывали Лютобор и зеркало Велеса. Покушение предотвращено – но покушавшиеся уцелели. И наверняка уже затевают новое нападение.
– Да-а, о чем это я… – задумчиво зачесал во лбу Иван Кошкин. – Э-э… бояре… Вы это… Стало быть, боярам Козе, Пашохину, Русину и Соколову завтра на службу в покоях великого князя заступать. А государь наш все больше у себя в светелке сидит, книжки читает, музыку сочиняет разную… Да! – наконец хлопнул он себя по лбу. – Вспомнил! Э-э… Здесь, пожалуй, пусть дворня новый стол накрывает, а мы пока в горницу наверху пройдем. Там вам расскажу все, о чем речь сегодня шла.
Заинтересованные члены братства по пиву поднялись вслед за хозяином на второй этаж, ступили в небольшую комнату, в которой было лишь бюро, два шкафа из красного дерева и столько же сундуков. Полутора десяткам людей тут оказалось тесно, но Кошкин проследил за тем, чтобы вошли все, выглянул наружу и, убедившись, что соглядатаев нет, тихо заговорил:
– Государь наш на книжках да на сказках вырос, от мира истинного далек. Посему воля его странной показаться может, но она верна, вот вам истинный крест! Дословно ее слышал. Знает он, что пора ему в возраст зрелый вступать, желания испытывает к девкам, что в услугах по дворцу бегают. Почитай, шестнадцать лет государю. Ан набожен он… Ну вы и сами знаете. Без освящения Божьего ничего совершать не желает. Хотя, видать, хочется ему сильно. Возраст такой. В общем, други, замыслил великий князь жениться. Выказал такую свою волю!
– Вот как? А на ком, на ком? – наперебой со всех сторон загомонили бояре.
– Куда сватов зашлют, с кем уговоры ведутся?
– Родниться с кем станем? Со свенами? С ляхами? Англичанами? Немцами?
– По уму, так с англичанами надобно. У свенов смута, они не страшны. Ляхи – враги известные, с ними хоть целуйся, хоть пиво вари – а все едино подлянки творить станут.
– Да в прочей Европе вскорости одни османы править станут. А с Англией союз пригодится. Супротив сарацин и нам, и им защитой станет, да от ляхов подмога будет. Северный путь, к Холмогорам, им показать можно будет, в обмен на помощь супротив соседей…
– А Иван кого выбрал? На какую сторону взгляд кинул?
– Неужто с султаном сближаться станет?
– Шуйские, сами понимаете, ни о чем таком ни с кем из государей христианских уговоров таких не вели, – заговорил снова Кошкин и хмыкнул: – Не ожидали, что доживет Иван до таких годков. Ан не пошло по-ихнему, здравствует государь… Да-а… Боярин Андрей, сделай милость, выгляни за дверь, нет ли там кого случайно?
Зверев, приоткрыв створку, высунул наружу голову. В горнице над лестницей было пусто и, главное – тихо. Никто, опасаясь обнаружения, не убегал.
– Так вот, други, – продолжил Кошкин, когда новик плотно затворил дверь. – Великий князь Иван, сказок и книжек начитамшись, такую волю высказал: собрать для него по всей Руси юных дев, сколько ни найдется, и привезти в Москву, пред его очи. Каковая из оных самой красивой, милой и разумной окажется, ту он пред Богом и людьми своею назовет. Женой, великой княгиней сделает. Понятно?
На некоторое время в горнице повисла тишина. Спустя пару минут боярин Петр Катанин недоверчиво переспросил:
– Сиречь, из простых девок выбирать станет?
– С отроком все понятно, бояре, – понизил голос хозяин дома. – Ему, вестимо, и невдомек, что в Кремле твориться станет, коли всех девок юных со всей Руси свести. И какой вой по весям подымется, и что рассмотреть всех единому человеку не по силам. Однако же указ есть указ, и сполнять его надобно. Как сможем. Мыслю, сотни дев ему для выбора достойного хватит, что скажете?
Гости промолчали, и боярин Кошкин продолжил:
– Стало быть, други, так решим. У вас у всех свои родичи есть, дщери, сестры на выданье. К осени, до Рождества, свезите их всех сюда, на смотрины. Неча всякому люду в деле важном мешаться. Коли из наших дев кого выберет, то, считай, всей братчиной с царем породнимся. Кто бы из нас в семью царскую ни вошел, мы ведь завсегда братья. Так, други?
– Так, так! Истинно так! – согласились гости, многие из которых, подтверждая свою честность, крестились и кланялись на красный угол.
Судя по всему, братчина намеревалась крепко держать государя в своих руках. Как говорится, отныне и до века. Приюту худородных приходил конец. Он превращался в братство власти.
– А теперь в трапезную, братья. Я изрядно устал за этот день. И… и… и… Ах, да! Боярин Василий, тебя с сыном завтра во дворец возьму. Послов казанских встречаем – вот на приеме государю и покажетесь. Хороший повод, дабы о встрече особо не спрашивать.
– А что с послами? – поинтересовался Василий Ярославович.
– Сафа-Гирей опять отличился. О прошлом годе клялся всячески великому князю в любви и верности, а зимой нынешней три его хана перешли Волгу, вторглись в земли вятские, нижегородские, муромские, изрядно их разорили, полона угнали тысяч двадцать, коли не более, и назад невозбранно ушли. Начали мы рать для визита ответного под Нижним Новгородом сбирать – ан от хана посольства покаянные одно за другим пошли. Дескать, пьян он был сильно несколько седьмиц и не ведал, что ханы казанские учудить удумали. Прощения, мол, за все случившееся просит, саблю целует, клянется, что дружбе верен и ничего подобного впредь не дозволит.
– Врет, – высказал свое мнение Андрей.
– Это ясно, что врет, – пожал плечами Кошкин, – да Дума считает, поход лишний токмо обозлит соседей наших, на новые набеги подвигнет. Миром все решить желает. Хотят лишь истребовать, чтобы полон татары вернули.
– Пусть тогда и убитых оживят, – угрюмо присоветовал Зверев.
– Как в Думе сидеть станешь, друг мой, – улыбнулся Кошкин, – тогда о сем с князьями тамошними и поговоришь. А ныне нам туда ходу нет. Токмо узнавать об их воле остается. Пойдемте, бояре…
За разговором отец и сын Лисьины отстали от остальных мужчин, и Андрей рискнул негромко спросить:
– А разве хорошо будет, отец, коли мы одни своих невест государю покажем? Он ведь ко всем обращался. Несправедливо получится к прочим…
– А разве хорошо будет, сынок, коли кровь за государя мы проливали, живота не жалеючи, а в родственники к нему иной кто проникнет, кто и пальцем в защиту княжича не шевельнул? Коли желали трусы жить в покое и праздности, за Ивана не заступались, пусть и дальше так живут. А ты саблю в его защиту обнажить не побоялся – тебе, по совести, его другом и впредь надлежит быть. Так что верно Ваня сказывает. Своих невест привезем. Из них пусть и выбирает достойную.
Они не спеша спустились в трапезную, где на свежих скатертях уже стояли латки с языками, лосиной и зайчатиной, блюда с жареными курами, их желудками, печенками, бараний сандрик, потроха, свинина, ветчина, тушенные в сметане караси, соленые и маринованные грибы, а для успевших «устать» – двойные щи, студень, кислая капуста. Однако к столам никто не торопился, ожидая самого главного.
Наконец настал этот сакральный момент:
– Братчина!!!
Четверо холопов внесли в трапезную потертую оловянную чашу примерно двухведерного размера, до краев полную ароматного пенного пива, еле слышно шипящего пузырями. Наверное, сейчас боярин Кошкин, который успел, встав у трона, получить свои первые щедрые подарки, награды и подношения, мог бы вместо этой братчины купить и другую, из драгоценных металлов, украшенную самоцветами и жемчугами. Но все же было что-то символичное в том, что союз друзей скреплялся не чем-то пышным и сверкающим, а старой, дешевой оловянной емкостью, напоминавшей о том, что дружба сильна не золотом. Дружба крепка готовностью каждого оторвать что-то от себя ради общего дела. Пусть даже – всего лишь ради шумной пирушки.
– Ну где там наши гости? Давай, боярин Василий, твой первый глоток.
Лисьин припал к краю чаши, сделал десяток глубоких шумных глотков и отодвинулся, уступая место сыну. Зверев тоже немного отпил, ощущая незнакомый прежде, терпковатый привкус, отступил, и к братчине начали прикладываться остальные товарищи. После двух кругов емкость опустела, и пирующие разошлись вдоль стола, стали придвигать к себе угощения, наливать из кувшинов уже не пиво, а темное испанское вино.
Андрей тоже наполнил себе кубок – и зря. То ли первые несколько кубков, принятые еще до бани, не успели выветриться и теперь взбодрились после шипучего пива, то ли он за долгую дорогу просто вымотался, но…
С первыми петухами он проснулся за столом. Голова его помещалась между печеным поросенком и полупустой миской с солеными сморчками. Здесь же присутствовали еще человек двадцать – остальные, видимо, смогли дойти до постелей.
Одно удобство в его положении все-таки было: завтракать удобно. Он достал из чехла ложку, дважды черпнул себе в рот грибов, потом ободрал до ребер бок поросенка, закусил все это кислыми щами и отправился на двор – умываться.
Там уже седлали коней холопы, закидывая им на спины красивые расшитые потники, закладывая в пасть удила уздечек со множеством желтых бляшечек, колокольчиков и шушурой. Андрей уже знал, что так именуются выгнутые, с ребром, пластинки, которые в движении друг о друга трутся и позвякивание создают. Но не звонкое, как колокольчик, а низкое, суровое.
– Вот черт, мне же сегодня на посольский прием надобно! – вспомнил новик и поспешил к себе в светелку – одеваться.
Впрочем, торопился Андрей зря. Бояре, что уходили в охрану государя, умчались на рассвете, а Лисьины вместе с Иваном Кошкиным и еще двумя сотоварищами выехали за ворота только после полудня. Да и то получилось слишком рано. Поднявшись по длинному, как галерея, крытому парадному крыльцу до уровня второго этажа, бояре слились с толпой приглашенных и еще долго бродили по многочисленным горницам с мягкими скамьями, золотыми и каменными вазами, с диковинными скульптурами из мрамора и слоновой кости, с монументальными напольными часами, которые были инкрустированы сандаловым деревом и украшены белыми кварцевыми слонами.
Наконец среди гостей произошло некое колыхание, они двинулись дальше, в глубь дворца, и скоро очутились в торжественной зале, которая оказалась не такой уж и просторной: немногим больше половины обычного школьного спортзала, – да еще загромождена посередине толстенной колонной, подпирающей потолок. Все было разукрашено изумрудными травными узорами по светло-коричневому фону – и стены, и потолок, и столб. Трон стоял слева от столба, почти прижимаясь к нему, справа же в обоих концах зала, одна напротив другой, располагались двери. С этой стороны, вдоль стрельчатых окон, теснилась основная масса гостей.
Когда знатные гости вошли в залу и степенно замерли, створки за ними закрылись, и почти сразу распахнулись двери с другой стороны. Все дружно склонили головы, Андрей последовал общему примеру. Первыми, грозно держа ладони на рукоятях сабель, вошли в красных кафтанах бояре Русин и Соколов. Следом выступал мальчишка лет пятнадцати в белой шубе, отороченной легким, тонким и нежным мехом крота, в широком оплечье, украшенном множеством самоцветов, в опушенной соболем тюбетейке, тоже белой и тоже с самоцветами. В одной руке он держал золотой шар, увенчанный крестом, – скорее всего, пустотелый, не то весу бы в нем было не меньше пуда. В другой – богато украшенный, отделанный серебром и золотом шестопер с деревянной рукоятью. Хотя, может быть, это был скипетр. Следом за великим князем шли двое дородных бояр в тяжелых московских шубах, в высоких бобровых шапках, с посохами в рост человека, с длинными белыми бородами и надменным взглядом, далее – священник в парчовой рясе, черном клобуке и большим золотым крестом на груди – видать, какой-то архиерей. С ними вместе выступал и Иван Кошкин. Его соболья шуба на фоне роскоши думских бояр выглядела весьма даже скромной одежонкой. Зато он имел на поясе саблю и два ножа. Замыкали процессию еще трое бояр из кошкинской братчины – в одинаковых красных кафтанах с опушкой на вороте и рукавах.
Великий князь степенно поднялся на трон. Сел, удерживая в руках знаки монаршей власти. Гости выпрямились. Один из думских стукнул посохом:
– Зовите послов казанских!
Распахнулись створки, недавно впускавшие в залу бояр, и из них показались три татарина в долгополых, покрытых шелком халатах и однообразно-зеленых чалмах. Послы мелко просеменили к трону, склонили перед ступенями головы.
– Долгих лет тебе, князь московский Иоанн, желает хан Казанский Сафа из чингисидского рода Гиреев. Да будут счастливы твои дни, да пребудет крепким твое здоровье, да затмят деяния твои дела великих предков. Хан Казанский Сафа уверяет тебя в своем почтении и дружбе…
– Как же он в дружбе уверяет, – вдруг перебил послов думский боярин, – коли Шиг-Алея, государю московскому в верности поклявшегося, из Казани прогнал и преданных друзей его, князей и мурз многих насмерть побил, многих разграбил и карами угрожал, так что они бежать к Москве из мест отчих принуждены? Коли через голову государя московского с султаном османским сношается и в дружбе к нему клянется, защиты от Москвы у него просит? Так ли ведут себя друзья честные? Так ли ведут себя добрые соседи?
– Хан Казанский, княже, никаких бед не замышляет супротив княжества Московского, – выпрямились послы. – А что с султаном уговоры имеет, то все они лишь о дружбе, а не о вражде, и князю Московскому о том беспокоиться ни к чему. Не супротив него сношения эти замыслены, а лишь ради развития дел торговых.
– Набеги зимой на земли русские хан Сафа-Гирей тоже торговли ради устроил? – вступил в разговор второй думский боярин.
– Хан Казанский уже приносил извинения за недоразумение сие и отписывал в грамоте, что случилось то без его ведома и попущения, – терпеливо ответил посол. – И клятвенно заверял, что более сего не повторится.
– Отчего же тогда полон, на землях разоренных взятый, до сих пор государю нашему не возвращен?
– За то правитель наш, хан Сафа, просил свои извинения и сожаления принести, – опять склонили головы послы. – Но виновники набега зимнего, гнева ханского опасаясь, разбежались все и полон угнали. Ныне его нигде не сыскать.
– Как же ж так, любезные? Друзей Шиг-Алея, кои тайно, никак не выделяясь, живут, вы разыскиваете и на кол сажаете, а недругов московских, кои с огромным обозом и полоном по землям казанским кочуют, заметить не способны? Можно ли поверить сему? Великий князь Всея Руси Иоанн требует от хана Казанского до первого снега вернуть в руки его все двадцать тысяч полоняников русских, что тати казанские на русских землях схватили. А коли поймать душегубов, бузу учинивших, он не способен, то пусть иных пленников отдает. Тех, что в Казани в неволе томятся. Их, мы считаем, ловить ни к чему. Они завсегда рядом с ханом. Ступайте, и передайте наш наказ хану Сафа-Гирею. Коли большой ссоры с Москвой он не желает, пусть полоняников до зимы возвернет!
Послы попятились, спиной ушли из залы, а думский боярин снова стукнул посохом:
– Зовите просителей датских.
– Не вернут, – шепнул Андрею на ухо Василий Ярославович. – Никогда казанцы полона не отдавали, покуда рати на их земли не входили. А начнешь воевать – окончательно к османам переметнутся. Будет у нас турецкая земля совсем рядом с рубежами.
– А так, что, не переметнутся?
– Ну коли бояться не будут, то и покровителя иного им не понадобится, – неуверенно предположил Лисьин. – А почуют угрозу от нас воле своей – точно саблю султану на верность поцелуют, за него станут воевать.
– Извини, отец, но на кой хрен такая их свобода, при которой они наши земли, что ни год, грабят?
– Да грабят-то не все. Большая часть татар мира и дружбы с Москвой желают, одной семьей хотят в покое и богатстве жить. Ан прихвостни султанские, предатели да колдуны засланные воду мутят, мурз подкупают, на нас Казань натравить норовят. Войну большую начнешь – и друзья, и враги под рогатину лягут. Тогда точно все нас не любить будут. Станет Казанское ханство нам вражеским.
– А сейчас оно, что, дружеское? Прихлопнуть разом, одной малой кровью. Тогда в будущем от большой крови убережемся.
– Легко сказать – «прихлопнуть». Ты хоть раз Казань эту видел? Да Царьгород – и тот поменее будет…
– А ты Царьгород видел, отец?
– Нет. Но сказывали, он такой же, как прочие городки в странах заката. Вестимо, и размерами не больше.
Зверев промолчал. Он немного представлял, чем станет Стамбул в двадцать первом веке, но насчет шестнадцатого – сомневался. Может, сейчас там и вправду селение размером с Варшаву.
Тем временем датских посланников уже успели спровадить, и их место заняли плечистые казаки в свободных рубахах с вышитыми рукавами, в красных шароварах, уходящих в шерстяные гетры. На ногах у них были небольшие кожаные туфли, на головах – странные суконные колпаки, похожие на папахи. Двое мужиков, лет сорока каждый, без предисловий упали на колени, сорвали с себя шапки, опустили головы.
– Милости просим и спасения, великий князь. Оскудели наши нивы, ничего на них не уродилось ныне. Дозволь торг старьем нашим всяким на землях московских вести, дабы дети наши в землю сырую не легли.
– Государь дозволяет, – тут же ответил думский боярин. – А дабы детишки малые с голоду не пухли, дабы не погиб на Дону народ православный, повелел государь срубить в Костроме семнадцать стругов новых, загрузить их хлебом и репой, соленьями и прочим съестным припасом и, как вы туда доберетесь, отправить их вниз по воде, к волоку донскому. До ледостава должно добраться до вас подаяние княжеское. Коли струги зиму переживут, отправьте их обратно. А коли нет, дозволяем на дрова али на иные нужды порубить.
Андрей навострил уши. Во-первых, слово «струги» напомнило ему что-то знакомое, но только не транспортное, а боевое. А во-вторых, ему было любопытно, когда костромичи успеют построить и снарядить столько кораблей, да еще нагрузить их припасами, если просьба о помощи пришла только сейчас – а до ледостава не так уж и много времени осталось, месяца три, не больше. Однако казаков такой ответ вполне удовлетворил – они бодро вскочили, коротко поклонились, произнося слова благодарности, и поспешили за дверь. Их, небось, уже кони оседланные ждали, чтобы в Кострому мчаться.
Какая-то ненатуральная эта встреча получилась, словно заранее срежиссированная, но разыгранная никудышными актерами. Казаки мало напоминали дипломатов, посланников. Они больше походили на бойцов, прибывших для получения воинского снаряжения, но в силу обстоятельств вынужденных поучаствовать в спектакле.
Боярин Кошкин наклонился к уху великого князя, что-то шепнул. Паренек забегал глазами по гостям:
– Боярин Лисьин? Я вижу, ты здесь? Встань передо мной.
– Пошли, – хлопнул сына по плечу Василий Ярославович и стал проталкиваться вперед через бояр и князей.
Наконец они оказались на свободном месте, подошли к трону. Лисьин склонил голову:
– Долгих тебе лет, великий князь.
Андрей стоял, во все глаза глядя на худощавого мальчишку, что сидел на троне. Господи, неужели это и есть великий и ужасный Иван Грозный? И только когда боярин легонько пихнул его в бок, спохватился:
– Здравствуй, русский царь.
– Я не царь, я великий князь, – почему-то улыбнулся правитель.
– Князей много, ты один. На тебя вся надежда земель русских с востока и до запада, от севера и до юга. А раз самый главный – значит, царь.
– Почитал я в книгах старых, – звонким голосом ответил мальчишка, – сказывали там мудрецы, что титул царский правители Орды носили, что над всей ойкуменой населенной властвовали. Русские же государи князьями исстари величались.
– Нет Орды, государь, – развел руками Зверев. – Значит, тебе надлежит над миром властвовать, больше некому. Ты ведь единственный правитель земель русских.
– И то правда, – неожиданно поддержали новика из душной боярской толпы. – Средь татарских ханов каждый клоп норовит себя царем назвать. Правителями главнейшими себя считают. А властитель же законный на этих землях един. Ты, государь.
Поддержавший новика гость вышел вперед, и Андрей с удивлением узнал в массивном человеке с посохом, в тяжелой шубе и в высокой бобровой шапке князя Михаила Воротынского.
– Ведомо мне, в землях закатных титул твой, государь, – продолжил князь, – переводят как «принц», а то и как «герцог». Оттого короли, земли которых богатством и размерами Ижорского погоста не превышают, себя считают знатью более высокой, нежели правитель земель русских. Царский же титул они наравне с императорским чтут. Привыкли пред царями трястись со времен ордынских. Однако же ныне меня другое удивляет. Отчего боярин Андрей Лисьин с волосами длинными ходит? Нешто он в трауре? Отчего так, Василий Ярославович?
– Молод он еще, княже. В переписные листы еще не вписан. Не боярин еще.
– Как же не боярин, Василий Ярославович. Видел я этого новика в бою, многих опытных ратников стоит. Посему словом своим поручиться готов: боярин это. Настоящий боярин. Смело можно в листы вписывать. Достоин! Князь Михайло, а ты чего молчишь? Скажи и ты свое слово.
– Видел и я в бою сего отрока, – выдвинулся на шаг из рядов гостей князь Глинский и с угрюмым выражением лица ударил в пол посохом: – Достоин!
– Что скажешь, государь? – поклонился Ивану Воротынский. – Поверишь ли словам двух князей своих? Дозволишь ли отрока Андрея Лисьина до срока в листы переписные внести?
– Я его тоже в бою видел, – с гордостью сообщил правитель. – Достоин! Брадобрея сюда! Шубу мою охотничью, тафью, кинжал персидский! Священника!
Смысл последнего распоряжения Зверев не понял. Не причащать же его собирались? Гости зашумели, подступая ближе, но угрозы в их тихих перешептываниях не ощущалось. Скорее наоборот.
– Я приму его клятву, дитя мое… – Архиерей, что простоял все это время рядом с троном, двинулся вперед, поднял с груди крест, осенил им новика, потом поднес для поцелуя. Андрей прикоснулся к холодному золоту губами. – На колени, дитя мое… Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого… Клянешься ли ты быть верным земле русской, государю Иоанну Васильевичу и вере святой, отрок?
– Клянусь!
– Клянешься ли ты не жалеть живота своего ради защиты земли русской, государя Иоанну Васильевича и веры святой, отрок?
– Клянусь!
– Пред ликом Бога нашего, Исуса Христа, пред людом православным, пред государем нашим… Клянись, что не будешь лгать ни людям, ни государю, что не затеешь ни измены, ни извета, ни крамолы, что не посрамишь имени русского.
– Клянусь, отче.
– Целуй крест святой, мощевик преподобного святого Саввы, целуй на клятве сей, отрок!
Зверев снова прикоснулся губами к распятию.
– Склони голову, сын мой. Предайся рукам умелым…
Андрей наклонил голову – снизу ему тут же подставили медный тазик, на волосы потекла теплая вода, по ним заскользили чужие пальцы, а через минуту он ощутил, как по затылку поползло что-то шершавое. В таз упала прядь волос, еще одна. Шершавый инструмент быстро смещался от затылка вверх, с легким потрескиванием срезая прическу. Еще, еще… На голову опять полилась вода. Невидимый брадобрей выдернул из-под головы тазик, и новик понял, что можно выпрямляться.
– Клянешься ли ты быть верным защитником земли русской? – опять подступил архиерей. – Клянешься всеми помыслами, всей силой и разумом служить Руси, государю Иоанну Васильевичу и вере святой, отрок?
– Клянусь!
– Засим благословляю тебя, отрок, на службу ратную, на муки и на подвиг во имя веры отцовской, отныне и до того часа, как Господь наш Исус примет тебя в свои небесные чертоги. Благословляю. Аминь. Встань, боярин. Негоже воину русскому на коленях стоять.
– Слава боярину русскому, Андрею Лисьину! – крикнул кто-то с левой стороны, и все присутствующие дружно присоединились: – Слава новому боярину! Слава!
– Прими, боярин, в честь дня своего… шубу с княжеского плеча… – Иван Кошкин, принесший подарки государя, широким движением накинул шубу на Зверева. – Дай тафью на тебя надену из княжеских рук… – Боярин двумя руками взял коричневую тюбетейку с двумя бархатными клиньями, двумя рубинами и тонкой опушкой, надел Андрею на новенькую лысину. – Прими клинок острый из рук княжеских для дел своих ратных… – Кошкин вручил Звереву кинжал в ножнах красного дерева с золотыми накладками и деревянной же рукоятью, отступил: – Слава боярину Лисьину!
– Слава новому боярину, слава!! – поддержали гости.
Андрей ощутил, как у него загорелись щеки. Наверное, нужно было сказать что-то в ответ, но он не успел: великий князь поднялся с трона:
– Служи честно, боярин Андрей Лисьин. Служи, и для тебя всегда достанет моих милостей и внимания.
Все склонили головы, наступила тишина. Юный Иван Грозный вместе с думскими боярами, архиереем и охраной покинули залу. Грохнули двери, распрямились мужчины, снова загудели разговоры. Прием был окончен.
– Ну что, боярин Алексей? – Князь Михайло Воротынский вытянул руку и тяжело опустил ее Звереву на плечо. – Получается, крестником я твоим стал во вступлении во звание боярское… Пойдем, ради такого праздника отобедать тебя приглашаю.
– А отец?
– Отец твой, боярин, вон, уже с князем Ромодановским разговоры какие-то вежливые ведет. Видать, тяжба у него какая-то важная имеется. Уговорит ли? Идем, им и вовсе лишние собеседники ни к чему.
Князь Михайло Иванович Воротынский приехал ко дворцу в карете. Его знатность, видимо, позволяла перемещаться по Кремлю не пешком, как «простые» думские бояре, а в экипаже. Стоящего у коновязи скакуна Андрея забрал княжеский холоп, сам Зверев забрался внутрь щедро обитого бархатом салона. Карета тронулась… И Андрей понял, что рессоры в этом мире еще не изобрели. Обитые железными ободьями колеса катились по дубовой мостовой, подпрыгивая на каждой бляшке, постукивая и погрохатывая. Внутри столь почетного транспортного средства стоял изрядный гул, набитые травой сиденья никак не гасили постоянные тычки снизу. В общем, если бы коня не увели – молодой боярин предпочел бы подняться в седло.
К счастью, княжеский дом находился совсем рядом с Кремлем – минут десять медленной езды в запряженной цугом повозке по тесным улицам, загроможденным возками, бочками, корзинами и коробами. Очень скоро карета съехала с мостовой на землю, выстеленную соломой. Внутри экипажа сразу стало тихо и мягко, никакой тряски – но холопы уже отворили дверцу и развернули до земли складную лесенку.
Двор Воротынских мало чем отличался от прочих городских дворов: тут был и хлев, и конюшня, и высокий стог сена, и свой колодец. А вот дом… Дом представлял собой семиярусное сооружение, сплошь украшенное резьбой, с наборными слюдяными окошками и хитрыми стоками для воды с трубами в виде тигров и львов, пасти которых в дождь должны извергать воду. Словно сказочные теремки, ярусы стояли один на другом, уменьшаясь в размерах. Самый верхний был размером со скворечник, шестой ярус – с голубятню, но все прочие казались вполне просторными домами, а первый этаж скорее дворцом. Дом разделял двор на две части, и слева за крышей выглядывала зеленая крона дерева. Похоже там, дальше, находился сад.
Тяжело опираясь на посох, князь взошел на крыльцо, ступил в дом, поднялся на второй этаж, миновал коридор и свернул в просторную светелку. Там стояло большущее кресло, обитое цветастым шелком, накрытая персидским ковром софа у стены, придвинутый плотно к стене стол, полдюжины стульев с высокими спинками, шкаф, пюпитр и несколько сундуков, тоже завешенных коврами. Хозяин сбросил шубу на один из сундуков, оставшись в дорогой ферязи, желтых атласных шароварах и красных сафьяновых сапогах с задранными носками, развел руки. Несколько раз глубоко, с явным облегчением, вздохнув, он прислонил посох к стене, скинул бобровую шапку, оставшись в одной тафье из тонкого войлока, пригладил черную бороду.
– Чего желаете, Михаил Иванович? – заскочил в приоткрытую дверь холоп.
– Яблок принеси, вишню, слив, груш… Сласти прихвати.
Князь извлек из шкафа медный кувшин с длинным тонким горлышком, которое мастерская чеканка превратила в тело змеи, выудил пару серебряных кубков, подсел к столу, наполнил.
– Ну, боярин Андрей, давай выпьем за твое звание новое. Чтобы пришла к тебе, боярин, новая слава ратная, чтобы не было тебе на поле бранном боли и горести…
Воротынский перекрестился, выпил. Зверев последовал его примеру. Хозяин тут же наполнил кубки снова, взял свой в руку, откинулся на спинку стула:
– А скажи мне, боярин, откуда к тебе хитрость такая пришла: гуляй-город во время сечи поставить?
– Если честно, княже, о гуляй-городе я не думал, – признался Зверев. – Я хотел сделать такую… избу на колесах. Чтобы в ней по полю боя ездить и из пищалей всех врагов расстреливать. А они чтобы никого внутри достать не могли.
– Навроде осадной башни?
– Да, – кивнул Андрей. – Но она оказалась очень неуклюжа, тяжела. Посему я на это дело рукой махнул. А щиты остались. Они сами по себе намного легче, их пара человек переместить или поднять сумеют. За ними от стрел можно прятаться, от врага всякого, и их тоже на колеса можно поставить. Вот и опробовал. И, как мне кажется, получилось неплохо…
Отворилась, три румяные девки в сарафанах с синей клетчатой грудью и в синих платках принесли блюда с пряженцами, с фруктами, с пастилой, халвой, курагой и изюмом.
– Пироги откуда? – придирчиво поинтересовался Воротынский.
– Хозяюшка велела принесть, – поклонилась одна из девок. – Сказывала, не кушали давно, а мальвазию наверняка пьете.
– Ишь, следит, – хмыкнул Михайло Иванович. – Передай, гость у меня. Молодой боярин Лисьин, о котором я сказывал.
Андрей же прислушался к странному шуму. Будто смеется кто-то недалеко. Прямо за окном. Голос женский, не детский.
– А я вот поразмыслил на досуге, как удобно бы твой гуляй-город разгромить при нужде. Вроде и стены низкие, и бьют пищали недалеко, и заряжаются долго. Простой лестницей одолеть можно. Кинуть на щиты да поверху перебежать. И лезть не надо. С ляхами да свенами воевать легко, всегда стрелами отогнать можно. А у татар да османов луки не хуже наших. В перестрелке увязнешь, столько же, сколь и они, людей потеряешь.
– На поле боя с лестницей в руках? – прихватил горсть изюма Зверев. – Такого неуклюжего, с занятыми руками ратника враз зарубят. Не дойдет. Конница встретит и порубит.
– Лестницы можно в середину правильного строя спрятать. Плотный строй не каждая конница одолеет.
– Никакой плотный строй не устоит под картечными залпами.
– Твои пищали стреляют шумно, да недалеко. С лестницами до стен всего шагов двести пробежать останется.
– А конница? Что ей толпа рыхлая, без строя, да еще с лестницами вместо копий. Враз стопчут.
– Я про гуляй-город твой говорю, боярин.
– И я про него, княже, – улыбнулся Андрей. – Я так мыслю, у каждого оружия свои достоинства и свои недостатки есть. Рогатина для удара с хода хороша, но в тесной рубке бесполезна. Сабля хороша в рубке – но с нею в плотный строй не врежешься, тут же на копья поднимут. Пехота, что в армиях западных используется, медлительна, для удара стремительного бесполезна. Коли рыхлой массой идет, то даже горстка всадников толпу без вреда для себя вырубит. Но снаряжение для нее дешево, плотный строй копейщиков опасен даже для кованой конницы, да и при штурме городов в проломы, кусками стен заваленные, только пехота пробраться способна, конницу туда не кинешь. Еще конница очень уязвима для стрел. Конь – это ведь мишень большущая, в него и за полверсты попасть можно после пяти-шести попыток. А кольчугу на него не наденешь – свалится с ног от такой тяжести. Зато стремительна конница, слитным копейным ударом в чистом поле любого врага за минуту способна опрокинуть и истребить. Мой гуляй-город стрел совсем не боится, а в ближнем бою огрызаться свинцом может страшно. Но медлителен, этого отрицать нельзя, еще медленнее пехоты ходит. Зато коннице бить в него бесполезно. Лошадью бревенчатого щита не сломаешь. А кто из врагов в щели проскакивать станет – так то уже не плотный слитный удар получится, а так, шальные бойцы, которых прибить несложно. Абсолютного, самого лучшего оружия не существует. У каждого разные стороны имеются. Зато если разные виды вместе применить, то можно сильную сторону каждого использовать, а слабую – затушевать. В гуляй-городе, за стенами, кованая рать отдохнуть может, лошадей раненых заменить, от стрел укрыться. Зато коли пехота чужая на штурм пойдет – она эту пехоту легко изничтожит и те же стены от лестниц защитит. Вот и будут конница с гуляй-городом друг друга дополнять, усиливать.
– Складно сказываешь, боярин Андрей, да токмо сам же обмолвился: медлителен больно гуляй-город. Куда ему с конницей заодно быть? Коли кованая рать на рысях пойдет, так только пыль из-под копыт! Что ей проку от твоих щитов?
– Я бы с этим согласился, княже, – кивнул Зверев. – Да только разве мало мест на поле брани, которые защищать, а не захватывать надобно? Например, лагерь войсковой с припасами, с добром нашим, ранеными. Может, брод, дорогу или колодец, ради которого сеча затеяна. Опять же, Михайло Иванович, иной раз счастье ратное и русским изменяет. Без гуляй-города в таком разе враг гнать нас будет верста за верстой, пока всех, кого найдет, не перерубит. А так за стены бревенчатые можно спрятаться да дух перевести, силами собраться, новый удар подготовить. А враг пока пускай бревна зубами грызет, в щиты бьется. Согласись, княже, коли ратники уверены в тылу своем, в прочном тылу, без сомнений – то и в атаку шальную идти легче. Без страха, без оглядки. Неудача случится – гуляй-город спасет. Удачным наступление выйдет – так ведь он в землю не вкопан, его можно следом за наступающими катить. Чтобы ежели что – тут же опять крепко в землю вцепиться. Али не прав я в чем-то, княже?
– Хитро сказываешь, – покачал головой князь Воротынский. – Разумно и складно на удивление. Так и хочется замысел сей в деле опробовать… Давай, новый боярин, за тебя еще раз выпьем! Ты мне сразу там, под Островом, приглянулся. Хоть и юн, ан разумен на изумление.
Они опять осушили кубки, и Зверев спросил:
– Так отчего не попробовать?
– Легко о сем здесь, за столом сказывать, – вздохнул князь, – ан не так просто в поле сие осуществить. Не чернилами ведь, не пергаментами рискуем. Животами, кровью человеческой за промах любой платить придется.
– Попробовали ведь уже. Там, под Островом.
– Ляхов одолеть – невелика честь. Да и до большой сечи под Островом дело не дошло. Вот татары – они врагом посерьезнее будут. Как-то с ними твоя хитрость себя покажет?
– Пока не попробуешь, не узнаешь.
– Это верно, юный боярин, – согласился Михаил Иванович и снова наполнил кубки. – А теперь сказывай, откуда ты про хитрость сию прознал? Про гуляй-город, про то, как в деле его использовать разумнее выйдет, про пищали, без коих хитрость эта вся, мыслю, совсем никчемной будет? Только не сказывай, что сам все как-то вечерком придумал. Такое зараз не придумывается. Чтобы так все вместе слитно организовать, увязать с оружием иным, с конницей – это немалый опыт иметь надобно…
Что мог ответить ему Андрей? Посоветовать воспользоваться Интернетом, где все вопросы тактики и стратегии разных видов войск в разные времена обсасывалось многократно самыми разными специалистами и любителями? Почитать военно-исторические книги, где так же не раз анализировалось, кто, когда и как правильно действовал, а кто – нет. В этом мире, кроме Плиния Старшего да Плутарха, никто и ничего, похоже, не читал. Не считая псалтыря, естественно.
– Большей частью случайно получилось, – пожал плечами Зверев. – Я же ведь избы хотел сделать, а не просто щиты. Ну а потом хорошенько обдумал, что получилось, как использовать можно.
– Случайно, сказываешь? – Князь хмыкнул. – Что же, случайно и впрямь немало поразительного по Божьему попущению случается. Тут главное не откреститься, а заметить подсказку, что ангелы-хранители посылают. Ты чего?
Звереву опять померещился совсем рядом тихий женский смешок. Неужто кикиморы в доме княжеском балуют? Вот он и насторожился.
– Да вот думаю, курагу лучше взять или сливу?
– Сливу, конечно. Кураги и зимой наешься…
Себе Воротынский выбрал наливное яблоко и так смачно, брызнув в стороны соком, впился в его глянцевый бок, что у Андрея даже слюнки потекли. А хозяин снова поднял кубок:
– Давай еще раз за тебя, боярин юный и разумный не по годам. Далеко пойдешь, Андрей Лисьин, коли не отравят.
– Я постараюсь, – благодарно кивнул Зверев. В голове уже шумело, хотелось сотворить что-нибудь великое и радостное, соответствующее событию. Но ничего подходящего в голову не приходило.
– Бердыш свой ты тоже долгими размышлениями придумал? – ласково поинтересовался Воротынский. – Сковали мне по памяти десяток таких для холопов, поигрался я ими. И впрямь штука ладная, удобная. И как саблей рубить можно, и как рогатиной колоть, и как ножом резаться, и как щитом прикрываться. Кабы не столь велик получался, истинно заместо сабли бы носил! Сказывай, как додумался до штуки такой?
– Не додумался, – честно признался Зверев. – Мне чужой славы не надо. Гуляй-город я выдумал, а бердыш уже готовым увидел и опосля у кузнеца истребовал.
– Вот как? И где же ты такое диво дивное углядел?
– Я? – Зверев поперхнулся, сообразив, что спьяну сболтнул лишнего. – Где увидел?
– Да.
– Я… Я бы рассказал, княже, да ведь не поверишь. Истинно не поверишь.
– Отчего же, – развел руками Михаил Иванович. – Штука ладная, сам в руке держал и в деле увидел. Как же не поверить?
– В общем, далеко это место… И не описать, где.
– Умеешь любопытство разжечь, боярин, – бросил хозяин на край блюда огрызок яблока. – Теперь не отстану точно. Ну сказывай, не томи. Что за место такое тайное, как попал туда?
Зверев задержал дыхание, все еще колеблясь с ответом, а потом решительно выдохнул:
– Во сне!
– Где?! – Воротынский оглушительно захохотал. – Где-где? Вот уж воистину, место далекое, неведомое. Ох, потешил! Да, воистину… А ты знаешь – верю, верю. Я как-то, помнится, со Змеем-Горынычем сразился. О четырех головах! Три срубил, а одна никак не давалась. Пока бился, она сперва подо мной коня сожрала, потом голову мне откусила. Потом огнем обожгла – одежа вся на мне сгорела, поддоспешник, епанча. Одна кольчуга осталась панцирного плетения. И царапалась, так царапалась… Но я потом извернулся, в глаз ему совню воткнул.
– Как же ты без головы-то, княже? – не понял Андрей.
– Так сказывал же тебе, боярин, – опять захохотав, хлопнул гостя по плечу Михаил Иванович, – во сне сие было, во сне. Так и не победил я гада того. Совню в глаз сунул – и проснулся. А совней после того сна долго, ох, долго баловался. Ладная штука в горячей сече. – Хозяин поднялся, отошел к окну, распахнул створки: – Душно что-то ныне. Как бы грозы не случилось.
В светелку тут же ворвался звонкий девичий смех. Андрей поднялся, подошел к князю, выглянул наружу. Внизу, в небольшом скверике, отгороженном от прочего двора махиной дворца, качались на качелях две девицы в легких ситцевых сарафанах. Еще несколько девочек, девушек и женщин стояли под деревьями: вдоль частокола росли яблони и вишни, ближе к дому – две сливы, покрытые множеством темных спелых плодов. На окружающих качели двух полукруглых газонах красовались крупные ромашки, гладиолусы и пышные разноцветные гвоздики.
– Что тебя удивляет, боярин? – Наблюдательный хозяин на изумление быстро замечал изменение в настроении Андрея. – Ты давно не видел юных дев? Или знаком с кем-то из них? Вон те девчонки с косами – это мои дочери, Елена и Анастасия. В сарафанах с синими юбками – дочери князя Трубецкого, соседа нашего. Эти уж на выданье. За ними тетка вон приглядывает, Евлампия Скопина, вдова князя Федора.
Теткой была темная женщина, одетая в черное платье со множеством юбок, превращавших одеяние ниже пояса в подобие колокола.
– А вот та, смешливая, в понизи жемчужной – то жена окольничего путивльского, князя Шаховского, Людмила, из рода Славиных. У них дом напротив дома Ивана Кошкина, аккурат через улицу, коли сюда от вас смотреть.
Женщина выглядела обычной старшеклассницей и была удивительно похода на Таню Савельеву из параллельного класса. Такие же рыжие кудряшки, множество ярких веснушек, придающих лицу радостное выражение, губки бантиком. Цвет глаз Андрей не разглядел, но Шаховская все равно показалась ему… Ну, может, не очень красивой – однако появилось желание посмотреть на нее ближе.
– Нет, никого не видел, – покачал головой Зверев. – Просто один я в семье Лисьиных. Пока один. Сестры никогда не было. Вот и не видел, чтобы так, на качелях во дворе развлекались…
– Да? В общем, наверное. А у нас в Москве чуть не в каждом дворе качели, али шаги гигантские, али карусель. Митрополит все обличает за бесовское сие удовольствие, что не в молитвах дети наши сидят, а в праздности. Да токмо как же детей не побаловать? Опять же мужьям дел немало в жизни предстоит. И в поле биться, и за имением доглядывать, и о делах государства думать. А им что? Замуж, к мужу за пазуху пересядут – только и делов, что детей рожать, на ключника покрикивать да красу свою на пирах показывать. Вот и все занятие. Так чего им головки красивые учением бесполезным забивать? Пусть веселятся.
– Пусть веселятся, – согласился Андрей.
Людмила, почувствовав его взгляд, подняла голову, помахала рукой и рассмеялась. С улыбкой она показалась очень даже симпатичной.
В дверь постучали, вошел холоп:
– Княгиня спросить велела, не накрывать ли стол к обеду? Гость с нами останется?
– Останется, – кивнул хозяин. – На обед ведь и приглашал. Так, боярин Андрей? Вели накрывать. А мы пока еще по одной выпьем. Да?
– За дом этот веселый. Чтобы всегда в нем смех детский звенел.
– Эк тебя проняло, боярин, – поразился хозяин. – Хотя, тяжко, вестимо, за жизнь свою на качелях не покачаться. С дворней же веселиться не станешь. Да, плохо, когда сестры нет.
Дверь опять приоткрылась, в комнату вошла невысокая женщина лет двадцати пяти, в темно-бордовом кашемировом платье и шелковом волоснике, приколотом золотыми, с крупными рубинами, заколками. На груди женщины висели ожерелья: несколько нитей с самоцветами, жемчугом, золотая цепочка, – руки украшали крупные перстни. Она улыбнулась – Зверев судорожно сглотнул и попятился, больно стукнувшись затылком о стену. Дело в том, что глаза женщины были совершенно черные. То есть не просто глаза черные – а даже белки! Совершенно черные провалы под веками! И зубы во рту – тоже черные, как совесть налогового инспектора.
– К тебе я пришла, батюшка, – поклонилась женщина. – Хочу к столу позвать, отведать, чем Бог послал. И гостя твоего позвать.
– Спасибо, любая моя, – склонил в ответ голову Воротынский. – Это, боярин, Аглая, супруга моя.
– О… – Андрей закашлялся. – Очень… Приятно…
– А это, Аглаюшка, тот самый отрок, о котором я тебе сказывал. Зело под Островом отличился. А сегодня мы его по воле великокняжеской в бояре постригли. Шуба эта, тафья, кинжал персидский – все с плеча государева. Он, оказывается, и пред Иваном нашим отличиться успел!
– Достойный отрок, достойный боярин, – опять пугающе улыбнулась княгиня, взяла кувшин, наполнила кубок и подступила к гостю почти вплотную, протянула ему налитую по край емкость: – Пусть жизнь твоя будет полной, как эта чаша, Андрей Лисьин. Пусть Господь будет милостив к твоим чаяньям, а чаянья станут радостью для твоих друзей и близких.
Зверев принял кубок, мелкими глоточками выпил его до дна – иного подобное вступление и не предполагало, – перевернул кубок, показывая, что не осталось ни капли, и поклонился:
– Благодарю, хозяюшка.
Князь и княгиня стояли, явно чего-то ожидая. Андрей лихорадочно соображал – что такое он сделал не так? Или что-то забыл сделать?
Наконец княгиня улыбнулась:
– Скромный какой… Ну же… – Она наклонилась чуть вперед и крепко поцеловала его в губы. – Уста сахарные.
– А теперь к столу!
В обширной трапезной княжеского дворца хозяина и его гостя встретили радостными приветствиями больше двух десятков человек. Из них примерно десятеро – бритые и в тафьях. Значит – боярские дети. Настоящий двор получается, не простые холопы при хозяине обитают.
– А ну-ка, милая, не угостить ли нам знакомца нового вином хлебным? Он, други, сегодня из рук великокняжеских звание боярское получил!
Уже в который раз за сегодняшний день Зверев услышал приветственные крики, поднял небольшой серебряный ковшик, опрокинул в рот… И захрипел от неожиданности: водка! Он охнул, торопливо закусил огурцом с ближнего блюда, потом потянулся к буженине – остатки разума напоминали о том, что, наевшись жирного и маслянистого, можно как-то спастись от чрезмерного опьянения.
– Хорошо хлебное вино, боярин? – довольно поинтересовался у него Воротынский. – А вот попробуй на черносливе моем настоянное. За государя нашего, други! За великого князя Ивана!
Этот пир отложился в памяти Зверева отдельными фрагментами. Они пили за победу над ляхами, на хозяина, за хозяйку, за благословение Господа, за митрополита, за соседей, за оружие. Потом Андрей начал собираться в дорогу. Это означало: выпить «застольную», выпить «подъемную», выпить «на ход ноги», затем «запорожскую», «придворную». А уж потом самую главную – «на посошок». Гостю вручили посох, поставили сверху чарочку. Если бы Зверев пролил хлебное вино, уронил стопку или не донес до рта – его полагалось оставить ночевать в гостях. Но Андрей благополучно выпил, а потому смог собираться дальше. «Стремянная» – прежде чем поставил ногу в стремя, «седельная» – за то, что поднялся в седло, «приворотная» – перед выездом и, наконец, «заворотная» – за то, что все-таки сумел уехать.
Чем отличается лошадь от автомобиля – так это тем, что способна выбирать дорогу и соблюдать основные правила движения независимо от состояния «водителя». В четыре глаза они кое-как нашли верный маршрут, повернули на мощенную плашками улицу, остановились возле нужных ворот.
Встречать его вышли все члены кошкинской братчины: завели скакуна во двор, вынули Андрея из седла.
– Хороший мужик – князь Воротынский, – еще смог произнести Зверев, и свет в его глазах окончательно померк.

Ночной гость

Как весел и радостен был день предыдущий, так же страшен и невыносим оказался день новый. Голова юного боярина раскалывалась, желудок не желал принимать ни пищи, ни воды, а уж на вино Андрей не мог даже смотреть, мысленно поклявшись, что не сделает более ни глотка в своей жизни. Между тем дела не ждали. Оказывается, пока Зверев гулял с князем, Василий Ярославович ухитрился договориться в кремлевском наряде о продаже бочонка с порохом, и теперь нужно было ехать, пока мастер не передумал.
Возле Спасских ворот их встретил Пахом на телеге, и они покатили к торговым рядам. Там купили несколько прутов свинца, а также отрез парчи для Ольги Юрьевны, тонкого жемчуга и бисера для вышивки и украшений, тюк гладкого шевиота, изрядный отрез байки, немного шелка, соль и перец, шафран, бумагу, цветастого ситца, несколько платков, изрядный пук свечей, богато выделанную уздечку, вышитую попону и потник, горсть бубенчиков, десяток небольших медных колокольчиков, два бочонка вина, мешок «сарацинского зерна» (как именовали здесь рис) и еще много чего другого, всего и не упомнишь. Вернулись домой уже незадолго до сумерек. Возок Василий Ярославович велел не разбирать.
– Завтра поутру домой поезжай, Белый. Токмо не заблудись да пива в пути много не пей. Пока докатишься, мы тебя, глядишь, еще и обгоним. Мыслю, всего ден на пять задержимся еще, не более.
Бояре пошли к дому, поднялись на крыльцо, и только тут Василий Ярославович, замедлив шаг, задал вопрос, который, наверное, мучил его весь день:
– Скажи, сынок, а зачем тебя князь Воротынский к себе зазвал? Чего искал, о чем спрашивал? Хотел от тебя чего?
– Все больше про гуляй-город расспрашивал. Как лучше в битве штукой этой пользоваться, куда ставить, как пользу наибольшую от него получить. Еще про бердыши говорили. Он для своих холопов тоже их сковал. Хвалит.
– И все?
– Ну, – пожал плечами Андрей, – как напились сильно, предлагал у него гостевать, как в Москву наезжать будем. Дескать, тесно у боярина Кошкина.
– А ты?
– Отказался. Сказывал, друзья у меня здесь.
– Это верно, – кивнул Василий Ярославович. – При князе мы кто будем? Дворня! А здесь мы равные среди равных. Хотя… Впрочем, пойдем.
Пить в этот вечер Зверев не стал. Не смог. Один запах вина вызывал у него желание убежать как можно дальше и подышать свежим воздухом. Поэтому, когда успевшие набраться за время вечернего пира сотоварищи начали горланить песни и обсуждать права великого князя на польский трон, Андрей, уже успев хорошо подкрепиться, ушел к себе, разделся и растянулся на постели, закинув руки за голову.
Сон не шел. Андрей вспоминал последние дни: прием в Кремле, гулянку у Михаила Ивановича. Интересно, что скрывалось за провалами в его памяти? Он там никому случайно не нахамил? Драк не устраивал? К девушкам не приставал? Хотя… Хотя как раз девиц на пиру, помнится, и не было. Даже княгиня вскоре ушла. Но в его воспоминаниях девушки еще продолжали качаться на качелях, улыбалась веснушчатая Людмила. Как ее? Шаховская? Князь, помнится, обмолвился, что через улицу она живет, в доме аккурат напротив кошкинского.
Глянуть, что ли, на нее хоть одним глазком? Просто посмотреть, и ничего более… Все, что от него для этого требовалось – просто остановить свои мысли, как не раз он это делал, познавая чародейскую науку у Лютобора.
Волнений в нем совсем уже нет, душа полна покоя, он лежит, глаза закрыты. Просто остановить течение мыслей – отрешиться от них, отступить, наблюдать за ними со стороны, пока они, никем не востребованные, не исчезнут совсем.
Созерцательное отрешение заняло у него всего несколько минут, после чего он всей своей сущностью ощутил льющийся сверху свет – прозрачный, божественный, очищающий, зовущий, – и потянулся к нему, возносясь над грешной плотью. Душа рвалась дальше – все выше, выше, к вечному счастью и покою. Но он смог совладать с возвышенным стремлением, задержался в своем полете, отвернул снова вниз, помчался над огороженными частоколом дворами. Этот кошкинский, вон и телега стоит, накрытая рогожей. Завтра в усадьбу покатится. Княжеский дом богаче, ближе к Кремлю стоит. Значит, дом окольничего тоже в той стороне – дальше на восток.
Андрей промчался над соседским двором, над улицей, решительно врезался в крышу дома, что стоял по другую сторону, и попал в какую-то темную комнату – наверное, кладовку. Удерживаясь на уровне пола, он шагнул сквозь стену и оказался в длинном коридоре, освещенном единственной масляной лампой посередине.
Хозяйка должна была ночевать где-то здесь – спальни всегда на втором этаже делают, он теплее. Зверев двинулся вдоль коридора, выискивая дверь, что покрасивее. Сунулся в одну – темно. В другую – темно. За третьей широкоплечий холоп тискал девку, уже успев высоко задрать ей юбку. Несчастная стонала так, словно ей на ногу поставили сундук, и прижимала охальника к себе покрепче.
Боярин двинулся дальше и через светелку наконец увидел то, что искал: просторную хозяйскую спальню, освещенную двумя трехрожковыми канделябрами, большую постель под белым балдахином – уже разобранную, со взбитыми подушками и откинутым толстым одеялом. Сама Шаховская сидела перед комодом, одетая лишь в шелковую полупрозрачную рубашку, и неторопливо расчесывала свои рыжие кудряшки.
При теплом свете свечей тело под шелком казалось чуть розоватым, словно залившимся стыдливым румянцем. Была видна каждая его черта – родинка слева под лопаткой, изгиб талии над бедрами, тонкие покатые плечи. Андрей ощутил в груди незнакомое, но приятное горячее чувство, медленно обошел женщину, чтобы взглянуть наконец в ее глаза – а взор продолжал скользить по острой, поднимающей ткань груди, по ямочке пупка, темному провалу чуть ниже.
Зверев встал прямо перед ней, чуть присел, чтобы встретиться взглядом. Людмила водила гребнем с отрешенным выражением лица, что-то тихонько напевала. Пляшущие огоньки свечей скрадывали ее веснушки, но зато делали припухлые губы совершенно пунцовыми. Черные брови разлетались в стороны, как крылья чайки, в голубых глазах плясали красные огоньки; чуть выступающие скулы выдавали в княгине примесь крови от далеких азиатских предков. Внезапно взгляд ее стал осмысленным, она уставилась на Андрея с каким-то животным ужасом, рот приоткрылся, обнажив зубы – к счастью, белые. Черных Зверев бы не перенес. Тут раздался истошный женский крик. Женщина протянула руку к его волосам, резко рванула к себе. Боярин увидел стремительно приближающуюся кружевную салфетку – и наступила темнота.
– Уф! – От неожиданности и яркости впечатления Андрей схватился за голову… И, разумеется, никаких волос на ней не нашел. Да и боли от рывка вовсе не было. – Что же тогда это было?
Что могло быть перед девушкой, которая расчесывала на ночь волосы, сидя лицом к комоду? Не к стенке же носом она сидела?
– Зеркало, – сообразил Зверев. – Она смотрелась в зеркало. Тогда ее жест понятен: это она зеркало стеклом вниз положила. Вот только что ее испугало? Что же она такое в зеркале увидела, что закричала даже? Ведь не меня же, в конце концов!
Андрей снова закрыл глаза – но на этот раз благополучно заснул.

* * *

Утром он имел прекрасную возможность увидеть то, как сам выглядел пару дней назад. Стенающие от похмелья, с зелеными и красными лицами, братья по пиву выползали из трапезной, жадно пили колодезную воду, обливались, пытались привести себя в чувство квасом, кислыми щами, квашеной капустой, огуречным рассолом. И пахло от друзей… Вежливо говоря, пора было топить баню. Исключение составляли только московские бояре, вернувшиеся из дворца. Правда, было их всего двое, и приехали они переговорить с Кошкиным и другими товарищами. Оно и понятно: у московских бояр наверняка свои дома имеются, посему дневать и ночевать в гостях для них смысла нет. Заглянуть ненадолго во время пира – другое дело.
Схватив со стола кусок холодной убоины, съев ветчины и запив все это квасом, Зверев отправился в светелку к отцу. Василий Ярославович еще отдыхал и выглядел заметно лучше большинства – не зеленый, не стенающий, и пах не перегаром, а сладковатым хлебным ароматом. Хотя раз до постели дошел, за столом не «сломался» – значит сильно не перебрал. Заглянув внутрь, Андрей понял, что явился рано, и прикрыл было створку.
– Ты чего-то хотел, сынок?
Юный боярин вздохнул, вошел в комнату:
– Извини, что разбудил, отец.
– Ничего. Все едино утро. Как там други наши?
Зверев ухмыльнулся. Василий Ярославович понимающе рассмеялся, откинул одеяло, встал, опоясался поверх рубахи льняным пояском.
– Где мои младые годы? Ныне я так ужо не могу.
– Да-а, – покачал головой Андрей. – Одного не понимаю, зачем Ивану Кошкину такая головная боль?
– Да разве это боль? Это веселье наше. Он вдовый, бездетный. Вот как после литовского похода дружба наша началась, так у него пиво и варили. Тогда, правда, мы лишь осенью поздней, после Юрьева дня обычно съезжались. Куролесили неделю-другую, заодно дела московские решали. Опосля разъезжались на год. А ныне сам видишь. Не без твоей легкой руки Кошкин при великом князе главным стражем оказался. А на кого ему опереться, кроме как не на друзей? У него в сундуках казны богатой не спрятано, чтобы сторонников покупать. Посему мы для него единственная сила. Ради этого шум в доме и потерпеть можно. Да и нас он, мыслю, не забудет. Всем старания вернутся сторицей… У тебя вон уже и шуба есть с великокняжеского плеча. И в книги переписные попал, несмотря на младость и на то, что земли своей, холопов не имеешь. Ан платить тебе из казны все едино за службу обязаны. Не как одному из ратников, а как господину. Мыслю, путным боярином стать с этого дела можешь.
– Ну в переписные листы меня не Кошкин, и даже не царь определил. Это князю Воротынскому спасибо.
– Ой, сынок, – натягивая шаровары, покачал головой боярин. – Откуда что берется… А не провел бы нас Кошкин на прием, не указал бы на тебя государю – разве получилось бы хоть что? И отчего, скажи, ты великого князя все царем обзываешь? Неудобно как-то, право слово.
– Так получается, – пожал плечами Зверев. – Сидит этот титул в подкорке, вот сам собой на язык и выскакивает.
– Где сидит? – не понял Василий Ярославович.
– Ну… – запнулся Андрей. – В общем… Ну в памяти.
– Откуда оно у тебя взялось?
– Сам не знаю, отец, – махнул рукой молодой боярин. – Сидит, в общем, с детства. Я про другое хотел спросить. Я тебе нужен сегодня? Хочу по Москве покататься, посмотреть столицу.
– Загонял я тебя, нешто, с делами?
– Я не о том, отец. Могу я посмотреть на столицу нашу? Каков город, каковы храмы? Исповедаться, причаститься. Может, увижу чего интересного. Любопытно все же.
– Город как город, – хмыкнул боярин. – Ну разве размерами поболее. Впрочем, отчего и не посмотреть? Поезжай.
– Спасибо, отец.
– Подожди, – остановил уже повернувшегося к двери сына Василий Ярославович. Он взял свой пояс, открыл сумку, достал кошель, отсыпал часть серебра, затянул узел и кинул кисет Андрею: – Вот, возьми. Мало ли чего понадобится. Нехорошо: боярин – и без денег. Да, и себе тоже сумку поясную купи. Одною ложкой сыт не будешь.
– Понял, отец. Ну я скоро вернусь.
С кошкинского двора Зверев повернул налево, объехал по соседней улице квартал из нескольких дворов, на следующей улице пустил коня шагом, добрался до ворот третьего двора, остановился. Табличек с названиями улиц и номерами домов никто еще не изобрел, а потому он даже примерно не мог угадать, где находится и не ошибся ли в своих поисках. Тын, отделяющий владения, как он думал, окольничего Шаховского от московского люда, имел высоту выше головы всадника, а потому снаружи разглядеть удавалось только крытую дубовой резной черепицей крышу дворца. Или особняка? Интересно, как отличить простенький дворец от богатого дома? То, что князь Шаховской не был особо богатым и почитаемым человеком, определялось легко: улица перед его воротами оставалась немощеной.
Покрутившись с четверть часа перед этим домом, Андрей понял, что проку от его стараний не будет. Ломиться в гости в незнакомый дом – неприлично, так он ничего не добьется. Был бы повод хоть какой – а то что сказать? «Здрасьте, вы меня не знаете, но я хочу познакомиться с вашей женой?». Ха-ха три раза. Надеяться на то, что хозяйка куда-то выедет – тоже наивно. То есть из дома она, конечно, выезжает. Но вероятность того, что она отправится в поездку именно сейчас… Зверев махнул рукой, поворотил коня и пнул его пятками в бок, направляясь к центру.
Обзорная экскурсия по городу особой радости ему не принесла. Единственными узнаваемыми строениями здесь были сам Кремль и огромная колокольня Ивана Великого, скребущая, казалось, самое небо. Крепостные башни, правда, еще не имели своих зеленых островерхих шатров – зато над стенами тянулись длинные деревянные навесы, защищающие раздвоенные, подобно змеиным языкам, зубцы от стрел и дождя. На Спасской башне почему-то не было часов, хотя Зверев готов был поклясться, что во время приема он слышал бой курантов. Остальная часть города: дворы, храмы, дворцы, торговые лавки – вообще все было деревянным. Кроме земляного вала. Но и на том крепостная стена стояла бревенчатая.
Разумеется, что-то интересное Андрей мог и пропустить – город все-таки огромный, больше ста тысяч населения. Всех улиц не объедешь. Но то, что увидел – особо его не впечатлило. Деревня деревней. Хотя и бескрайняя.
На одной из торговых улиц он присмотрел себе замшевую поясную сумку, похожую на патронташ к винтовке, надел ее на ремень. Заодно купил симпатичный платок с набивным рисунком и архангельскую пороховницу с тонким носиком, вырезанную из моржового клыка. Она и на вид была куда приятнее, чем его самоделка, и в использовании удобнее: меньше пороху просыпает. В одной из лавок соблазнился выпить чаю – но после сбитней и кваса привычный с детства напиток показался совершенно безвкусным.
В заключение прогулки лошадь сама принесла его на знакомую улочку, к высокому, плотно сбитому частоколу, проникнуть за который не было никаких шансов. Немного погарцевав перед воротами, Андрей увидел медленно бредущую по улице сгорбленную нищенку, закутанную в темные платки почти до пояса, со сделанной из соснового корня узловатой клюкой.
Он спешился, нашарил в сумке медную полушку:
– День добрый, бабушка.
– Ох, кому добрый, а кому и маковой росинки с утра не перепало, – профессионально плаксивым голосом отозвалась бродяжка.
– Возьми, на маковую росинку этого должно хватить, – показал ей монету боярин, и сам не успел заметить, как денежка испарилась из его рук.
– Благодарствую тебе, мил человек, – принялась кланяться нищенка. – Век за тебя Бога молить буду…
– Скажи лучше, чей это дом?
– Этот, что ли? Дык, хозяюшки Людмилы Шаховской.
– Что, хозяина, что ли, нет?
– А нету, родимый. Князь Петр – он все в отъезде да в отъезде. Ох, изголодалась я, ох, изголодалась. Пойду, куплю себе короч…
– Подожди. Ты ее знаешь?
– Кого?
Зверев вздохнул, полез в кошелек.
– А-а, княгиню Людмилу? Да, бывала я в их доме. Хозяюшка к нам милостива: и покормить велит, и спать в людской положит. Бывает, и копеечку даст на дорогу. Копеечку…
– Алтын, – ответил Андрей. – Алтын, коли придумаешь, как мне с нею увидеться.
– А чего тут думать-то, ясный сокол? Как хозяюшка в храм на молебен отправится, ты ее и встреть на улице, поклонись. Проводи до храма-то, поговори.
– О чем я с ней поговорю? Я ее и не знаю совсем.
– Как о чем? Да о том, о чем бабы все завсегда слушать готовы бесконечно. О том, как красива она. Что за глазки прекрасные, что за пальчики тонкие, что за голос чарующий. Нечто слов не найдешь, ясный сокол?
– Все бы хорошо, да не знает меня хозяйка. Как я к ней подойду? Испугается незнакомца.
– А ты не пожалей денежки, дитятко, – с некоей долей ехидства ответила нищенка, – я ей и расскажу все без утаечки. Что зазнобой она стала в сердце молодца доброго, что не ест он, не пьет, не спит, а лишь в окна ее заглядывает. Что нет ему ни дороги, ни шляха, ни тропиночки. По какой ни двинется – ан все к ее двору ведут, сворачивают.
– Точно расскажешь? – достал еще монету Зверев и кинул попрошайке.
– Расскажу, касатик, расскажу, соколик ясный. Постучусь Божьей милостью, приду за словом ласковым да о том и поведаю.
– Увижусь с хозяйкой – алтын твой, – подвел итог разговорам боярин.
– Увидишься, соколик. А хочешь, завтра и увидишься. Подъезжай сюда на рассвете. Я со двора аккурат с солнцем выйду да тебе про то и поведаю. Когда хозяюшка поедет, куда направится. Тут и встретишься.
– Ладно, – усмехнулся Андрей. – Поверю. До утра.
Новым днем он поднялся в доме боярина Кошкина, наверное, самый первый. Надел атласную рубаху и вышитую ферязь, штаны из синей тафты, красные сафьяновые сапоги, достал из походного узла епанчу, крытую тонким коричневым сукном и подбитую норкой. Зверев никак не мог привыкнуть, что в парадных нарядах напоказ выставляется не драгоценный мех, а всего лишь сукно. Но так, наверное, ощутимо теплее.
На улице было прохладно, так что плащ пришелся весьма кстати. По почти пустым улицам он рысью промчался до поворота к заветному двору, натянул поводья, закрутился на месте. Нищенки не было.
Если бы вышла, наверняка бы подождала – обещанный алтын все еще находился в поясной сумке, в кошельке. Разве только у попрошайки ничего не получилось, и она предпочла скрыться от боярского гнева.
Андрей отпустил поводья, промчался во весь опор по улице туда-сюда, благо прохожих тут пока не появилось, остановился на прежнем месте. Ничего не понимающий гнедой скакун фыркал, прядал ушами и переступал копытами.
Наконец хлопнула калитка, и на улицу выбрела знакомая сгорбленная фигура в платках. Боярин пустил коня шагом, подъехал к ней:
– Ну?!
– Обо всем сговорилась, касатик, – опасливо оглянулась нищенка. – В храм Успения она сегодня поедет, за час до полудня. Токмо ты тут ее не жди, опасается она подозрений. Она по Болотной улице поедет, ты ее на перекрестье с Успенской и жди.
– А какая тут улица Болотная, какая Успенская?
– Экий ты, соколик… Отсель второй поворот – то Болотная будет. А по правую руку третий поворот – ужо Успенская. Храм в конце стоит, увидишь. Ты к княгине подъезжай радостно, кланяйся. Сказывай, не видел давно. Она тебя приветит, коли к сердцу ляжешь. Али не приветит. Ты уж тоды не скандаль…
– Хорошо, – рассмеялся Зверев, удивившись тому, насколько легко разрешился столь трудный вопрос. – Ну и ты на тот перекресток приходи. Тебе ведь алтын нужен?
– За такое дело мог бы и серебром одарить, сокол мой ясный.
– Глаза княгини Людмилы увижу – может, и отблагодарю.
Андрей опять пустил коня вскачь. Возвращаться на двор Кошкина, бродить там несколько часов из угла в угол ему не хотелось, и молодой боярин помчался к городским воротам. Отвернул на тянущиеся перед земляной стеной свежескошенные луга, и долго носился по ним, подставляя лицо встречному ветру. Сердце билось горячо и упруго, уши горели, а в сознании крутилась только одна мысль: «Неужели я сейчас ее увижу?».
Зверев въехал в город через южные ворота, не забыв поклониться надвратной церкви и осенить себя знамением. Спокойным шагом добрался до самого Кремля, повернул от него к дворцу Воротынских, проехал дальше, к стройному и высокому двухшатровому храму Успения, от ворот церкви поскакал по одноименной улице.
Нужный перекресток он узнал легко: перед ним, на скамеечке у чужих ворот, сидела знакомая нищенка, поставив подбородок на клюку. Увидев боярина, она встрепенулась, выпрямилась – видимо, забыв, что безнадежно горбата, – и замахала руками:
– Ты там не жди! Ты в сторонке постой да навстречу выезжай. Дабы случайно столкнуться.
– Скоро появится?
– Служба вот-вот начнется, соколик. Должна к ней поспеть.
– Хорошо.
Андрей спешился, встал перед конем, поглаживая его по морде, успокаивая, делясь с ним хорошим настроением. Гнедому это понравилось: он опустил ниже морду и даже перестал шевелить ушами, прислушиваясь к происходящему вокруг.
– Едут… – зашипела нищенка.
Как она угадала это сквозь отгораживающий Болотную улицу частокол, Зверев не понял, но поднялся скакуну на спину, повернул его к перекрестку, пустил шагом. Тут показалась и свита княгини Шаховской. Сама Людмила ехала на гордо вышагивающем тонконогом арабском жеребце на седле боком, «по-дамски». Рыжие кудри укрывал тонкий батистовый платок, украшенный мелкими жемчужинами, плечи спасал от солнца плащ из золотой парчи, украшенный спереди самоцветами и лентами из красивого меха. Юбки же, что прятали ноги до самых туфелек с загнутыми вверх носками, были шелковыми, бархатными, атласными – между складками выглядывала то одна, то другая дорогая ткань. Следом двигались две великовозрастные, лет по сорока, матроны, а дальше красовались атласными рубахами четверо холопов в бархатных беретах с беличьим хвостом на макушке.
Сердце екнуло и остановилось. Гнедой, почувствовав состояние хозяина, замер как вкопанный. Андрей и не ожидал, что увидит ее так близко: разлет бровей, россыпь веснушек, прямой нос над сурово сжатыми, чуть не сморщенными губами, гордо, даже надменно вскинутый подбородок, тонкая изящная шея, тонущая в соболином меху низкого ворота.
Они встретились взглядами. Глаза Людмилы внезапно округлились, она охнула, резко хлестнула коня, и тот, сорвавшись на рысь, рванулся к церкви. Следом, погоняя лошадей, промчалась остальная кавалькада.
Зверев развернулся было следом, но тут же натянул поводья: подобное поведение княгини никак не тянуло на приглашение продолжить знакомство.
– Чего это она, бабуль? – поинтересовался он у нищенки.
– Уж не ведаю, милок, не ведаю, – пожала она плечами. – Но разузнать могу, коли пожелаешь. Сегодня мне туда хода нет. Нехорошо каженный день-то в одном доме побираться. Но завтра спросить попытаюсь. Ты вот что, милок. Коли прознать сие хочешь, дня через два к Успенской церкви подъезжай.
Я, соколик ясный, там на крылечке часто посиживаю. Коли чего узнаю – усе, как на духу, расскажу. А как ладна княгиня-то… Ох, бела, что молоко, румяна, как яблочко наливное…
Молодой боярин кивнул, нашарил в поясной сумке монету, кинул нищенке и помчался к дому.
«Что же случилось? – никак не мог понять он. – Чего она так испугалась? Почему, почему?».
Не то чтобы веснушчатая кокетка показалась ему сильно привлекательной – но все же обидно, когда посылают куда подальше вот так, не удостоив даже словом.
У Кошкина опять топили баню. Зверев, переодевшись попроще, составил компанию нескольким друзьям по братчине. Скинул одежду, забрался на самый верхний полок. Время от времени он спрыгивал, обливался ледяной колодезной водой, запивая ее таким же холодным пивом, – и снова лез наверх, в самый пар. Вместе с потом потихоньку уходила и обида на столь резкое отвержение юной красавицы. К тому же среди бояр развернулся спор о том, как можно расправиться с Крымским ханством, что спряталось далеко за Диким полем, за быстрыми реками, за широкими водами да еще признало над собой власть непобедимой Османской империи – а значит, получило и ее защиту. А кто же из мужчин откажется поговорить о войне?
Людмила Шаховская снова вспомнилась Андрею только поздно вечером – пожалуй, даже ночью, – когда он, распив с друзьями братчину пива и закусив его копченой стерлядью, ушел к себе в светелку и забрался в постель. Перед ним снова, как наяву, проявился образ гордой княгини – ее глаза, брови, губы, ее стан. И ученик Лютобора вдруг вспомнил, что можно сделать с человеком, чей образ удается представить во всех подробностях.
Андрей сосредоточился на молодой женщине, на ее внешности, чертах ее лица, изгибе рук, россыпи перстней на пальцах, на ее шее, подбородке, на упругой груди. Внешность человека – это как почтовый адрес для магических сил. Сотки верный образ – и чары позволят тебе установить связь именно с тем, кто тебе нужен. Сейчас Звереву это, судя по всему, удавалось неплохо. Он взмахнул рукой, проверяя, насколько ясно и прочно удерживается желанный облик перед глазами, сосредоточился и начал его, как говорил Лютобор, «расшивать». Мысленно вытянул из живота ее душу, «распушил» – точно облако заклубилось вокруг тела, скрывая Людмилу в себе. Он придвинулся, провел сквозь блеклую дымку ладонью, ощущая ее рыхлую туманную сущность, мягкость, обволакивающую неспешность.
Старый чародей рассказывал, что иногда облако сопротивляется, не пускает – и тогда лучше отступить, подождать другого случая. Значит, или сон такой жесткий, плотный, в котором нет места постороннему, или нет сна совсем, или душа отчего-то сопротивляется. Кто знает, что с ней творится, пока плоть отдыхает? Андрей же противодействия, помехи не ощутил – и двинулся вперед, проник в облако, пошел сквозь туман, в котором крутились какие-то птицы, мелькали качели, мчались лошади.
Он сосредоточился, легким усилием сдул эту мешанину – и обнаружил широкий луг, заросший поднявшимися по колено колокольчиками, лютиками, маками. Легкое усилие воли и воображения – над всем этим запорхали махаоны, шоколадницы, геликониды, в пронзительно голубом небе вспыхнуло солнце.
Он шел по этому лугу, обнаженный по пояс, в атласных шароварах и алых высоких сапогах. Шел, уверенный в своих силах и власти над этим миром. Повернул голову, зная, что сейчас увидит ее – и Людмила действительно оказалась рядом, в нескольких шагах, одетая в одну лишь шелковую рубашку, с рассыпанными по плечам светящимися золотыми кудрями.
– Спокойной ночи, красавица, – поздоровался он. – Вот и свиделись. Ответь же, очаровательная леди, отчего ты сегодня умчалась от меня, как от чумы или дикого зверя? Что случилось? Почему? Ведь мы даже незнакомы!
– Господь Вседержитель, Господи, спаси и сохрани от всякого греха, от темного беса, от дурного глаза… – Княгиня торопливо закрестилась, попятилась, осенила крестом Андрея, потом себя, потом снова Андрея.
Мир начал темнеть, закручиваться на краях горизонта черными вихрями, затягиваться крупянистой мозаикой. Похоже, Шаховская испугалась, и довольно сильно. Сон рушился – ведь это все-таки был ее сон. Зверев здесь присутствовал всего лишь гостем. Молодой человек предпочел отступить. Он попятился назад, выходя из облака – и оно действительно закружилось перед ним, скрывая в грозовых обрывках образ Людмилы.
– Да все уже, все, – махнул рукой Андрей и… проснулся. Он лежал в своей темной светелке под толстым ватным одеялом и смотрел в потолок. – Это что же – сон, что ли, был?
Ответить ему было некому. О том, удалось ему проникнуть в сон юной княгини или нет, знала только она сама. Но ведь ее не спросишь…
– Никите, что ли, в сон залезть? Его хоть расспросить утром можно будет…
Зверев закрыл глаза и попытался соткать перед собой образ холопа. Но вместо этого оказался на плоту, на волнах теплого, синего моря. Правда, это был всего лишь сон. Его собственный сон…

* * *

Самое тяжелое – это ждать и ничего не делать. Василий Ярославович решал какие-то проблемы с тяжбой и выплатой «боевых» за убитых холопов – оказывается, за участие в походах государево жалованье утраивалось. Вот только с документами здесь, как и в двадцатом, и в двадцать первом веке, вечно случалась волокита, накладки, недочеты. И, разумеется, не в том, что казна должна получить, а именно в том, что она должна выплатить. Раз отпросившегося сына боярин с собой больше не звал. Пить, стараниями Михаила Воротынского, Андрея тоже больше не тянуло. Пару кубков вина или пива он за столом, конечно же, выпивал – но на большее не решался. Вот и оставалось только слоняться по двору или садиться на гнедого, выезжать за ворота и скакать за пределы ремесленных слободок, чтобы вдали от людских глаз искупаться в какой-нибудь тихой речушке. Раздевания с купаниями в этом мире тоже не очень приветствовались.
Ровно в полдень третьего дня молодой боярин подъехал к церкви Успения, спешился, обмотал поводья скакуна вокруг перекладины коновязи, отпустил подпруги, после чего перекрестился на храм, склонив голову. Снимать при этом тафью Зверев не стал: он уже усвоил, что боярская тюбетеечка здесь за головной убор не считалась. Скорее она воспринималась как облегченная замена сбритых воином волос.
Распрямившись, он направился к крыльцу, опустил руку в кошелек и прошел вдоль нищенок, бросая по полушке каждой в протянутую руку. Лишь дойдя до попрошайки с зажатой между коленями узловатой клюкой из соснового корня, он молча сжал кулак и склонил голову набок. Бабулька, не получив ожидаемой милости, подняла глаза – и чуть не подпрыгнула на месте, засуетилась, попыталась отбежать в сторону, отчаянно крестясь, но выкрикивая при этом не молитвы, а языческое: «Чур, чур!».
– Куда, старая? – зашипел на нее сквозь стиснутые зубы Андрей. – Я, что, бегать за тобой должен? Ты была в доме оговоренном? Спросила, чего нужно?
– Свят, свят… – перешла на христианские отговорки бабулька. – Ты это… – И вдруг визгливо крикнула: – А ну, перекрестись!!!
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – осенил себя знамением боярин, вытянул из-под ворота нательный крестик, поцеловал и опустил обратно. – Господи, спаси, помилуй и сохрани грешного раба твоего Андрея. Ну довольна?
– Свят, свят… – облегченно перевела дух нищенка. – А Андрей – это кто таковой будет?
– Я это, я. Ну спросила?
– Да она, касатик, – перешла на шепот попрошайка, – она тебя за беса сочла! «Бес он, – сказывала. – Во сне ко мне являлся, в зеркале его видела. Как наяву приходил. Бес, истинно бес!» – Бабулька перекрестилась. – То не я, соколик. То она так сказывала.
– Бес?! – Андрей сплюнул: – Вот, черт, придумает тоже!
Он немного подумал, схватил нищенку за руку, потащил за собой, к храму:
– Смотри, бабка, смотри. К образам сейчас любым приложусь. В грехах исповедаюсь. Причастие приму. Внимательно смотри! А то подумаешь, что обманываю…
Он перекрестился, поклонился Божьему дому почти в пояс и вошел внутрь…
Очищение духовное заняло у боярина около получаса. Лютобор требовал от ученика отдавать излишне сильному христианскому Богу все положенные требы – и Андрей не собирался от этого обязательства увиливать. Спустившись с крыльца, кинул нищенке тонкую новгородскую серебряную чешуйку:
– Теперь убедилась? Иди и обо всем, что видела, Людмиле расскажи. Давай, давай, несчастная, иди немедля! Иди же ты!
Попрошайка, прибрав монету, низко поклонилась, развернулась и быстро-быстро застучала клюкой по дорожной пыли. Молодой боярин затянул гнедому подпруги, распутал повод, поднялся в седло и двинулся вслед за ней, держась на некотором удалении. Успокоился он лишь тогда, когда бабулька, подобострастно кланяясь и крестя отворившего калитку холопа, вошла на заветный, закрытый для него двор. Теперь ему снова оставалось только ждать.
– Поеду-ка я выпью, – решил Андрей. – Голову немного задурю – глядишь, и время быстрее пройдет.
До двора Ивана Кошкина ехать было, к счастью, недалеко – вот только первым, кого увидел Зверев, въехав в ворота, был боярин Василий Ярославович.
– Вовремя, сынок, – кивнул ему Лисьин и отпустил Никиту, которому только что давал какие-то поручения. – Ну как, насмотрелся на Москву? Заскучал, поди, в четырех стенах? Ни охоты, ни простора, чтобы с рогатиной, сабелькой али луком поиграть. Ну да ныне все, покончили мы с хлопотами. Вечерком попаримся на дорожку да завтра на рассвете и поедем.
– Как завтра? – вздрогнул Андрей. – Уже? Но почему завтра? Я не могу…
– Забыл, сколько мы тут просидели, да сколько дней нам еще на обратный путь понадобится? Страда, сынок. И так опаздываем, чтобы проследить за всем хозяйским глазом. А Ольгу Юрьевну ныне перетруждать нехорошо… Постой, – спохватился он. – Как это ты не можешь? Почему?
– Понимаешь, отец, – погладил гнедого по морде Андрей. – Понимаешь…
Не так-то просто было облечь в слова все то, что творилось у него в душе. Что это было? Любовь? Да нет, что за бредовая мысль?! Он с княгиней даже словом ни разу не перемолвился, познакомиться не успел. Какие тут могут быть чувства? Может быть, он оказался заворожен ее красотой? Да тоже вряд ли… Какая красота? Лицо в веснушках, хотя давно не сезон, черты обыкновенные, как у многих. Да еще и за беса его приняла! Помнится, он всего лишь собирался взглянуть на нее поближе. Это получилось. И что теперь? Больше он ни к чему и не стремился, ничего не хотел! Просто чертовщина какая-то. Глупое и бессмысленное наваждение.
– Ты прав, отец, – кивнул Зверев. – Засиделся я тут, с ума от безделья сходить начинаю. Ну какие у меня тут могут быть дела? Конечно же, едем.

Соколиные поля

Пахома они обогнали на второй день, перед Ржевом. Дядька ехал, довольный судьбой, напевая негромко какую-то протяжную песню. От него сильно пахло пивом, но выглядел Белый вполне благообразно, с облучка не падал.
– Ты смотри, до заморозков добраться успей, – придержав ненадолго коня, посоветовал ему Василий Ярославович. – В телеге ведь ночуешь, как бы не застыл.
– На все воля Божья, батюшка боярин, – перекрестился холоп. – Коли пожелает – то и завтра мороз случится. Не захочет – и до Рождества дождики будут лить. Ты не беспокойся, Василий Ярославович, доеду. Не впервой.
– Поосторожней все же, – попросил его Лисьин. – Топор есть?
– Как же без него в пути, батюшка?
– Тогда езжай. В усадьбе роздых получишь.
Верховые помчались дальше, одолевая километров по восемьдесят за день. Ржев, Бобровка, Нелидово. На третий день с неба посыпался мелкий противный дождь, тут же превратив тракт в грязное месиво. К счастью, не очень глубокое, меньше чем в ладонь. Брызг, пачкотни много – но ни ноги скакунов, ни колеса многочисленных повозок в грязи не вязли.
– Хлеб в такую погоду не убрать, – недовольно поглядывал на небо боярин. – Не высохнут снопы. Погниет все в поле. Скорей бы домчаться!
Но раскисший путь отнюдь не добавлял путникам скорости. Только на девятый день они добрались Великих Лук. Уже темнело, и Василий Ярославович решил заночевать на подворье. Заодно и приказчика проверить.
Здесь все было в порядке: никого постороннего, камнеметы и припасы на месте, в амбарах – все учтено и разложено. Афанасий на все вопросы отвечал толково, не путался, глаза не прятал. Настроение после этого у боярина поднялось, и он даже выпил с приказчиком вина, не пожалев для хорошего работника дорогой мальвазии. А поутру путники увидели теплое яркое солнышко и совершенно чистое небо, словно и не поливало их дождем полную седьмицу без перерыва. Они поднялись на коней, вскоре выехали из города, перешли на рысь – и уже через два часа спешились во дворе усадьбы.
– Ну наконец-то! – встретила на крыльце своих мужчин Ольга Юрьевна. – А я уж испереживалась. Нет и нет вас, нет и нет. Уж не знала, чего и думать. – Она обняла мужа, прижавшись к нему на несколько мгновений, потом поцеловала в лоб Андрея: – Вернулся, чадо мое. Ой, а чего это ты обрился весь?
– А ты как думаешь, матушка? – хмыкнул Василий Ярославович.
– Я? – чуть отступила женщина. – Для почета, верно? Молод ведь он. Да и надела своего нет.
– Боярин Андрей Лисьин ныне имя нашего сына. По велению государя и общему боярскому одобрению в переписные листы включен он как боярин, и жалованье ему на том положено в двенадцать рублей без службы!
– Боярин ты мой, – опять обняла Зверева хозяйка, сняла тафью, погладила покрытую мелким ежиком голову. – Колется… Боярин…
– Вечером ради такого дела пировать указываю всем, без исключения. А коли провинности у кого – прощаю! – объявил Василий Ярославович. – Праздник у нас, молодой Лисьин боярином стал. А сейчас вели баню стопить. Неприятная ныне была дорога. Промокли все насквозь.
Вопреки обычному, за стол они с дороги не сели. А чего садиться, коли только что, почитай, завтракали? Андрей поднялся к себе, скинул епанчу, ферязь, растянулся на перине.
– Боже мой! Мягкая постель! Кажется, я уже и забыл, что это такое.
– Доброго тебе дня, Андрей Васильевич.
– Боярин Андрей Васильевич, Варенька, боярин, – поправил девушку Зверев, рывком поднялся, обнял ее и крепко поцеловал в губы. – Никак, навестить решила?
– Матушка Ольга Юрьевна постель велела застелить. Разобрана была, пока вы в отъезде…
– Ну вот, – усмехнулся Андрей. – Все в делах, в делах.
Он поднялся, нашел среди вещей сверток с платком и протянул Варе:
– Вот, это тебе.
– Ой, боярин… – ахнула она, развернув узорчатую ткань. – За что же милость такая, Андрей Васильевич?!
– Просто подарок. – Зверев опять привлек к себе девушку, стянул с ее головы платок и пригладил волосы. – Подарок.

Первый день, как обычно, практически пропал. Пара часов минуло, пока истопилась баня, еще столько же холоп и двое бояр отогревались в парилке после долгого пути, половину которого пришлось одолевать в мокрой одежде. После бани был обед, который к вечеру перешел в пышный богатый пир, завершившийся только поздно ночью.
Зато утром Андрей смог впервые за минувший месяц взять лук и пойти на берег озера к уже похожему на мочалку березовому пню. Что бы там ни говорили, будто раз полученный навык остается навсегда – но если его постоянно не подкреплять, то через годик за двести метров не то что в человека, в лошадь не попадешь.
Расстреляв по два колчана сперва с двухсот, потом с трехсот метров, молодой боярин вернулся в усадьбу, позавтракал с холопами – хозяин с хозяйкой к столу не вышли, – после чего поднялся в седло и помчался на Козютин мох.
Перед пещерой было пусто, а потому Зверев бросил поводья в малинник, вынул из сумки тряпочный сверток и смело спустился вниз.
– Здрав будь, мудрый волхв, переживший века. Долгие тебе лета, Лютобор, свиной окорок, щуку вареную с шафраном и баклажку хмельного меда. Сам, извини, не буду. Вчера пировали, так я ничего хмельного видеть не могу.
– Весел ты, смотрю, отрок, – поднял глаза на ученика колдун, который помешивал какое-то варево в стоящей на углях, маленькой глиняной плошке.
– Боярин я отныне, Лютобор. Мелочь, но приятно. А ты чего делаешь?
– Да вот, любовное зелье для одной молодухи творю.
– Зачем? Ты ведь сам меня учил, как нужно девиц и молодцов привораживать. Берешь любой напиток или еду, наговариваешь: «Лягу я, добрый молодец, помолясь, встану я, благословясь, умоюсь росою, утрусь престольною пеленою, пойду я из дверей в двери, из ворот в ворота, выйду в чисто поле, во зеленое поморье. Стану я на сырую землю, погляжу я на восточную сторонушку. Воссияло красное солнышко, припекает мхи-болота, черные грязи, сушит травы высокие, сушит ямы глубокие, сушит обрывы крутые, сушит земли ровные. Так бы припекала, присыхала девица ко мне, добру молодцу, – очи в очи, сердце в сердце, мысли в мысли. Спать бы без меня не засыпала, гулять бы без меня не загуляла, и лишь обо мне одном кручинилась, меня помнила, обо мне думу думала». Потом наговоренной пищей жертву угощаешь – и готово. Или на дым присух послать можно. Тебе-то зачем варить?
– Еду-питье из чужих рук не всякий возьмет, на дым заговор не самый надежный. Чем ближе ты к жертве своей подбираешься, тем надежнее порча выйдет. Мне добра девица от любого своего несколько волос и ногтей принесла. Считай, плоть его добыла. Я сейчас зелье сварю, а она потом на след ему выльет. Вот это надежно будет, никуда не денется.
– При чем тут порча? Ты же говорил, любовное зелье варишь!
– А ты думаешь, приворотом волю чужую ломать – это не порча?
– Если это порча, зачем же ты ее творишь, волхв?
– Просят – вот и творю, – невозмутимо ответил старик. – Всем мил не будешь. Посему тем, кто приходит, и помогаю. Отчего не одарить радостью хорошего человека, доброго гостя?
Чародей снял плошку с углей, поставил на пол рядом с очагом, со стоном распрямился:
– Ох, года мои тяжкие! Спина как затекает. Стало быть, молвишь, боярином стал? Что же, рад за тебя, чадо, рад. Честь это. Как же случилось?
– Великий князь приказал в переписные листы имя мое внести, – не удержался Андрей от хвастовства. – Князья Воротынский и Глинский храбрость мою ему сильно хвалили.
– А-а, Глинский, – покивал чародей. – Слышал, слышал. Убьют его скоро. И великого князя тоже убьют.
– Как убьют? – замер Зверев. – Кто? Когда? Почему?
Вопрос был, конечно, глупый. Понятно кто. Те же, кто и в прошлый раз переворот замышлял: бояре Шуйские и сторонники Новгорода вкупе с друзьями князя Старицкого. Может, и сам Владимир Андреевич. Ему, сказывали, уже тринадцать, а то и четырнадцать стукнуло. В таком возрасте уже начинают кое-что понимать. Но вот когда?
– Я тут на досуге опять зеркало Велеса пытал, чадо. Зело знать хотелось, к чему старания твои привели. Вот и углядел я, как зимой грядущей пожар сильный в Москве случится. После напасти сей всех родичей великого князя в бедах обвинят, князей Глинских. Вот и пойдут их убивать по всей Москве. Опосля за город, к самому государю, толпа пойдет. Захотят и тех его друзей побить, что при дворе служат. Мальчик сей, что Русью правит, с отвагою немалой за родичей заступится – посему толпа его вместе с дворней и растерзает.
– И на стол великокняжеский опять Владимир Старицкий сядет, – зло сплюнул Андрей. – Получается, я зря старался, да? Так это и будет вечно раз за разом повторяться, пока Шуйские не добьются своего?
– Отчего же? – удивился колдун. – Остановить покушения сии не сложно. Кабы у государя сын имелся, наследник, тако пропал бы и смысл на жизнь его посягать.
– Это верно, – согласился Зверев. – Я как-то не подумал. Будет сын – тогда и трон в случае кончины Ивана к нему переходить будет, а не к брату двоюродному. Шуйские при этом любым макаром в стороне останутся. Вот и перестанут воду мутить. Да только как я великому князю сына сделаю?
– Есть способ… – закудахтал чародей. – Однако же, мыслю, не поблагодарит тебя государь за такое. Он лучше сам управится. Ну да то дело не мое. У меня для тебя иная весточка имеется. Кажется, нашел я ошибку свою в чарах, которыми тебя назад, в мир твой посылал. Понимаю, отчего назад ты все время возвертаешься. Я ведь у тебя, чадо, лишь душу сюда забирал. А назад всю плоть отправляю. Вот и не находит она там места. Коли не раздумал ты, то в полнолуние могу душу твою из тела вытянуть и в твой мир послать. Найдет, мыслю, плоть нужную. Так ты к себе и вернешься. Правда, до полнолуния еще двадцать дней осталось. Обождать надобно.
– А если получится? – покусывая губу, спросил Зверев.
– Что?
– Если получится мне обратно в будущее вернуться, то Ивана, значит, убьют?
– Его и так убьют, чадо. Раз зеркало Велесово показало – стало быть, обязательно убьют.
– То, что твое зеркало показывало, я уже не раз исправлял.
– Так то ты исправлял, чадо. А ты ведь здесь не будешь.
– Почему?
– До полнолуния всего двадцать дней осталось.
– Ч-черт! – Андрей прошелся от стены к стене, опять раздраженно сплюнул. – Ч-черт, черт, черт!
– Ты к столу садись, отрок, – предложил колдун, разворачивая сверток. – Щуку я, пожалуй, согрею, а солонину мы и так отпробовать можем. У меня хлеб есть, принесла оная молодуха. Мяконький, что титька мамкина.
– Ладно, Лютобор. Покажи, что там зимой будет твориться.
– А тебе зачем?
– Затем, что всего двадцать дней назад я великому князю в верности клялся! – зло ответил боярин. – И живота клялся не жалеть, его защищая. Потерплю до весны, дольше тут сидел. Спасу государя, а потом домой и возвернусь. Ну давай, чародей, показывай! Дай глянуть, кто там и что творить станет?
– Сам посмотри. Зря тебя учил, что ли? – невозмутимо ответил старик. – Свечи с жиром мертвецов в коробе, ношва на полу, вода в кадке.
– Зеркало давно купить пора, – недовольно буркнул Андрей. – Привозят ведь фряги в Москву…
– Вот и купил бы, боярин… – хмыкнул чародей, накладывая мясо на хлеб. – А коли уж не купил, то со Стречей уговаривайся.
Зверев поднял деревянное корытце, набрал в него воды, дождался, пока поверхность перестанет колыхаться. Тогда он произнес усыпляющий заговор, приставил «зеркало» вертикально к стене, забрал из короба две свечи, зажег от углей, установил перед «зеркалом», нараспев произнес заклинание богине смерти, владычице царства мертвых, и попросил показать Москву.
– Поверху гляди, пока пожар не заметишь, – посоветовал от стола колдун. – Пива и впрямь пить не станешь?
– Не стану, не стану, – помотал головой Зверев. Прямо у него на глазах уже начинал разгораться гигантский костер, что подобно огненному потопу захлестнул большую часть города…
В усадьбу он вернулся только в сумерках. Холопы уже успели затворить ворота, но хозяйского сына все же пустили, хотя любого другого путника или даже своего товарища наверняка оставили бы ночевать снаружи. Слишком уж часто под покровом темноты старается проникнуть в жилище всякая нечисть – рохли, кикиморы, а то и лихоманка. Да и враг коварный порой пытается в темноте у ворот спрятаться, чтобы потом внезапно внутрь ворваться. Разумеется, накрывать стол даже ради него никто не стал. Не явился к трапезе – сам виноват. Пришлось укладываться на пустой желудок.
Утро Андрей посвятил кистеню и луку, упорно добивая одинокий пень на берегу, после чего был призван Василием Ярославовичем и вместе с прочими домочадцами отправился в церковь. К счастью, монаха, что застиг его с Варей на берегу, тут не было, поэтому молодой боярин исповедался и причастился совершенно спокойно. После службы всей толпой они вернулись в усадьбу, в трапезную, к уже расставленным яствам.
Зверев едва успел утолить голод, когда в комнату ворвался холоп с саблей на боку:
– Батюшка-боярин, там от князя Друцкого вестник прискакал!
– Никак, тяжба разрешилась? – охнула хозяйка, прижав ко рту ладони.
Василий Ярославович, отставив кубок, поднялся, поспешно вышел из-за стола. Следом ринулись холопы. Через полминуты мужчины высыпали на крыльцо.
Холоп Друцкого – молодой, еще безусый, вихрастый паренек в ярко-синей атласной рубахе, с поясом без сабли, но с двумя ножами, в обычных коричневых сапогах до колена шел по двору, ведя коня в поводу. Это был хороший знак. Выиграй князь Юрий право на имение Лисьиных, наверняка не удержался бы власть показать, велел бы посланцу верхом в усадьбу въехать. Дескать, все это – мое! К себе въезжаю, можно уважения и не выказывать.
Возле крыльца посыльный поклонился, скинув с головы картуз, и звонким голосом провозгласил:
– Князь Юрий Друцкий кланяется тебе, боярин Василий Лисьин, здоровия тебе и всей семье твоей желает и приглашает тебя на охоту, что третьего дня на Соколином поле затеял.
– Благодарность моя князю Юрию, – с некоей растерянностью в голосе ответил боярин, кашлянул, махнул рукой: – Эй, Ерема, коня у вестника прими. А ты, мил человек, в дом заходи, к столу садись, подкрепись с дороги. Без кубка вина доброго и пряженцев грибных мы тебя назад не отпустим!
Веселья присутствие нежданного гостя в трапезной не добавило. Разговор не клеился и состоял больше из указаний: из-за страдного времени Василий Ярославович рассылал холопов на разные работы – кого сено косить, кого снопы возить, кого овин протапливать. К счастью, гонец особо не засиживался. Выпил два полных кубка, закусил тушеной убоиной, пирожком с рыбой, после чего заторопился назад с ответом.
– Благодарность мою князю Юрию передай, – проводив до крыльца, еще раз напомнил холопу боярин. – Скажешь, приеду всенепременно. И сына с собой возьму.
Лишь когда всадник бодрою трусцою умчался за ворота, Василий Ярославович покачал головой:
– Просто беда. Как соколы наши, матушка?
– Никак запамятовал? – удивилась боярыня. – Уж лет пять, как околели!
– Помню, помню. Но надеялся, что запамятовал. Вдруг новые птицы появились?
– А почему именно соколы, отец? Может, они зайцев или лис погонять хотят?
– На Соколином-то поле? – Боярин вздохнул. – В Луки Великие, може, поехать? Нет, как ни крути, а ловчих птиц краше и смелее княжеских все равно мне не купить. А поймать да воспитать все едино за день не успеем.
– Может, все же в Великие Луки смотаться? Нешто нет в городе доброй охотничьей птицы?
– Оставь, сынок. Все едино на хорошую птицу у нас серебра не хватит. А уж на такую, чтобы с княжескими охотниками сравнилась, и подавно.
– А ну и не такие у него хорошие птицы, отец? Подумаешь, князь! – не выдержал Зверев, но слова его вызвали лишь полное непонимание.
– Как же нехорошие? – повернулся к нему боярин. – Нешто ты не знаешь, что сокола с угодий князя Друцкого лучшими на Руси, а стало быть, и в мире считаются? Москва испокон веков с Великих Лук тягло берет тремя соколами в год и ничего более не требует! Даже селения тамошние иначе как соколиными или Сокольниками никто и не называет.
– Может, тогда не ездить?
– Нехорошо будет, Андрей. Нас ведь честь по чести пригласили, через вражду старую руку протянули. Нечто отталкивать ее сразу? Опять же прознать надобно, что там у князя случилось такое, коли про нас без хулы злобной вспомнил. Кабы в нашу пользу тяжба закончилась, я бы знал. Коли в его пользу – иные речи бы вел. Надо ехать.

* * *

На Соколиное поле они отправились вчетвером. Василий Ярославович, Зверев, Вторуша и Никита. Оружия не брали, хотя Андрей привычно опустил в рукав кистень, да и косарь на поясе при случае был весьма солидным «инструментом». Лук он тоже прихватил: отчего и не взять лука на охоту? Зато у холопов перед седлами лежали два туго скрученных туркестанских ковра, а в чересседельных сумках имелось и еще кое-что в дорогу.
Путь за Пуповский шлях занял часа три – всадники шли на рысях и, значит, одолели километров пятьдесят. Последние версты тянулись через кленовую рощу, которая вдруг оборвалась обширным полем, местами поросшим невысоким кустарником. Зверев тут же заподозрил в этом просторе болотину – но копыта коней ступали по земле уверенно, никакого чавканья не слышалось, ничего не колыхалось. Может, просто вода слишком близко к поверхности подступала, корни деревьям вымачивая и не давая расти?
– Вон они! – заметил Вторуша по правую руку бродящих среди кустарника оседланных коней.
Путники повернули туда и вскоре увидели расстеленные на земле ковры с яствами и кубками, возлежащих там мужчин и женщин в дорогих парчовых нарядах. То есть в парче были женщины – охотники выглядели куда скромнее. Обычные суконные кафтаны без опушки, стеганые куртки; пара холопов – в тегиляях. Женщин было всего три, охотников, не считая холопов, пятеро.
Князя Друцкого Зверев узнал сразу – по жалкой седенькой бороденке. Это определение не имело ничего обидного: седых волос на бороде старинного лисьинского недруга было столько, что не хватило бы намотать на одно бигуди. Впалые щеки, глаза, острый нос, непонятная худоба заставляли заподозрить у него что-то из онкологического списка. Как раз рак имеет привычку иссушивать человека, словно пожирая его изнутри. Князь зябко кутался в коричневый кафтан с высоким воротником, лишний раз подтверждая подозрения Андрея. Ну а с треугольным заостренным лицом, в стеганке, подшитой на плечах кожей, был, разумеется, Федор Друцкий.
– А вот и Василий Ярославович пожаловал, – приподнялся князь. – Присаживайся к нам за стол, боярин, пусть скакуны твои отдохнут после долгого перехода. Откушай, чем Бог послал.
– Благодарствую, Юрий Семенович, – спешившись, поклонился Лисьин. – Дозволь и мне поделиться, чем хозяюшка моя в дорогу снарядила…
Боярин кивнул, холопы споро расстелили ковры, начали расставлять на них кубки, кувшины, раскрывали лотки с убоиной, запеченными заячьими почками, птичьей печенью и желудками, пирогами с рыбой, капустой, грибами, репой.
– А вот кагор французский, очень я его уважаю, Юрий Семенович. Не желаешь отпробовать?
– Отчего и не попробовать, коли добрый человек угощает? Ты присаживайся, боярин, гостей ты моих знаешь, не раз в походы вместе ходили, а вот супругу впервые, мыслю, видишь. Анастасия, сердечная моя. – Одна из женщин, всего лет сорока, кивнула. Неужели у старого князя такая жена молоденькая? – Это Прасковья, супруга сына моего старшего. А это Елена, доченька моя старшая…
Зверев понял, что драки, похоже, не будет, тоже спешился, отпустил сивому мерину подпруги и двинулся к коврам:
– Доброго вам дня, князья и бояре.
– И тебе долгих лет, младший Лисьин, – кивнул ему, чуть приподнявшись, Федор Друцкий.
– Боярин Лисьин, если верить переписным книгам, – поправил его Зверев.
– Нешто боярин? – удивился княжич. – Так за это надобно выпить. Здравицу боярину Андрею!
Присутствующие с готовностью подняли кубки, осушили, потянулись за угощением.
– Погода стоит удачная, – заметил князь. – Я намедни опасался, сгниет хлеб на корню. Ан Господь смилостивился, не оставил нас с пустыми амбарами. Так ныне припекает – овин не нужен.
– Да, внял Господь молитвам. Удалось нонешнее лето. А три года тому и заморозки дважды среди лета случались, и дождь весь листопадник шел. Как к весне кору есть не стали, прямо удивляюсь…
О погоде и сельском хозяйстве бояре могли говорить бесконечно, это Зверев уже знал. Более захватывающей для них и убийственной для него была только тема родственных связей. Встретившись на постоялом дворе, два совершенно незнакомых помещика могли часами перемывать отношения дядьев и дедов, сватьев и деверей, жен и братьев, пока наконец не оказывалось, что где-то как-то, через дальних кузин и троюродных дядюшек они все же являются родственниками – ради чего немедленно и устраивалась радостная пьянка.
Здесь рассуждения о погоде, репе и овсе тянулись около часа и шли бы еще дольше, кабы Андрей не заметил сидящую за князем на сундучке пепельно-серую крупную птицу в кожаном колпачке. От лапы к боковой рукояти тянулся тонкий ремешок. Зверев поднялся, обошел ковры, присел перед сундучком:
– Какой красавец! Сапсан?
– А и верно, – хлопнул себя по коленям Юрий Друцкий. – Засиделись мы, бояре. Не пора ли и на охоту собираться?
Слово князя – закон. Все стали тут же подниматься, разбирать коней, усаживаться в седла. Княжич натянул на правую руку толстую кожаную рукавицу, пересадил на нее пепельного сокола, с ним запрыгнул на коня. Рядом тут же закрутился низкий лохматый пес, похожий на пуделя.
– А ты чего без птицы? – поинтересовался Федор Друцкий у Зверева.
– Не любитель я соколиной охоты, – подобрал поводья Андрей. – Мне нравится самому зверя брать, сопротивление его рукой чувствовать, клыки рядом видеть, рычание на лице ощущать. А с соколом что – только смотреть со стороны остается.
– Э-э, боярин, так ведь есть на что посмотреть! – громко засмеялся княжич. – Знать, не видел ты настоящей птицы, не видел настоящего боя, охоты настоящей. Ну да сегодня глянешь! Ату!
Широким шагом Друцкий поскакал вперед, Андрей пристроился чуть сзади справа, с любопытством ожидая продолжения, две женщины – супруга княжича и сестра – немного отстали с левой стороны, там же пристроились еще двое бояр. Остальные, видимо, остались с князем и Василием Ярославовичем. Скорее всего, у Юрия Семеновича был еще сокол. А может, и не один. Князь все-таки.
Собака, вырвавшись вперед на полсотни метров, пошла змейкой, поводя носом и пробивая телом кусты. Друцкий снял с птицы шапочку, высоко поднял руку. Сокол расправил крылья, хрипло клекотнул, спрыгнул с перчатки и начал набирать высоту. Вскоре он занял место высоко над головой хозяина, паря на высоте выстрела из лука. Внезапно пес замер посередине зигзага, приподняв одну лапу и вытянув морду. Охотники подскакали чуть ближе, княжич решительно приказал:
– Ату! – Пес прыгнул вперед – из травы вырвался и помчался над самой землей коричневый комок. – Перепел!
Не прошло и нескольких секунд, как сверху на птицу упал стремительный хищник, и все было кончено. Княжич нагнал сокола, усевшегося в кустах, спрыгнул, протянул птице кусочек мяса. Та перебралась на перчатку, принялась клевать. Свободной рукой охотник перебросил добычу в сумку, вернулся в седло. Сокол как раз доел угощение, снова взметнулся ввысь. Через несколько минут из кустов вылетела новая перепелка. Падение, удар – и еще теплая дичь отправилась вслед за первой добычей.
Сокол взмыл в небо – и песик вновь забегал среди кустарника. Но охотничье счастье отвернулось от соколятников. Минуты уходили одна за другой, складываясь в десятки – а трава словно вымерла, в кустарниках не пряталось ничего живого. Птица внезапно спикировала вниз, ударила собаку крылом по спине. Та в ответ недовольно тявкнула.
– Ты видел? – оглянулся на Зверева княжич. – Наказывает! Дескать, добычи долго не находишь! Ну, Чегол, ну, забияка!
Наконец собака снова замерла в стойке. Сокол ринулся вперед, не дожидаясь команды, пес тоже сунул морду в кусты. Громко захлопали крылья, и крупная птица начала набирать высоту, вытянув длинную шею.
– Крыжень! Утка! Утка! – на разные голоса определили добычу охотники.
Зашипел воздух, разрезаемый крыльями сокола. Удар – и сцепившиеся птицы кувыркнулись в ивовые заросли. Княжич пришпорил коня, помчался следом и вскоре выбрался довольный, удерживая подкрепляющегося ловца на перчатке.
– Видел, боярин?! Какой удар, какая скорость! Голову крыженю начисто срубил! Ну красавец, ну ловкач.
Дождавшись, пока птица доест угощение, Друцкий поднялся в седло.
– Смотрите, ворон! – вдруг обратила внимание на одинокую черную птицу одна из женщин.
Княжич немедленно подбросил сокола по направлению к добыче.
«Надо им это? – мысленно пожал плечами Андрей. – Кто же его есть станет?»
Хищник стремительно взмывал в небо для атаки, а ворон продолжал, помахивая крыльями, лететь куда-то на восток, не замечая опасности. Кавалькада охотников, развернувшись, поскакала следом. Вот сокол сложил крылья, спикировал, камнем падая на черную дичь. Вот он ближе, ближе… Ворон внезапно качнулся в сторону, поджал одно крыло – и сокол проскочил мимо! Охотники зашумели. Сокол описал широкую дугу, снова стал забираться ввысь. Через несколько минут он оказался готов к новой атаке, опять разогнался с высоты – и тут ворон вдруг словно оперся обо что-то в воздухе, пропуская молниеносного убийцу перед собой, чтобы через мгновение продолжить свой полет. Пернатый охотник пошел на новый круг – ворон же вел себя так, словно не замечал ничего. Атака – мимо. Атака – мимо!
Всадники мчались во весь опор через кустарники, лужи, проскакивали ямы, не отрывая глаз от происходящего наверху. После очередного промаха сокол сменил тактику. Он не стал подниматься на головокружительную высоту, падением с которой трудно управлять, он начал сближаться с добычей медленно, но неуклонно, с каждым взмахом крыльев. Ближе, ближе. Казалось – уж теперь-то ворона не спасет ничто!
Черная птица вдруг сложила крылья, свалившись в пике, сокол рухнул следом. Они промчались метров сто вниз, и… Ворон расправил крылья. Сокол сделал то же самое, но, естественно, чуть позже, и провалился метров на двадцать ниже. А атаковать снизу – занятие совершенно бесполезное. И опять, уже в который раз, хищник начал набирать высоту. Ворон – тоже.
Выше, выше, выше… Когда пернатые забрались так далеко, что казались всего лишь темными точечками, сокол, похоже, попытался сцепиться с врагом без разгона. Они покувыркались, покувыркались, опять вошли в пике, прорезали небо, остановились. Ворон опять оказался заметно выше. Хищник взлетел, тяжело работая крыльями, выше его, вновь спикировал, промахнулся – и повернул к княжичу, упал ему на перчатку. Ворон же с прежней невозмутимостью продолжил своей полет.
– Устал. – Федор Друцкий вздохнул и надел птице на голову клобук. – Эх ты, не справился. Ладно, возвращаемся. Да и обедать пора.
Андрей покосился на солнце. Оказывается, за время погони за неуязвимым вороном оно давно перевалило зенит. Часа четыре прошло, пожалуй. Может, чуть меньше. Теперь еще ковры найти надобно, доехать до них. А пока перекусят, то и в усадьбу пора будет возвращаться. Кончилась охота.
– И как тебе с соколами, боярин? – поинтересовался Друцкий.
– Красиво. Вот уж от кого, так от ворона такой прыти не ожидал.
– Э-э, не скажи, боярин. Ворон – он в воздухе князь. С цаплей иной раз соколу проще управиться, нежели с ним. Этот еще тихий попался, а многие сами в атаку кидаются да порой так поранят клювом своим охотника, что и не выживет. Мы как-то на ворона трех соколов спустили, так он от них восемь верст, отбиваясь, уходил. И ушел-таки, исчадье небесное. Хотя чаще, конечно, сокол его берет.
Так, за разговорами, вернулись к лагерю. Здесь князь и Василий Ярославович уже пировали, поочередно подливая друг другу вино. По виду – друзья. Однако же выражение лица у боярина было такое, словно ему доставался один только уксус, да соль на закуску. Охотники присоединились к компании, дочка горячо начала рассказывать Юрию Семеновичу про схватку пернатых. Пожалуй, только теперь до Зверева стала доходить истинная суть соколиной охоты. Смысл ее – в зрелище, в поединке. Потому-то как раз ворон и есть самая желанная дичь. Все остальное – просто еда.
Возвращения остальных охотников бояре Лисьины не дождались. Василий Ярославович дал сыну немного времени, чтобы перекусить, после чего поднялся, поклонился князю:
– Благодарствую за честь и уважение. Давно не бывали мы с такими людьми достойными, давно веселья такого не видывали. Но пора и честь знать. Путь еще долгий.
– И тебя, боярин, за уважение и слова добрые благодарствуем, – приподнялся со своего места Друцкий. – Всегда рады тебя видеть будем, Василий Ярославович.
Бояре поднялись в седла, подождали, пока холопы наскоро соберут посуду, скатают ковры, и поскакали по полю в сторону дороги.
– Так отчего князь стал таким милым и добрым, отец? Узнал о нашей близости к великому князю? Проиграл тяжбу? Или на него сошла милость Господа?
– Это долгий разговор, – ответил Василий Ярославович и пустил коня в галоп, уносясь вперед.
Вернулись они на закате, а потому времени для разговора вечером боярин не нашел. Как не нашел и утром, и днем. Впрочем, Андрей уже успел подзабыть об этом разговоре, посвятив день рогатине и свисающему с дуба за опушкой чурбаку. В конце концов, хлопоты Василия Ярославовича – это не его хлопоты. Он дождется весны, спасет Ивана от очередного покушения, и – домой. Обратно в двадцать первый век, к компьютерам, мотоциклам и телевизорам. Наверное, забавно будет играть с копьем в какой-нибудь «ходилке», еще помня рукой, каков он – удар рогатиной на всем скаку в пятипудовый чурбак. Или в кирасу польского наемника…
– Андрей Васильевич! Андрей Васильевич, тебя батюшка кличет! – примчался на луг за опушкой мальчишка лет девяти, имени которого Зверев не знал.
– Раз кличет, значит, буду…
Он отпустил поводья и ткнул кобылу пятками в брюхо, заставляя сорваться с места во весь опор, опустил копье, метясь в покачивающийся чурбак и выбрав для удара черное пятно небольшого сучка. В последний миг перед столкновением крепче сжал коленями седло и качнулся вперед, добавляя к инерции рогатины тяжесть своего тела, напряг мышцы… Тун-н-н! Наконечник вошел в дерево почти до середины, рука ощутила резкий толчок – пальцы разжались, чтобы тут же схватить рукоять сабли, рвануть ее из ножен и нанести первый рубящий удар. Пока – в пустоту.
Андрей развернул коня, спрятал оружие, доехал до чурбака, не без труда выковырял из него рогатину, поставил ее комлем ратовища в седло, нагнал мальчишку, наклонился, подхватил его, поднял в седло, посадил перед собой. Тот немедленно распрямил спину, вскинул подбородок, правой рукой ухватился за древко копья.
– Ну что, вырастешь – в холопы ко мне пойдешь?
– Пойду!!! – тут же с радостью согласился малец.
Василий Ярославович ждал возвращения сына на крыльце. Зверев спешился, кинул повод коня кому-то из подворников, взбежал по ступенькам:
– Ты искал меня, отец?
– Да, сын.
– Что-то случилось?
– Да… – Он вздохнул. – Идем в трапезную, я велел принести туда вина и кураги.
Боярин словно надеялся оттянуть начало разговора еще хоть ненадолго – но трапезная была совсем рядом, а на то, чтобы наполнить мальвазией серебряные кубки, ушли и вовсе считанные мгновения.
– Так что случилось, отец?
– Ты помнишь поговорку, сынок, что государь может наградить поместьем, но не может наградить происхождением?
– Да, конечно, – кивнул Андрей, хотя слышал такую присказку первый раз в жизни.
– Так вот… Вчера я имел разговор с князем Друцким. И он дает тебе возможность стать князем. А дети твои, наши внуки, станут князьями уже по происхождению.
– Ничего себе, какая щедрость! С чего бы это? – не понял Зверев.
– До него дошла весть, как минувшей зимой ты завел в болото ляхов, что явились по его душу. Еще тогда он прилюдно поклялся, что буде он выиграет тяжбу за наше имение, то отнесется к нам при своем дворе со всем уважением. Летом же ты спас его сына. После этого Юрий Семенович счел, что отнимать у тебя отчую землю будет не по-божески. Ты их дважды так спасал, а они тебя – в бродяги… Однако же отказываться от земли, унаследованной от предков, он тоже не желает. И вчера, сынок, он предложил мне путь, как сделать так, чтобы земля осталась и у нас, и у него, и никто из нас не потерял ни лица, ни чести, ни уважения.
Василий Ярославович жадно припал к кубку и осушил его почти полностью, прежде чем продолжил:
– Князь Друцкий предложил выдать за тебя свою племянницу, Полину. После того, как у вас родится ребенок, Юрий Семенович отпишет спорное имение малому. При этом земля останется во владении княжеского рода Друцких, в руках близких родственников, а посему он готов пойти на такой шаг. Я же со своей стороны тоже отпишу имение ребенку. Твой сын станет здешним помещиком сразу по двум дарственным, и всякие тяжбы потеряют смысл. Мало того. Его племянница унаследовала от родителей удельное княжество Сакульское. Посему, женившись на ней, ты станешь князем Сакульским по праву владения, а дети ваши – истинно по праву рождения.
– Все слишком гладко, – покачал головой Зверев. – Так не бывает.
– Не так уж и щедро, как на первый взгляд кажется. Положим, князь свою выгоду изрядную тоже с этого получит. Прежде всего, ныне он полсотни холопов сверх своих сил выставлять на службу обязан. От имени княгини Сакульской, дабы удел в казну не отошел. А кроме того… – Боярин вздохнул. – А кроме того, проклятие над родом Сакульских древнее висит.
– Какое проклятие? – насторожился Андрей.
– Понимаешь, сынок, – вздохнул Василий Ярославович, – свой род они ведут от великого князя Гостомысла, правителя Новагорода и земель русских. Сказывают, повздорил великий князь с кудесниками лапландскими, и навели они на князя порчу великую, проклятие родовое. По проклятию сему, не бывать в роду Гостомысловом мужского семени, не рождаться в нем сыновьям, не выживать мужам. После проклятия сего погибли в битвах из трех сыновей княжеских двое, а один от сухотной болезни скончался. Посему на престол Новгородский призван был внук Гостомысла, Рюрик с братьями, сын князя бодричей Горислава и дочери Гостомысловой, Умилы. Так на стол русский князья Рюриковичи пришли. Род же Гостомыслов хоть и не угас, но лишь по женской линии продолжается. Про проклятие то все слышали, да токмо титул княжеский и земли обширные многое перевешивают. Брат младший князя Юрия Друцкого, Федор, на матери Полины женился, но едва смог увидеть деточку свою. В стычке порубежной со свенами сражен был насмерть через год тому, как родилась.
– То-то они женихов для нее найти не могут, – громко хмыкнул Зверев. – Кому же хочется помирать, едва женившись?
– Крещена она, сынок, при рождении, земли ее и дом освящены и благословлены честь по чести, к церкви ходит, сколько положено. Все иерархи православные в един голос сказывают: не может быть на крещеной девице языческого проклятия! Никак не может. А что жребий выпал брату князя Юрия от меча пасть – так под этим все мы, что ни год, ходим. Сколько мы холопов павших этой весной из-под Острова привезли? Рази там на проклятие грешил кто? Вестимо, слух один про проклятие ходит, не может быть под ним основы. Но из-за слуха глупого не выдать князю замуж своей племянницы.
– Хорошие слухи, которые подкрепляются со всей регулярностью. Небось, ни одного сына на стол Сакульского княжества так и не село? Не рождалось таковых?
– Крещена княгиня Полина и к причастию при нас в храме подойдет. В лоне церкви она православной. Не может быть на ней проклятия, что язычниками безбожными налагалось.
– Много вы понимаете в проклятиях, – скривился Зверев. – Иной раз, покуда вещи заговоренной не отыщешь, ни одна сила от него освободить не сможет. Священник с елеем и ладаном уйдет, а поклад останется. И порча от него снова расползется, как ни старайся.
– Я знал, что услышу от тебя что-то подобное, – откинулся на спинку кресла боярин. – Ведаю, как к Лютобору на болото бегаешь. Оттого и помыслил, что проклятие, коли есть оно и кресту святому не по силам, может колдуну болотному сдаться. Посылать тебя на гибель у меня и мысли малой не промелькнуло. Оттого я и обещался подумать, что уверен: справишься ты с бедой подобной, не пропадешь. Однако же вспомни и о том, ради чего рискнуть придется. Земли обширные в Корельском уезде, титул княжеский, что тебе и детям твоим останется, да и за эти земли, за имение наше навсегда страх пропадет. Не будет более тяжбы, не будет опасности, что поместье наше в чужие руки вместе с нами отдадут. Есть над чем размыслить.
– Долго размышлять-то можно?
– Через неделю я ответ дать обещал.
– А не рано мне жениться, отец? – покачал головой Зверев. – Мне ведь шестнадцать всего исполнилось.
– Что за слова странные говоришь, боярин? – усмехнулся Василий Ярославович. – Ты же воин, сынок! Коли ты достаточно взрослый, чтобы живот свой за отчину класть, на битву супротив врага любого выходить – так кто же тебе иные права запретить может?
– А если я еще не готов, чтобы жениться?
– Как же не готов? – не понял Лисьин. – Нешто хотелка еще не выросла? Вот уж не верю я!
– Я про другое, отец. Я… Я мысленно еще не готов. Я не уверен… Ну как можно говорить о свадьбе, если я этой Полины и в глаза ни разу не видел! А может, она страшная? Может, старая? Может, не понравится? И потом… – Андрей привстал, но уперся бедрами в стол и опустился обратно. – И потом, может мне другая девушка нравится?
– Другая? – вскинул брови боярин. – Интересно, кто же это быть такая может? Нешто на сестру Федора Друцкого глаз упал? Так ведь не смотрел же ты на нее совсем. В Москве тоже ни с кем не знались. Здесь кто-то тебя приворожил? Дай подумать… А-а, ведь верно! Матушка заметила, после нашего возвращения из первопрестольной у Варвары Трощенковой платок новый появился. Понятно, что подарил кто-то… Вот оно, значит, как…
Василий Ярославович поднялся, подошел к окну, распахнул, крикнул во двор:
– Никита, Варьку найди, что светелку сына моего убирает. Сюда ее ко мне пришли, пускай поторопится.
– Чего ты хочешь, отец? – Андрей тоже вскочил.
– Холопке указания дать, – невозмутимо ответил боярин. – О чем мы тут сказывали? А-а, о княгине Полине Сакульской. А зачем глядеть-то на нее, сынок? Ясно же сказано, титул за ней дают, угодья, и тяжба наша с князем Друцким прекращается. Чего еще знать-то надобно? Впрочем, время еще есть. Однако же коли отказать соседу нашему, то он за обиду счесть может. Ибо предложение его, как ни крути, щедрое. Посему князь Друцкий свободным от благодарности к тебе считать себя станет. Будет тебе враг еще злее прежнего заместо друга возможного и родственника.
Ответить Зверев не успел. В трапезную вошла запыхавшаяся девушка, низко поклонилась:
– Звал, Василий Ярославович?
– Да, Варя. Ближе подойди…
Девушка подступила к самому столу, порозовела под внимательным взглядом хозяина, несколько раз тревожно стрельнула глазками в сторону Андрея, однако боярин, полюбовавшись ее личиком и сарафаном, махнул рукой:
– Ступай, баню вели истопить. Помыться я хочу с сыном. Посему исподнее нам чистое приготовь, щелок, мочалки, веники, пивка пару кувшинов… Ну да, коли еще чего понадобится, опосля скажу, как придем. Ты сама там будь.
Холопка кивнула, убежала исполнять поручение. Василий Ярославович же кинул в рот горсть кураги, налил себе еще вина.
– Чего ты задумал, отец? – неуверенно поинтересовался Зверев.
– Разве ты не слышал, сынок? Попариться хочу. Не успели вчера после охоты. Волосы, глянь, от пыли все серые. А девка, ты прав, ядреная. Глянуть приятно. Ан ныне и глянем, – усмехнулся боярин. – В бане.
Самое поразительное, что ничего предосудительного в его словах усмотреть было нельзя. Ибо совместное помытие мужиков и баб или отогревание в общей парилке было в этом времени явлением повсеместным и вполне приличным – это Андрей прекрасно знал. А вот про то, что и монастыри вокруг не мужские или женские, а смешанные – про то услышал только в Москве, из разговора бояр на дворе Кошкина.
– Понравилась тебе охота-то вчерашняя, сынок? – уже поменял тему разговора Василий Ярославович. – Я ведь и не видел ничего, все с князем речи умные вел. Хочешь, себе пару птиц заведем?
– Было красиво, – пожал плечами Андрей. – Но одно дело смотреть, другое – самому всем этим заниматься. Да и вообще, странное баловство – когда самая интересная добыча несъедобна, а съедобная неинтересна.
– Смотри. Соколятня у нас еще стоит, хотя и пустует. Разве только матушка туда не сложила еще ничего.
– Нет, – отмахнулся Зверев. – Смотреть еще согласен, сам заниматься не хочу.
– Как знаешь, – прихлебнул вина боярин. – Попаримся, к исповеди пойдем. Тебя, я смотрю, пока за руку не отведешь, сам в церковь не стремишься. Как бы еще отказывался, я бы и вовсе нехорошее начал думать.
В парилке они оказались втроем. Боярин сразу влез на самый верхний полок, вытянувшись на животе во весь рост, Андрею досталось место чуть ниже. Девушка в одной рубахе крутилась внизу, зачем-то поливая пол горячей водой.
– Варя, пивом на камни плесни, – сонным голосом указал Василий Ярославович. – Хочу духом хлебным подышать. И сними рубаху-то, чего мокнешь?
Холопка вздрогнула, но стянула с себя исподнее, отнесла его в предбанник, вернулась, плеснула пивом в каменку, потом еще раз. Жаркий едкий пар защипал во рту, в глазах, от него перехватило дыхание.
– Хорошо пробирает! Варя, пива мне зачерпни. Да и сама хлебнуть можешь, чтобы пропотеть лучше. Как же в парилке и без пота? Поры все в коже должны открыться, чтобы грязь из них наружу вышибло. Тогда ее и смыть нетрудно. Веники прихватила? Давай, добавь пара и пощекочи меня березовыми…
Девушка полезла наверх. Андрей совсем рядом с собой увидел ее крупную, слегка свисающую грудь, покатое бедро, покрытый влажными капельками пушок внизу живота. Он ощутил, как внизу живота у него начинает возникать напряжение, и отвернулся, чтобы не смущать Варю.
– Ой, хорошо, – довольно бормотал боярин под самым потолком. – Хорошо, молодец девка. Пару еще пусти, да и Андрея согрей. А то тих больно. Никак, заснул?
Зашипела на камнях вода, и в ту же минуту Зверев ощутил, как по спине его поползло что-то обжигающее. От неожиданности он вскрикнул, но взял себя в руки и снова опустил голову на доски.
– Хорошо… Теперь щелоком грязь сотрем, да можно и ополаскиваться. – Боярин спустился через сына вниз, там заплескалась вода. – Варя, спину мне потри.
Опять заплескалась вода, послышался испуганный девичий крик. Андрей вскинулся – но оказалось, что Василий Ярославович лишь окатил холопку холодной водой, после чего, весело напевая, ушел в предбанник. Зверев, решившись, тоже поднялся и, стараясь не смотреть в сторону девушки, наскоро обмылся щелоком, окатился, пошел одеваться. У него сохранялось ощущение, что происходит что-то не то – но что именно, он не понимал. Пока еще боярин не совершил ни единого поступка, за который его можно было бы попрекнуть, обидеться на него, который выглядел бы как оскорбление. Но что-то он все же сделал. Только что?
Остаток дня прошел без приключений. Они отстояли в церкви у озера положенную службу, исповедались, хотя в причастии им было отказано – из-за завтрака. Потом пообедали, выехали на ближние поля, где вовсю шла жатва. Проверили, как переносит ядовитую осеннюю росу садовая земляника, не полегла ли ботва у репы. Убрать все одновременно не хватало рук, приходилось выбирать, за что хвататься в первую очередь.
Свалив на берегу ручья осинку, отец с сыном, забыв про звание, разделали ее на бревнышки и подлатали мост через Окницу в два шага длиной.
– Оброк скоро повезут, – пояснил Василий Ярославович. – Как бы не свалились с добром в воду.
После этого подошло время ужина, а потом и ко сну пора было отправляться. Придя к себе, Андрей снял поддоспешник, который носил в усадьбе вместо ферязи, стянул через голову полотняную рубаху, снял сапоги, повесив портянки под окном, подальше от постели, но шаровары снять не успел – дверь приоткрылась, внутрь скользнула Варвара и, не глядя на боярина, принялась расстилать постель. Потом, стоя лицом к изголовью, сняла платок, развязала пояс сарафана, стянула его с себя, аккуратно сложила на сундук. Потом сняла рубаху и тут же скользнула под одеяло, натянула его себе под горло, и села, судя по всему, подтянув колени. После недолгого молчания попросила:
– Не смотри на меня так, Андрей Васильевич. Неловко.
– Днем я тебя, помнится, не очень смущал, Варюша.
– Дык то ж баня, Андрей Васильевич… А тут…
– Да… – Зверев посмотрел на дверь, на девушку. – Да. А что ты тут делаешь?
– Василий Ярославович велел… Сказывал, я ныне у вас ночевать останусь. Коли не прогоните. Прогоните?
– Я? – К подобному развитию событий Зверев был не готов. Но все же он был не настолько безумен, чтобы гнать из своей постели обнаженную девушку. К тому же ту, что ему действительно нравилась. – Накройся одеялом и лежи спокойно.
Варя послушалась, и Андрей смог раздеться, не очень стесняясь – после чего тоже забрался в постель.
– Все? – поинтересовалась девушка. – Жарко тут. И душно.
Молодой человек сдвинул одеяло, глянул ей в глаза. Что положено делать в такой ситуации, он не знал. Не попадал еще как-то. Но точно помнил, какие сладкие у Вари губы, склонился к ним и прижался в поцелуе. Она ответила, обняв его за спину. Андрей сместился немного и очутился сверху, а плоть его оказалась настолько жесткой, что девушка испуганно зашептала:
– Не туда, Андрей Васильевич, не туда… Вот я сейчас…
Она немного извернулась, он ощутил внизу нежное прикосновение и уже по воле инстинкта сделал резкий рывок вперед, проникнув куда-то во влажную теплоту. Варвара застонала, закинула голову, до скрипа стиснула зубы, но он уже не владел собой, прорываясь все дальше и дальше, стремясь к чему-то сокровенному, скрытому в ее теле – хотя и не зная, к чему. Сознание словно заволокла какая-то пелена, отделившая разум от тела. А тело буквально разрывалось от непривычного, сладкого напряжения – пока наконец не взорвалось наслаждением, оставившим после себя только безумную слабость.
Пелена спала – но Андрей все равно пребывал в блаженном оцепенении, наслаждаясь покоем и близостью такой классной и красивой девчонки.
– Ты самая лучшая, – попытался погладить он девушку по голове, и она прижалась щекой к его руке, придвинулась ближе.
– Спасибо, Андрей Васильевич. Так хорошо мне еще никогда не было. Никогда-никогда. Я, наверное, самая счастливая.
– И я тоже…
Молодой человек уже начал приходить в себя, в нем проснулось любопытство, вполне естественный интерес к женскому телу. Его ладонь выскользнула из-под щеки, поползла вниз, на плечи, чуть приостановилась перед грудью, потом накрыла одну, слегка сжалась, ощущая ее мягкое тепло. Варя не сопротивлялась, и он уже смелее двинулся ниже, одновременно ощущая новое нарастание напряжения и стремления обнять ее, прижать к себе. Нет – стиснуть, захватить, завладеть! Он снова впился в ее губы, как вампир, желающий досуха высосать свою жертву, – и девушка послушно, безропотно отдалась его власти.

* * *

Ночь оказалась слишком короткой, а утро – слишком близким, чтобы двое смогли уделить время для сна. Однако солнце встало – нужно подниматься и смертным. Единственное, что Зверев позволил себе и Варе, так это обойтись без утренней тренировки, а выбраться из постели только к завтраку. После трапезы он все же прихватил лук и привычным путем отправился на берег. Триста метров – с такой дистанции он хотел класть в цель если не все стрелы до одной, то хотя бы восемь из десяти. В здешнем мире с таким результатом можно смело называть себя снайпером.
Часа через два рядом спешился Василий Ярославович, посмотрел на его старания.
– Молодцом. На днях Пахом наконец добраться должен, пусть дядька порадуется. Он все твои успехи как свои принимает.
– Да, долго он, – кивнул Андрей, выпуская очередную стрелу. Причем точно в цель.
– Дорога до Москвы неблизкая. Считай, как пешком идет. Это мы на рысях промчались – и то девять дней потратили. А он в пять раз медленнее тащится. А Варя мне понравилась. Ядреная девка. Красивая. Не пробовал, но показалось, горяча она и ласкова. Понимаю, отчего к сердцу твоему легла. Главное, и сама к тебе тянется. Когда так, то вдвое слаще баба кажется. В общем, одобряю.
– Одобряешь? – опустил лук Зверев. Он ожидал услышать от боярина совсем противоположное. – Ты одобряешь то, что я влюбился в дворовую девку?
– А что тебя удивляет? – пожал плечами Василий Ярославович. – Ты же не баба, в подоле не принесешь. Тебе честь девичью беречь ни к чему. Али не веришь, что сам я молод был? Что не знаю, каково оно – на девку ладную запасть, любовью томиться, ночами не спать, волком выть от желания? Знаю, все знаю. Все мы люди грешные, все от страсти хоть раз да сгорали. Да люби ты ее, сколько хочешь! Люби, счастьем своим угорайся, в сладости тони. Твое дело молодое.
– Да?
– Конечно, – спокойно кивнул боярин Лисьин. – Люби, кого пожелаешь. Но токмо об одном не забывай, сынок. Страсть, томление душевное, любовная мука, стремление плотское – это одно. А семья – совсем другое. Когда супругу себе выбираешь, о чести рода забывать нельзя. О близких своих, о достоинстве. О том, как дети жить станут, какое имя носить, как их в обществе встретят. Много о чем нужно думать, когда половину свою на всю жизнь избираешь. А любовь… – Василий Ярославович пожал плечами. – Любовь пусть будет, чего от нее отрекаться? Коли Варвара тебе так к сердцу запала, так забирай ее с собой, я не против. Люби. О долге супружеском не забывай, дети чтобы законные в семье имелись – наследники, рода продолжатели. И люби. Никто тебе того запрещать не собирается. Одно дело – души томление, другое – дела земные. Всему свой час, всему своя доля.
Василий Ярославович похлопал сына по плечу, вскочил на коня, тут же огрел его плетью и помчался куда-то в сторону Литков. Зверев остался наедине с луком и чурбаком, но мысли его потекли уже совсем в другом направлении.
Имение… Боярин Василий Ярославович, его жена Ольга Юрьевна, холопы, дворня, он сам – все живут в имении, которое даровано государем, но из чужих, не государевых земель. Великий князь, сделавший предкам Лисьиных этот подарок, давно в ином мире, с него ничего не спросишь. Но суд в любой момент может решить давнюю тяжбу в пользу прежних владельцев – и что тогда будет со всеми этими людьми? С теми, кто считает его своим сыном? С плодами их трудов на протяжении поколений? Суть в том, что сейчас все они зависят уже не от юридических хитросплетений. Зависят от того слова, которое услышит от него князь Друцкий: «Да» или «Нет». Только от него и ни от чего более. От него зависит то, станут будущие Лисьины называть себя князьями или просто служилыми боярами. Сам он с этого не получит ничего. Либо домой вернется, либо про него станут говорить, что титул он от жены в приданое получил. Но вот детям подобные намеки уже не грозят, они в любом случае князьями по крови будут. Да еще и обширные угодья обещаны, которые гарантируют и будущим детям, и его здешним «родителям» достаток, возможность спокойной жизни. Удельное княжество – это ведь не помещичье имение. Тут при самом большом неурожае хозяева как-нибудь не пропадут, голодать не станут. Это то, что может получить он сам и род бояр Лисьиных, членом которого он стал по милости Лютобора.
Чем же он должен пожертвовать взамен? Свободой? Знать бы, что это такое… Во всяком случае, по сравнению с нынешним положением хуже наверняка не будет. Скорее наоборот: отцовская опека исчезнет. Живи сам, как хочешь. Так чем жертвовать? Любовью? Варенькой? Но ведь никто ее отнимать и не собирается! Их поцелуи, объятия, их страсть никуда не исчезнут. Они с Варей останутся вместе. Или здесь, или на новом месте. Как там сказал Василий Ярославович? Душевное томление – это одно, а семья – совсем другое. Неведомая Полина тоже наверняка не ведает, что здесь ее судьба решается, тоже в глаза будущего мужа не видела. И думает наверняка о том же. О том, что ее род не должен оборваться, что у нее должен быть брак с достойным человеком, что должны родиться дети, наследники земли и их крови. Так о какой же семейной верности можно говорить при таком подходе к брачным узам? Любовь – одно, семья – другое.
– Изменять будет, – вслух подумал Зверев, и стрела почему-то ушла на две сажени левее чурбака. – Значит, сосед-враг и вечная неуверенность с имением для всех – против моего богатства, титула и общего спокойствия? Плата – моя клятва перед алтарем. Причем разводы в этом мире не предусмотрены!
Молодой боярин ощущал себя «крепким орешком» во власти шантажиста. «Брось пистолет, или я убью девушку». И ведь знаешь, что нельзя бросать, потому как убьют – но не можешь не бросить, потому что должен спасти заложницу. Только заложников против него – полная усадьба и десяток деревень.
Кого Зверев не мог исключить из своих раздумий, так это Варю. Вареньку, Варюшу. Хотя как раз для нее возможный брак Андрея не менял ничего. Она все равно останется с ним. Или, может, ее обидит, что он женится не на ней? Нет, не может быть… Варя ведь понимает, что у нее нет ничего, кроме нее самой. И все, что она может дать, она уже отдала. А все, что может дать ей Андрей – он даст без всяких венчаний и свадеб. Просто потому, что любит. Но от его брачной клятвы зависят судьбы сразу многих, многих людей.
– Черт, иногда жалеешь, что ты не простой смерд! – Андрей передернул плечами, кинул лук в колчан и пошел собирать стрелы.
Ему очень, очень не хотелось жениться неведомо на ком, да еще так неожиданно. Никак не хотелось. Но каждый раз, когда он пытался подобрать аргументы, чтобы разумно объяснить это нежелание отцу – выходило, что жениться все-таки надо. Хотя бы просто прийти и поставить подпись там, где требуется. Потому что от этой подписи зависело очень многое. Для боярина, матушки, Пахома, Никиты, Вторуши, для той же Вари. Многих и многих людей выбросить из головы, забыть, плюнуть на их судьбы он уже так просто не мог.
– Имение. Титул. Продолжение рода. Вот ведь елки длинные и зеленые – почему именно я?!
На миг мелькнула мысль забрать Варю, да и куда-нибудь удрать. Но Зверев тут же вспомнил, что даже это невозможно. Она холопка. Совершит побег – ее объявят в розыск. Значит – жить в подполье, никуда не высовываться. Где? Как? На какие шиши? Пахать он не умеет, ремеслам местным не обучен. Правда, обучен драться. Однако с этим мастерством только два пути: на большую дорогу в душегубы либо куда-нибудь в Польшу в наемники. Увы, первые быстро кончают жизнь в петле на ближайшей осине, а во вторые с «нагрузкой» в виде девицы не возьмут. Идя на войну, баб дома оставлять положено.
И опять же: он сбежит – а как остальные? Жить, каждый день ожидая, что тебя могут выгнать с родной земли? И в боярские дети, в дворню Друцкого идти – для Василия Ярославовича радость небольшая. Пожалуй даже – позор. А изменить положение способен только Зверев. Его подпись на брачном договоре.
– Но что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король, – припомнил Андрей слова популярной когда-то песенки и захлопнул колчан. Настроение стрелять окончательно пропало. – Вот если бы это была Варя…
Однако молодой боярин поймал себя на том, что подмена имени неведомой Полины на Варино ничего не изменило в его мыслях. Ему вообще не хотелось ни на ком жениться. Вот не хотелось, и все! Не готов он был к такому подвигу.
Быстрым шагом Андрей вернулся в усадьбу, пересек двор, низко опустив голову: ему мерещилось, что вся дворня и холопы бросают на него вопросительные взгляды. Поднялся в дом, свернул к горнице хозяина:
– Скажи, отец, а можно поступить так: я соглашусь, но свадьбу мы отложим на несколько лет? Чтобы вырасти немного, повзрослеть.
– Куда уж более? – не понял боярин. – Тебе шестнадцать, ей уже пятнадцать по весне сполнилось. И потом… Если ты согласен на этот брак, то зачем откладывать, годы терять? Не согласен – опять же зачем тянуть, надежду ложную девице давать? Ответь ясно, как боярину родовитому надлежит. Отказываешься? Ну жили мы много лет с Друцким во вражде и еще проживем. Тяжба полвека тянется – так она, может, еще столько же продлится. Вот, правда, князем тебе тогда уж точно не быть, и внукам моим тоже. Такая возможность – она ведь раз в жизни всего случается. Но найдем мы тебе другую жену, не бойся. И с именем, и с приданым, и без проклятия. Может, оно и лучше. Не так страшно за тебя будет.
Василий Ярославович повернулся к пюпитру, продолжил вносить какие-то записи на сероватый бумажный лист. Наверное, разбирался, что и сколько уже убрано, а что еще только обжинать предстоит.
– А ты как считаешь, отец? Нужно мне жениться на Полине этой неизвестной или можно обойтись?
– Я считаю, сын, – не поворачивая головы ответил боярин, – награда тебе это по Божьей щедрости за отвагу и смекалку твою. Посему Господь никакого проклятия на тебя не попустит. Откажешься от первой милости Всевышнего – новых можешь от него не ждать. Не станет Он разбрасываться дарами перед тем, кто подбирать их брезгует.
– А для тебя это важно? Ну чтобы я согласился? Скажи мне просто, без околичностей.
– Да, – лаконично ответил Василий Ярославович.
– Понятно, – обреченно махнул рукой Зверев. – Да, еще одно, отец. Зимой нам нужно быть в Москве. Там случится пожар, и под его прикрытием Шуйские опять попытаются убить государя.
– С чего ты это взял?
– Приснилось.
– Мало ли чего присниться может?!
– Ты забыл, что случилось, когда я увидел подобный сон в последний раз?
Боярин вспомнил – потому как на скулах его заиграли желваки. Он медленно кивнул:
– Хорошо, поедем. После Юрьего дня, как с оброком сочтемся. Успеем?
– Должны.
– Скажи, а пожар до смотрин случится, что Кошкин затеял, или после?
– Я уточню, – пообещал Андрей. – Извини, что отвлек.
– Ничего. Ты как раз заходи. Тебе тоже с этим всем разбираться надобно уметь. Кстати, ты мне так и не ответил. Так ты согласен сочетаться браком с племянницей соседа нашего, княжной Полиной?
Вот он – шаг в пропасть, в бездну, в необратимость. Поступок, изменить который будет уже невозможно никогда. Зверев почувствовал, как меж лопаток пробежал мерзкий холодок, но все же спокойно кивнул:
– Да, отец, я согласен. Я стану ее мужем.
– Вот и правильно… Князь, – с облегчением улыбнулся Василий Ярославович. – Ступай. Друцкому я отпишу об этом завтра.
Андрей вышел на крыльцо, перевел дух. Увидел Никиту, махнул ему рукой:
– Коня мне оседлай, друже. А отцу скажи: к обеду не приду, есть совсем не хочется. Вечером вернусь.

Лютобор был на улице: рубил на пеньке хворост и складывал палочки одна к одной на вытянутую в траве веревку.
– Надо же! – спешился Зверев. – А я думал, у мудрых чародеев все само собой рубится и в поленницу укладывается.
– Это я запросто, – кивнул колдун. – Да токмо давно добры молодцы не приходили девок привораживать али от болезней исцеляться. Но до очага дровишки дойти сами смогут. Давай-ка, коли приехал, веревочку затяни да вниз все это стащи.
– Это же все равно не само, это на мне получится. – Зверев обмотал вокруг хвороста веревку, забросил связку за плечо.
– То для тебя не само, – закудахтал старик, – а для меня аккурат без хлопот вниз и спустится. Не грусти, я тебя пирогом угощу с черникою. Баба тут одна из Быковки понесла после моего заговора. И на пироги, и на яйца, и на окорок расщедрилась. Про пиво, само собой, не подумала. Баба – она баба и есть.
– Я тебе самогонный аппарат сделаю, – пообещал Андрей, спускаясь по ступенькам. – Будешь сам хлебное вино делать, коли не носит никто. У тебя получится. На нем, кстати, немало настоек лекарственных делать можно.
– Ась? – насторожился старик. – Это что такое?
– На словах не объяснишь, – скинул хворост у стенки Зверев. – Принесу как-нибудь, сам увидишь. Кстати, знаешь… Я женюсь.
– Знаю, – кивнул хозяин.
– Откуда? Я сам на то только час назад решился!
– А разве не сказывал я тебе, что имение у тебя на севере будет? И оттого твой род токмо и уцелеет, что уйти вы в лапландские земли успеете, когда османы да упыри Русь истреблять станут?
– Вот черт! – Только теперь в мозгу молодого боярина совместились давнишние слова чародея с тем, что княжество племянницы Друцкого находится в Карелии. То есть действительно изрядно на север. – Значит… Неужели ничего вокруг не поменялось? Все идет по предначертанному, как мы ни стараемся?
– Велесово зеркало не лжет никогда, – внушительно сообщил колдун.
– Подожди! А помнишь, я поляков утопил? Я ведь, по зеркалу, погибнуть должен был! А я выжил!
– Ты ляхам в руки попал оттого, что ко мне бегаешь. Кабы не чары, что по просьбе боярыни тебя сюда вызвали, ты бы на Козютин мох не ездил, в усадьбе сидел. И ничего бы с тобой не случилось.
– Вот ведь откуда что берется… – покачал головой Зверев. – Ладно, значит, попаду я на север, род мой сохранится. А как сам я, волхв? Со мной там ничего не случится, Лютобор? Или только дети мои, девочки, с мамой к Астрахани от сарацинского нашествия убегут?
– Ты расстегая, расстегая-то откушай. Вкусный пирог у бабы выходит. Видать, из нужного места руки растут.
– Та-ак, ответ ясен. – Андрей уселся за стол, облокотился локтем, поставив на ладонь подбородок, и воззрился на старика. – Хорошо, мудрый Лютобор. Тогда ответь мне на другой вопрос. Можно ли снять с семьи родовое проклятие?
– Нет, нельзя, чадо мое.
– Оптимистичное известие, – крякнул молодой боярин. – Что, ничего сделать нельзя?
– Отчего нельзя? Можно. Кудесника, что проклятие наложил, извести можно. Его уничтожишь, силу его сведешь – и колдовство, им наведенное, рассыплется.
– Так он, может, мертв давно?
– Душу его разыскать надобно, вызвать, заточить. И извести. – Старик зловеще щелкнул зубами. – Опять же, сломать проклятие можно.
– Это как?
– Силу такую ему подставь, чтобы не справилось. Оно и выдохнется, вреда причинить не сможет.
– А как, где ее взять?
– Ну это несложно, – небрежно махнул рукой старик. – На два дни в лес уйди. Токмо погоду выбери теплую, дабы зря не страдать. Разыщи клен, что в стороне от прочих растет, с пядь толщиной примерно. Прижмись к нему да прошепчи: «Клен, клен, забери от меня силы темные, напитай меня соком желтым». Так два дни рядом с ним, с кленом, и живи. Спиной к нему прижимайся, рукой трогай. Есть эти дни нельзя, токмо пить. А как солнце полный круг пройдет, – в церковь иди, требы на защиту тебя богом греческим исполняй. Дерево из тебя заразу-то и вытянет. А Бог от новой порчи спасет. Он у христиан ныне сильный.
– А если порча еще не наведена? Если она только после свадьбы привяжется? Причем сильная. Больше шести столетий действует, всех мужиков в роду изводит.
– Тогда в чащобы дальние, непролазные ступай. Найди дуб прочный, большой, ладный. Обними ствол, прижмись к нему. – Лютобор протяжно вздохнул. – Деревья – они разные. Не все добрые, не все отзывчивые. Коли не почуешь ничего, другой дуб ищи. Тебе такой потребен, чтобы, обняв его, ты радость и приятствие почувствовал, чтобы хорошо на душе стало, светло и чисто, радостно. Найдешь – рой под кроной, шагах в пяти от ствола, ямку, да нужду туда справь. Токмо не смейся, деревьям это дело весьма приятственно. Ямку закопай и ступай к стволу, обними его, да и шепни от сердца: «На море-океане, на острове Буяне стоит дуб, всем дубам отец, всем людям пример, всем смертным покровитель. Как дуб-отец людям волю дает, так и ты мне свою дай. Прими мою плоть, дай свою силу. От черной немоты, от злого глаза, от тайного сказа, от чернеца и чернушки, от глупой простушки. Как тебя ветра не гнут, так и мне отныне не гнуться ни от злого слова, ни от глупого смеха, ни от злого страха, ни от сладкой лени. Моя воля – твоя воля, моя плоть – твоя плоть, моя сила – твоя сила, мой род – твой род. Отныне, присно и вовеки веков». Так ты, чадо, с деревом побратимом станешь, свою судьбу, волю, свое будущее в единое целое с ним увяжешь. А поскольку жизнь, плоть и судьба дерева взрослого крепка так, что никакому человеку с ней не сравниться, то и проклятию, на смертного направленному, его не одолеть. Никакому колдовству не сломать человека, такого побратима имеющего. И помни: хотя сам обряд в любое время проводить можно, кроме зимы, конечно, и наведываться к дубу тому ты можешь, когда захочется, – но каждый год ты должен являться к нему по осени, брать несколько его желудей и в разных местах прикапывать. То твоя обязанность как побратима: умножению рода дуба своего способствовать, распространению детей его на разные земли. Как раз за этот долг он с тобой силой своей и делится. Одно хочу сказать. Много в этом обряде хорошего. Редко болеет тот, кто с дубом побратался. Да, считай, никогда не болеет. А коли болел – исцеляется. Долголетие ему обеспечено изрядное. Подхватив какую-нибудь болячку, к дубу можешь приехать, обнять его – и сразу легче станет. Плохо вот что: коли дерево-побратим срубят, коли оно заболеет и погибнет, али бурей будет сломано – пойдут у тебя со здоровьем очень, очень большие беды. Так что сам смотри, надобно тебе такое побратимство али нет.
– Надо записать, – поморщился Зверев. – С ходу не запомнил. Только мне так показалось, Лютобор, этот заговор лишь одному человеку помочь сможет. Мне, например. А что остальной семье делать? Жене, детям? Проклятие ведь на них тоже ложится.
– Заговору научи, – непонимающе вскинул руки мудрый волхв. – У всех побратимы будут – никому проклятие вреда не причинит.
– Могут и не согласиться. Жена сильно верующей запросто окажется, и детей так же воспитают. Священники христианские не дадут, шум поднимут. Власть над душами ныне ведь у них. И не скроешь ничего. Знаешь, что такое исповедь? А дети хитрить не умеют.
– Тогда… Тогда пойди и убей колдуна.

Вечером, въехав в ворота, Зверев увидел, что Василий Ярославович стоит на крыльце, облокотившись локтями на резные перила, и задумчиво смотрит в сторону Крестового озера. Андрей бросил поводья подворнику, поднялся к нему.
– У Лютобора был? – поинтересовался боярин.
– Да, – не стал отнекиваться молодой человек.
– И что?
Зверев подумал, пожал плечами:
– Что нам эти проклятия? Суета.
Боярин улыбнулся, кивнул:
– Коли так, завтра к князю Друцкому поеду. Обговариваться. – Он оттолкнулся от перил. – Ладно, пойду с матушкой о подарках условлюсь.
– А я?
– Ты за усадьбой приглядывай. То ведь не твое дело – свадьба. То хлопоты родительские.
Родители уехали с изрядной свитой на следующее утро – ради такого случая десятерых холопов с работ сняли. Вернулись и вовсе за полночь, пьяные до изумления. В смысле – все, кроме лошадей. Андрею ни боярин, ни Ольга Юрьевна ничего не сказали. Хотя чего говорить? Видно, что от ворот поворот никто им не давал.
– Трудно жить без фотоаппарата, – вздохнул Зверев. – Хоть глянуть бы, на кого жена будущая похожа?
Увы, об этом ему предстояло узнать только на самом бракосочетании.
Вечером, наласкавшись с Варей, он вытянулся на спине, закинул руки за голову, закрыв глаза и пытаясь хоть примерно представить, какова она – княгиня Полина? Память услужливо нарисовала облик веснушчатой девчонки с пляшущими в глазах огоньками свечей, с пухлыми пунцовыми губами. Черные, круто изогнутые брови, выступающие скулы.
– Людмила, – узнал ее молодой боярин. – Людмила Шаховская…
Он представил дымку вокруг ее облика, шагнул в нее – и оказался в лесу. Куда ни глянь – поваленные сосны, могучие дубы, сплетающиеся кронами с липами и березами. На вид – чащоба дремучая, непролазная. Но тем не менее света много. Впереди – поляна с тропинкой утоптанной от края и до края, камень большой, замшелый посередине, с выступом над землей.
На выступе том и сидела княгиня Людмила – в одной вышитой рубахе ниже колен, простоволосая и босая. На коленях у нее лежала большая краюха хлеба, и она, отламывая по маленькому кусочку, кормила с рук подходящих из-под деревьев ягнят, козочек, лисиц, волков и огромных, горбатых, бурых медведей.
– Вот, значит, какие у тебя сны… – тихо пробормотал Андрей.
Но девушка услышала, вскинула голову, вгляделась в тень, под которой таился незваный гость, и охнула, приоткрыв маленький ротик:
– Опять ты?!
– Не бойся, я ухожу. Просто глянуть на тебя хотел. Все, ухожу. Спи.
Зверев и правда отступил, но не ушел – спрятался за ствол низкой, кряжистой, словно дуб, березы, и опустился на четвереньки, воображая себя мохнатым, матерым волком. Во сне оказалось совсем не трудно превратить руки и ноги в лапы, вытянуть лицо, отрастить хвост и даже им завилять. Андрей неторопливо выступил в таком виде на поляну, настороженно подобрался к жертве. Остановился. Людмила протянула ему кусочек хлеба. Он, наклонив набок голову, слизнул угощение – совершенно, кстати, безвкусное, – а потом положил подбородок княгине на колени. Девушка погладила его по голове, почесала за ушком. Молодой человек ухмыльнулся обманом украденной ласке, мурлыкнул. Княгиня провела ладонью ему по волосам пару раз, потом остановилась:
– А почему ты мурлыкаешь? Ты же волк!
Зверев понял, что прокололся, развернулся и потрусил назад к деревьям.
– Стой! Ты кто?
После такого вопроса Андрей поднялся на задние лапы, ускорил шаг. Входя под кроны, встряхнулся, возвращая себе человеческий облик, повернул голову, через плечо улыбнулся Шаховской, подмигнул и нырнул в дымку, окончательно покидая ее сон.
Внизу перед ним открылась бездонная пропасть. Голубое небо, голубая вода внизу, голубая вода вокруг. Он падал в струе водопада, наполненной белоснежными пузырьками, и каждый из них улыбался. Разумеется, это был сон. Но уже его, собственный. Боярин поджал ноги, сделал несколько кувырков, потом раскинул крылья и вырвался из холодного потока на воздушный простор. Летать так летать.

Пожар

До Юрьева дня отец и сын Лисьины крутились, как две белки в одном колесе. Нужно было проследить, чтобы дворня не ленилась и вовремя убрала хозяйские поля, чтобы заложенное над хлевом и конюшней и сметанное во дворе сено было достаточно просушено, помещено на сухое место и хорошо укрыто. Особенно на сеновалах: когда они заполнены, кровлю уже не проверишь, течь не найдешь. Коли где вода протекает… Хорошо, если просто сгниют припасы. А то ведь недосушенная трава и полыхнуть может запросто.
Требовалось промчаться по деревням, глянуть, как у них с уборкой идет, что уродилось, куда укладывается. Оброк, конечно, штука оговоренная – но ведь, что ни осень, вопросы разные возникают. Одно уродилось, другое не выросло, третье подгнило. Знать надобно, где схитрить смерды пытаются, где их пожалеть нужно, какой оброк и чем заменить можно. Чтобы и смерды не бедствовали, и самому в дураках не остаться. Он даже не заметил, когда вернулся Пахом. Просто как-то утром, когда он вышел на берег разминаться, там же оказался дядька и предложил для разнообразия побаловаться ножами. Но и этот день тут же утонул в череде хлопот. После того, как опустели луга и угодья, настало время заготовки мяса. Поначалу под нож шла свинина. Ее коптили, солили, тушили в больших крынках, которые сверху заливались салом и закрывались промасленными тряпочками – чтобы не попортилось.
– Если кто-то скажет, что консервы изобрели в двадцатом веке, не верь ушам своим, – прокомментировал этот процесс Андрей.
Вторыми на очереди были гуси – как твари не менее жирные, нежели хрюшки, – потом настал черед скотины более постной: коз, бычков и коров. Под нож пустили и часть баранов, нескольких лошадей. Зима – время суровое. Запасенного сена и брюквы, зерна должно хватить на всех. Пожалеешь кого-то сейчас – весной придется всей скотине жрать кору.
Последними – когда уже ударили ощутимые морозы, когда на озере и Окнице лед достаточно окреп, чтобы удерживать человека, а склоны вокруг усадьбы были залиты сверкающей зимней броней, – в погреб отправились куры. Кровавое было зрелище. Десять человек расселись на льду, из курятника послышались отчаянные вопли птиц, пытающихся спасти свои жизни, и вскоре с кухни начали пучками сносить на лед уже ошпаренные тушки. Семь женщин их ощипывали, наполняя пером и пухом полотняные мешки, один холоп рубил пополам, один выгребал в деревянные кадки внутренности, один макал в прорубь еще теплые половинки, после чего развешивал их на перекладине в специальные петельки. Через пару часов половинки – или, как их тут называли, полти – покрывались тонкой ледяной корочкой и в таком виде на тележке увозились на ледник. Потроха потом сортировались, слегка подсаливались и тоже замораживались, перо кипятилось со щелоком, как белье, сушилось и превращалось в подушки, перины и детские «конверты». И даже оставшуюся на льду кровь за два дня дочиста склевали вороны, сороки, вылизали неведомые ночные гости. Курочки ушли в дело целиком, без остатка. В некогда шумном курятнике осталось всего три десятка несушек и два петуха. Те, что зимой будут угощать людей яйцами, а к весне выведут новое потомство – которое до новых заморозков успеет набрать вес и нарастить мясо.
К концу сезона, когда хлопоты наконец-то начали сходить на нет, Зверев начал уж подумывать о том, что не мешало бы ему пойти учиться на агронома. Опыт у него уже имелся, осталось разбавить его толикой теории. Но такого дня, когда утром можно было бы встать, вскинуть руки и вдохнуть воздух полной грудью, так и не наступило. Потому как, едва иссяк поток едущих в усадьбу с оброком подвод и саней, Василий Ярославович положил ему руку на плечо:
– Ты сказывал, нам надобно в Москву ехать? Пожалуй, сразу после Рождества можно и отправляться. Главное, почитай, сотворили. С остальным матушка управится сама.
– А когда Рождество?
– Нечто забыл? Послезавтра!
На третьи сутки после святого дня, в разгар празднества, когда все обитатели усадьбы еще гуляли и веселились, молодой боярин надел утром поверх рубахи поддоспешник, байдану, ферязь – благо холодная погода позволяла на одежде не экономить, – поверх того накинул епанчу. Прихватил саблю, бердыш, лук. Василий Ярославович тоже согласился отправиться во всеоружии, разве только без рогатины, да и холопы снарядились по всем правилам – Лисьин согласился взять сразу шестерых, хотя для кошта Ивана Кошкина это могло быть изрядно обременительно. Выпив на дорогу по корцу вина и перекрестившись на храмовые кресты, они пустились в путь.
Десять суток скачки – и они опять оказались в Москве, знакомым путем проехали ко двору, в котором собиралась братчина, и…
– Ничего себе! – охнул Зверев, когда подворники отворили ворота. – Они, чего, в поход сбираются?
И без того не самый просторный двор московского боярина был заставлен множеством разноцветных шатров и остроконечных войлочных юрт, между которыми оставались только узкие щели для прохода. Перед одной из палаток Василий Ярославович увидел приятеля, раскрыл объятия:
– Боярин Глеб! Вот и снова свиделись!
– И тебе здравствуй, боярин Василий. И тебе, боярин Андрей!
– Ты не скажешь, друже, отчего тут теснота такая?
– А разве ты забыл? При тебе ведь Ваня Кошкин сказывал, чтобы невест к зиме свозили! Государь невесту будет выбирать.
– О-о, Андрюша, – оглянулся на сына Лисьин. – Кажется, мы не вовремя. Нам тут ныне не поместиться.
– Брось, друже! Кошкин вернется, найдется для вас местечко. Токмо коней на другие дворы отвести надобно, тут места, и верно, для них не хватит. Ну, да друзей московских у нас хватает. Ты не беспокойся, дом-то прежний. Вот невест своих мы все в шатрах держим. Нехорошо ведь с мужиками под одной крышей. Ты сколько красавиц привез?
– Никого, друже, – вздохнул Василий Ярославович. – Сам знаешь, дочерей у меня нет. А племянницы уж замужем все давно али не доросли до смотрин. Я уж думал, вспоминал, да никого не высмотрел.
– А я дочку привез, да племянницу. Вон, в шатре ногайском, с девками. Кошкин сказывал, пока не отсылать. Вроде как обе понравились.
– Что, смотрины уже идут? – заинтересовался Зверев. – А где это, как?
У него чуть не вырвалось: «Где билеты продают?». На конкурсах красавиц Андрей еще ни разу не бывал.
– Вестимо, как, – понизил голос боярин Пашохин. – Баня богатая во дворце. Девиц, что на выданье, туда париться водят. Они моются, прихорашиваются, а государь через окошечко тайное подсматривает. Что не понравились, указывает, какие приглянулись – тоже. Так и отбирает.
– Чего же он подглядывает? – не понял Зверев. – Государь ведь!
– Дык, не париться же ему каженный день с утра до вечера? – хмыкнул боярин. – Тут кто угодно сомлеет. А может, и стесняется. Шестнадцать лет ведь всего, малец… Ой, прости, боярин Андрей.
– Ничего. Возраст – он ведь не годами, а битвами измеряется. Я год назад тоже сам себя стеснялся и в руку свою не верил. А потрепали маленько – и повзрослел.
– Тоже верно, – согласился Глеб Пашохин. – Ничего, достанет сражений и на долю великого князя нашего. Пойду, девицам скажу, чтобы в неясности не мучились.
– Может, все же на постоялом дворе остановимся, отец? – проводил его взглядом Зверев. – Зачем толкаться?
– Кошкин обидится. И правильно сделает. Лучше в тесноте, да с друзьями, чем в роскоши, но одному.
– Пожар будет, – понизил голос Андрей. – Сгорит ведь все. Людей жалко. Да и коней тоже.
– Ах, вот оно что… – посерьезнел Лисьин. – Однако все едино с Ваней Кошкиным встретиться, поговорить нужно. Его тоже предупредить. А там решим.
Боярин Кошкин ворвался к ним в парилку, когда они смывали с себя пыль и пот после долгого пути, влетел прямо в шубе и в сапогах. Порывисто обнял одного-другого:
– Как хорошо, что вы приехали! Как вовремя! Государь опять про тебя спрашивал. Торжество, ведаю, готовится великое. Так он на торжество тебя велел не звать, а вот на пиру хотел увидеть. Как удачно, что вы ныне прискакали!
– Предчувствие у моего сына появилось, Иван.
– Это хорошее предчувствие…
– Нехорошее, боярин, – перебил его Андрей. – Такое же, как в прошлый раз.
– В прошлый раз? А что было в про… А-а-а… – Иван Кошкин вспомнил, и выражение его лица сразу переменилось. – И-и-и… Кто? Когда?
– Кто, не знаю, но думаю, что опять Шуйские мутят, – стер с лица капли воды Зверев. – Случится это после пожара. На Глинских они толпу натравят, а заодно и государя захотят извести.
– Пожара? Какого пожара?
– В Москве пожар будет страшный. Выгорит, почитай, вся. Люди погибнут. Вот после него заваруха и начнется.
– С тобой, друг мой, говорить боязно, – передернул плечами Кошкин. – Чем дальше, тем жутче. Токмо пожара нам не хватает. Когда, мыслишь, он случится?
– По датам не знаю, но до того незадолго великий князь повенчаться должен.
– От как! А он покамест и невесты-то не выбрал.
– Но ведь выбирает, – напомнил Андрей.
– Да, – согласился боярин Кошкин. Поднялся, закинув длинные рукава за спину. – Ну пока опасаться нечего, не так уж и скоро полыхнет. Нет пока вестей о венчании… А кого он выберет, не знаешь?
– С виду пригожая. Но по имени кто такая, не знаю.
– Жаль, – огладил бороду хозяин дома. – Ну вы располагайтесь, други. Отдыхайте, приоденьтесь побогаче. Третьего дня на пиру вас ждать будут. Я государю про вас ныне же донесу. Пусть порадуется. А что до пожара… Даже и не знаю, как быть-то. В набат не ударишь, нет пока огня-то. Упредить люд московский – так либо в колдовстве обвинят, либо в поджоге. Как скажешь про такое? Откуда, понятно, знать возможно?
– Ты хоть свое-то добро потихоньку в имение вывези, – посоветовал Василий Ярославович. – И нашим, братчине, посоветуй. А больше чего сделать-то, и не ведаю.
– Ох, крест мой тяжкий, – осенил себя знамением боярин Иван. – Что смогу, содею. А вы отдыхайте.
Поутру во дворе стало чуть свободнее – из двух десятков походных домов четыре исчезли. Видать, кому-то Иван Васильевич отворот дал решительный, без сомнений. Бояре Лисьины, обнаружив, что на дворе нет ни их коней, ни холопов, отправились на торг пешими и после долгих поисков купили Андрею темно-коричневый кафтан с высоким воротником, с отделкой из рыси и золотыми шнурами поперек всей груди, от плеча до плеча. Себе Василий Ярославович выбрал голубой зипун, отделанный каракулем и прошитый по швам ярко-алым шелковым шнуром. Выглядели они теперь как Иваны-царевичи на палехских шкатулках. Непонятно было только, ради чего все эти приготовления приходится совершать.
Обычный по вечерам пир после общей братчины на этот раз особого веселья среди друзей не вызвал. Все были в думах тяжких, в хлопотах. Кто занимался делами государевыми, кто беспокоился о своих девах, привезенных к великому князю на смотрины. Так уж сложилось, что в эти дни друзья оказались не заодно все вместе, а соперниками. Един на Руси государь, и супруга у него может быть только одна. Посему на дворе боярина Кошкина стало меньше еще на три палатки.
Перекусив и выпив пару ковшей пива, Зверев покинул эту грустную компанию и отправился к себе, на боковую. Чего еще делать, коли пить неохота, бердышом помахать негде, а телевизора с компьютером еще не изобрели? Варенька, Трощенка старого дочка, осталась далеко на закате, километрах в семистах, если не более. Веснушчатая Людмила, княгиня Шаховская, была еще дальше: за высокими заборами, за крепкими стенами, за булатными засовами. Не достать. Да и не знакомы они даже, чтобы о ней задумываться.
Но не думать не получалось. Ведь приехали они, считай, к самому ее дому. Ее образ вставал перед глазами, едва Андрей смыкал веки, и никакой логике это видение не поддавалось. Оставалось лишь пойти на поводу фантазий, окутать девушку облаком и войти в него, стараясь не торопиться и не попадаться раньше времени Людмиле на глаза.
В этот раз он оказался в мире мрачном, черно-коричневом, словно в фильме о фашистской Германии. Правда, декорации были совсем из другой эпохи: частоколы, частоколы, частоколы. Дома, дома, дома. Окна узкие, двери запертые, ворот и вовсе в заборах не имелось. И что странно – никого вокруг. Ни единой живой души! Ни собаки не лают, ни куры не кудахчут, ни коровы не мычат, ни люди по делам своим не торопятся. Хотя по количеству крыш, торчащих во все стороны, насколько глаз хватало, это был город. Людей вокруг должно слоняться, как букашек в муравейнике.
Земля дрогнула. Раз, другой, третий. По городу поползла огромная черная тень. Андрей поднял голову и присвистнул от изумления: кроша дома, амбары и частоколы, в его сторону, вглядываясь в землю и напряженно порыкивая, двигался мавр размером с четырнадцатиэтажный дом, совершенно голый и – что интересно – бесполый. Раскосые глаза, широко растопыренные ноздри, пышные усы. Подбородок голый, бритый, как в рекламе многоразовых станков.
– Не бывать тебе, мужик, в раю, – пробормотал Андрей. – Апостол Петр в воротах за бабу примет. А баб с твоим именем у него в списках наверняка не числится.
Гигант влажно гукнул, словно срыгнул, наклонился, махнул рукой, словно ловя кого-то на земле. Но не поймал – выпрямился и пошагал к Звереву. Боярин на всякий случай проверил, есть ли бердыш за спиной. Бердыш был, а вот кольчугу и шишак он вообразить забыл. Хотя какая польза от кольчуги, если на тебя наступит даже всего лишь пятиэтажка?
В конце улицы показалась девушка в разорванном платье. Она металась, стучалась в запертые двери, кричала возле частоколов, бежала дальше, спотыкаясь и вытирая на ходу слезы бессилия. Чернокожий монстр явно гнался за ней, время от времени наклоняясь и пытаясь сцапать в громадную пятерню. Разумеется, несчастной жертвой была Людмила.
– Что, малышка, кошмары? – поинтересовался Андрей, когда княгиня оказалась рядом.
Шаховская ойкнула, прижалась к очередной запертой двери, попыталась влезть в узкое окно, но, разумеется, не смогла. Такие фокусы в ночных кошмарах не проходят.
– Эй, дылда! – Боярин перекинул бердыш из-за спины в руку. – Эй, ты мною перекусить не хочешь?
Мавр выпятил губы, что-то буркнул на языке злобных монстров и потянул к Звереву ладонь.
– Ага, счас. Разбежался, – презрительно хмыкнул Андрей и, когда вокруг него начал сжиматься кулак, резко крутанулся, выставив широкое лезвие перед собой.
Кожа великана поползла, как гнилая тряпка, из-под нее обильно засочилась зеленая кровь. Мавр взвыл от боли, выпрямился, вскинул руку к глазам и злобно зарычал. Он сжал кулак, глянул вниз, намереваясь прихлопнуть колючую букашку – но молодой боярин за это время успел пробежать пятнадцать метров до ноги врага и, крутанувшись, со всего размаха рубанул его по ахиллесову сухожилию. Великан, внезапно лишившись опоры, разразился козлиным блеянием, взмахнул руками и опрокинулся на спину, заставив землю содрогнуться так, что Зверев и переставшая плакать княгиня подпрыгнули.
– И чего же ты такой длинный? – покачал головой Зверев. – До горла теперь полверсты бежать.
Он потрусил в сторону головы бесполого монстра – но тот, издавая звуки, сильно похожие на банальный мат, заворочался, перевернулся на живот и встал на четвереньки. Андрей свернул к руке, подпрыгнул и рубанул туда, где у бледнолицых обычно пульсирует синяя жилка. Но на этот раз кровь не потекла. Наоборот, от места раны вверх побежали мелкие трещинки. Почуяв неладное, Зверев кинулся в сторону, и очень вовремя: порождение кошмара внезапно превратилось в глиняного болвана, который тут же обрушился на землю многотонной массой черепков.
– Фу-уф, – облегченно опустил оружие боярин. – Кажется, управились. А вы, леди, в следующий раз пугайтесь, пожалуйста, кого-нибудь попроще.
– Ты спас меня, витязь! – радостно запрыгала юная княгиня, платье на которой волшебным образом восстановилось. – Ты мой избавитель! – Она присела и склонила голову: – Чем я могу тебя вознаградить?
– Ну что ты, Людмила, – закинул Андрей бердыш за спину. – Ведь это всего лишь сон.
– Если сон, то тогда здесь можно все!
Она взяла молодого человека за руки, привлекла к себе, перехватила обеими ладошками за затылок и поцеловала со страстью, какая бывает только при первом любовном поцелуе. Даже во сне это было чертовски приятно, и Андрей одним усилием воли снес мрачный город вокруг, превратив его в поросший чудесными цветами остров посреди голубого океана с белыми пенными волнами. Но девушка засмеялась, закружилась, вспорхнула к облакам – и ему пришлось взметнуться за ней, подобно соколу над легкокрылой голубкой. И тут вокруг зазвонили колокола.
Небо исчезло, они стояли на земле – правда, взявшись за руки.
– Что-то случилось, – закрутила головой Людмила. – Придется просыпаться…
И она исчезла. Зверев заворочался, открыл глаза. Да, действительно, веселый перезвон колоколов лился со всех сторон, проникая сквозь окна и стены, через потолок и, казалось, звучал даже из-под пола. Он был везде.
– Как они тут живут-то? – спихнув одеяло, поднялся Андрей. – Захочет человек поспать в выходной день – и то из постели вытряхнут. А если бы я занят был до полуночи?
Одевшись, он выбрался на двор, к колодцу. Здесь царили суета, шум, спешка. Бояре из братчины, разодетые, точно на сватовство, торопили холопов, чтобы те седлали и выводили коней, сами же спешно поднимались в седла и выезжали на улицу, дабы не мешать друзьям в общей давке. Большинство были в одинаковых красных кафтанах – а значит, собирались на государеву службу.
– Вот леший! – Зверев хлопнул по плечу одного из витязей: – Утро доброе, боярин Павел. Иван Кошкин где?
– В доме еще. Но ты его не ищи. Тебе, боярин Андрей, с нами нельзя, не велено. Тебя опосля, к полудню в Кремле ждать будут.
Изрядно удивленный, Зверев отпустил Павла Русина, отошел к колодцу, кинул бадейку в темную глубину, достал, ополоснул лицо, помыл руки и отправился в трапезную. Здесь уже завтракал Василий Ярославович.
– Утро доброе, отец, – опустился на скамью рядом Андрей.
– И тебе того же желаю, сынок. Слыхал новость? Тебя на торжество брать не хотят, однако же велели к полудню в Кремль явиться. У Фроловской башни тебя постельничий великокняжеский дожидаться будет. Он, куда надобно, и проведет.
– Уже порадовали, – кивнул Зверев, подтягивая к себе блюдо с заячьими почками, нанизанными на деревянные палочки. – Да толком ничего не объяснили. Чего там затевается?
– И мне не говорят. Но, мыслю, кабы беда какая случилась, Кошкин бы упредил, пропадать не попустил. Через него ныне половина дел государевых проходит, а о прочих он хоть краем уха, да слыхивал. Посему опасаться нам, пожалуй, нечего. Я тоже с тобой идти решил, общей братчиной не поехал. Одному, мыслю, тоскливо оставаться.
– Спасибо, отец.
Перекусив, они нарядились в новенькие красивые одежи и, никуда не торопясь, двинулись со двора. Лошади, отправленные хозяином к кому-то из друзей, так и пребывали неведомо где, а потому пришлось идти пешком. Впрочем, времени для пути хватало, даже с избытком, и к Кремлю они явились, пожалуй, даже раньше, чем требовалось. Однако их уже ждал боярин в шитом золотом и подбитом норкой кафтане. Как сразу отметил Зверев – без стражи. Уже спокойнее.
Постельничий вежливо поклонился, повел гостей в Кремль, по чисто выметенным дубовым плашкам препроводил к Благовещенскому собору и дальше, к подворью великого князя. Но не к парадному крыльцу, а к нижним дверям – тоже, впрочем, богато украшенным позолотой и деревянной резьбой.
Если бы они попали на кухню – Андрей бы точно обиделся, да и Василий Ярославович такого бы не потерпел, но здесь тянулись обширные горницы с лавками, столами, расписными стенами. Возможно, тут отдыхала дворцовая стража – хотя ручаться за это Зверев, разумеется, не мог. Коридор закончился винтовой лестницей, по которой они поднялись на второй этаж. Там гости миновали еще несколько горниц с расписными стенами, скупо заставленные скамьями, тяжелыми шкафами из красного дерева, пюпитрами, креслами. В одной из комнат стояли сразу три обитые бархатом софы и огромный, с полметра, орел с изумрудными глазами, обсидиановым клювом и телом, покрытым золотыми и серебряными чешуйками.
Наконец они добрались до комнаты, перед которой стояла стража: двое бояр в красных с желтыми шнурами кафтанах – но не из членов братчины.
– Здесь обождите, гости дорогие, – попросил постельничий и вошел в комнату.
Томиться Лисьиным пришлось долго, больше получаса. Наконец двери распахнулись, постельничий отступил в сторону, поклонился:
– Государь ждет тебя, боярин Андрей Лисьин.
Молодой человек передернул плечами, шагнул за порог – и тут же понял, что находится в той же зале, в какой принимали послов. Просто на этот раз его запустили через другую дверь. Здесь опять была изрядная толпа, которая затихла, едва увидев нового гостя, расступилась, пропуская его вперед. Зверев остановился перед троном, на котором с суровым выражением лица восседал шестнадцатилетний московский правитель в полном парадном облачении: в расшитой серебром шубе, в усыпанном самоцветами оплечье, со скипетром и державой в руках. Нутром Андрей почуял неладное. Однако что – понять никак не мог, а долго стоять столбом было невозможно. Посему он поклонился и произнес уже привычные слова:
– Приветствую тебя, русский царь Иван Васильевич.
– Вот что я тебе скажу, – вскинул подбородок мальчишка и неожиданно закончил: – И ты здрав будь, боярин Андрей!
Толпа вокруг колыхнулась, засмеялась, зашумела. Смысл же шутки Зверев понял только через пару минут, когда вышедший из-за трона думский боярин громко охнул посохом об пол:
– Великий князь и царь всея Руси Иоанн Васильевич всех честных людей на пир в Белые палаты приглашает!
«Японская ты сила, – хлопнул себя по лбу Андрей. – Так великий князь сегодня на царствие венчался! А я-то думал – что такое… Неужели это все из-за меня?»
В мире, где из светских развлечений существовали только кукольные базарные балаганчики, церковные службы да скоморохи с медведями, со скуки могли и не такое представление устроить ради того, чтобы человека разыграть. Хотя, наверное, стать царем Иван решил все же из государственных интересов. Но не удержался и от того, чтобы над знакомым, уже не раз царем его обзывавшим, пошутить.
Белые палаты находились на первом этаже, в левой его стороне. Размерами они превышали обычный школьный спортзал раза в полтора, обширную крышу поддерживали два ряда столбов, выстроенных ближе к середине, а все прочее пространство занимали поставленные параллельно друг другу столы. Возле них тут же возникло несколько ссор среди родовитых князей – кому где сидеть надлежит. Бояре, наверное, тоже ссорились – но их места находились так далеко от трона, что этого не было слышно.
– Постой, Андрей Васильевич, – подманил к себе Зверева государь.
Молодой человек остановился, дожидаясь, пока правитель усядется за отдельным столом, размером этак метров три на пять и сплошь уставленным угощениями. Иван Четвертый тем временем указал двум пристольным боярам налить в один кубок вина, во второй – другой напиток, после чего первую емкость поднесли Звереву.
– Доброе слово хочу сказать тебе, боярин, – снял с пальца перстень государь, поднес его к глазам. – Похвалить хочу за то, что мысли свои имеешь и в глаза их высказывать не боишься. Древние книги учат нас, что един человек, сколь велик бы он ни был, всего умишком своим охватить не способен. Посему каждому правителю надлежит себе советников мудрых искать, коим он довериться сможет в делах больших и малых, в решениях, которые сам найти не сподобился. И ты, боярин, тому для меня примером стал. Одним словом, из принцев в императоры, соразмерно величию Руси, поднял. Возьми в подарок от меня, в память о дне сем великом.
Иван протянул перстень. Зверев принял подарок, поклонился – хотя руку целовать не стал, – потом повернулся к залу, вскинул кубок и во весь голос провозгласил:
– Долгие лета государю нашему, царю всея Руси Ивану Васильевичу!
– Долгие лета, долгие лета! – отозвались эхом Белые палаты, после чего наполнились бульканьем и чавканьем.
Андрей тоже осушил кубок до дна, перевернул, показывая, что не оставил ни капли, повернулся к царю:
– Правь долго, государь. В тебе надежда моя и всей остальной Руси. Дай Бог тебе здоровья и мудрости.
– Спасибо на добром слове, боярин. Может, у тебя просьбы какие ко мне есть, жалобы?
– Есть просьба…
– Говори, боярин, – вскинул подбородок государь всея Руси, – и ты можешь быть уверен в моей справедливости!
– Попробовать хочу, что ты там такое вкусное пьешь?
– Ты в этом уверен, боярин?
– Еще как, государь, – чуть улыбнулся Зверев, которому, в общем-то, от великого князя ничего нужно не было. Кроме того, чтобы тот усидел на троне и сохранил временную канву, что приведет к появлению в будущем процветающей России и его самого – Андрея Зверева, ученика девятого класса средней школы.
– Налейте, – милостиво кивнул правитель.
Прислуживавший царю боярин обогнул стол, наполнил кубок из царского золотого кувшина. Искоса поглядывая на Зверева, Иван притянул к себе блюдо с крупными, отборными кусками запеченного мяса, обильно политого густым соусом, ножом отодвинул один от общей кучи, наколол острием клинка:
– Вот, бери, закусывай. Вячеслав Фролович, подайте опричную убоину боярину.
– Благодарствую. За тебя, великий царь… – Андрей опрокинул в рот угощение и поперхнулся от неожиданности: это был обыкновенный, сладкий с легкой кислинкой, яблочный компот!
– Зело крепкий, боярин? – с трудом сдерживая смех, поинтересовался Иван.
– Благодарствую, государь, – прокашлявшись, Андрей торопливо откусил край хлебного куска. – В самый раз.
– Мне для добрых слуг ничего не жалко. Ну коли иных просьб у тебя нет, то ступай, пируй со всеми. Здравицы за Русь возглашай. Славный день сегодня на Руси, русский царь на царствие венчался!
С кубком в одной руке и «бутербродом» в другой Зверев пошел по залу, выглядывая отца. Боярин Лисьин обнаружился у самого дальнего стола, у стены. Увы, рассаживались гости согласно старшинству. Чем знатнее человек – тем ближе к государю его место. Этого порядка не могло изменить даже то, что именно Лисьиных царь выделил из множества гостей, именно Андрея одарил своей милостью, угостил из рук. Опричный кусок – награда, сравнимая разве с медалью. Ибо угощение на столах – для всех. Убоина же с опричного блюда – знак личного уважения, это угощение гостя из рук в руки, признание того, что человек особенно дорог хозяину праздника. Правитель мог дать опричное угощение простому боярину и не дать родовитому князю. Но он никак не мог посадить этого боярина среди знатных князей.
– Как там в поговорке? – спросил Василия Ярославовича Зверев, усаживаясь рядом. – «Великий князь может наградить поместьем, но не может – родителями».
Андрей в несколько глотков допил компот из кубка, стукнул им по столу, выдернул маленький нож, вонзил его на всю длину в царское угощение и принялся обкусывать мясо.
– Ничего, сынок, – плеснул ему вина боярин Лисьин. – Зато твои дети будут урожденными князьями Сакульскими. И место им будет во-он там, во главе самого первого стола. Дай только срок.
После появления на московском троне царя вместо великого князя столица гудела три дня. На улицу выкатывались бочки с пивом и дешевым немецким вином, во многих дворах накрывали столы и допускали к ним всех желающих, а то и выносили угощение на улицу – и тут случайного прохожего уже вовсе не пропускали, покуда не выпьет корца пива и не съест пары пряженцев. Колокола на всех соборах звенели круглые сутки. По улицам ходили наряды слободского ополчения, подбирали с земли упившихся до бесчувствия людей и заносили их в ближайшие дома – чтобы не замерзли. На всех перекрестках, где не было церквей, плясали и пели скоморохи, играли гусляры, давали представление ручные медведи. На четвертый и пятый день жизни в столице тоже, почитай, не было. Город потихоньку приходил в себя. Лишь к шестому дню все наконец-то вернулось в привычное русло. Лавки – торговали, слободские ремесленники – работали, ворота дворов – закрылись, и оголодавшие юродивые более не могли выпросить там ни крошки хлеба.
Опять протопились бани московского кремля. И день за днем начало уменьшаться число шатров на дворе у Ивана Кошкина. Большинство бояр отъезжали вместе со своими родственницами, а потому в доме стремительно освобождались комнаты, светелки и горницы. Последние пять юрт были убраны просто потому, что невест хозяин перевел под крышу, отведя им правое крыло дома. Наступило некоторое затишье: как обмолвился во время ужина боярин Кошкин, государь отправился молиться Господу о вразумлении в Андроников монастырь. Но дней через пять еще не выбывших из «конкурса» красавиц опять пригласили помыться. Поговаривали, что на сей раз государь подолгу беседовал с каждой из невест – но Зверева при том не было, да и интереса особого к чужим делам у него не имелось.
Минуло еще четыре дня – и вдруг вечером, когда бояре привычно собрались за братчиной, Иван Кошкин вышел на середину зала перед столом, упал на колени, широко перекрестился и громко провозгласил:
– Богом вам клянусь, други, не по моей хитрости, не по моему попущению али обману сие случилося. Ничем я не старался, сильно не выделял. Сами знаете, всех вас сзывал на то честно, не я – государь выглядывал, избирал, волю свою объявлял. Не моя, во всем его воля! И вас, клянусь, никак не забуду, завсегда другом для вас останусь, завсегда двери мои для вас открыты будут… – Боярин снова осенил себя знамением и так стукнулся лбом в пол, что тафья слетела с гладко бритой головы и упала на мореные сосновые половицы.
– Да что случилось-то, Ваня? – повскакивали со своих мест гости. – Друже, ты чего?
– Племянницу мою государь в невесты свои избрал. Дочь сестры моей вдовой и окольничего Романа Юрьевича, сиротинушку нашу, скромницу Анастасию, и уже день венчания назначил, на день святых Симеона и Анны. Настя моя, бояре, царицей станет! Настюшка!
– У-у-у-у, боярин, ты попал, – первым нашелся, что ответить, Андрей. – С тебя, как с виноватого, и угощение. Поздравляю. Чего молчите? Долгих лет царице будущей Анастасии! И детей, главное, побольше…
После этого и остальные начали наперебой поздравлять нового царского родственника, дружно осушили братчину. Тогда хозяин наполнил ее терпкой французской мальвазией – ее опять осушили, налили и пустили по кругу в третий раз. Кошкин приказал ключнику отпереть погреба и тащить на стол все, что там есть, да и в людской напоить и накормить всех до отвала. Холопы повеселели, быстро расчистили стол, заставили его новыми яствами, братчину снова наполнили вином до краев…
…В общем, проснулся Андрей под скамейкой. Единственным утешением служило то, что точно такую же постель избрали для себя почти все бояре, что сошлись вчера в праздничном пиру.

* * *

Зверев ни в торжествах, ни в их подготовке не участвовал. Он сразу понял, что в любом случае тот, кто носит фамилию Лисьин, останется где-то в самых дальних, задних рядах что на пиру, что в храме на венчании, что в торжественной процессии. Ни сам ничего не увидишь, ни себя не покажешь. Так какой смысл толкаться? Пересказы он получит и так, не выходя из дома.
То есть из дома он, конечно, выходил. Но в Кремль не ездил. Благодаря отъезду части гостей Кошкин вернул на освободившиеся места коней и холопов своих великолукских друзей – а потому Андрей ранним, ранним утром поднимался в седло и мчался за город, в заснеженные поля Подмосковья, исчерченные цепочками лисьих и заячьих следов, к наводненным зверьем и птицами лесам. По вечерам он возвращался веселый и довольный, привозя то нескольких, сбитых на скаку кистенем, зайцев, то сраженного стрелой глухаря, то косулю, а то и кабанчика. Лис, барсуков, белок да колонков он не брал. Есть в них нечего, а снимать шкуру Зверев пока еще не научился.
Несколько раз его добычу подавали на общий стол – запеченного целиком кабана или косули как раз хватало, чтобы заморить червячка, для всей честной компании, – но большей частью отданная в руки холопов дичь просто бесследно исчезала где-то в бездонной утробе здешней кухни.
В день свадьбы по всему городу опять звенели колокола. Но, к счастью, только один день. Единственным днем ограничились и всенародные гулянья. Однако понятно было, что такое событие, такие хлопоты не могли не выбить Ивана Кошкина из колеи. Поэтому Зверев подождал еще неделю, прежде чем напомнил хозяину дома о своем предупреждении уже почти месячной давности:
– Не пора ли поискать спокойное место, боярин? Для себя, для добра. Для государя с молодой женой.
– Ты о чем, друже? – не понял застигнутый им возле конюшни Кошкин.
– Забыл уже, боярин, о чем я тебе перед венчанием на царство сказывал? После свадьбы вскорости пожар будет. Страшный. А потом великого князя попытаются убить.
– Отчего ты так решил?
– Сон видел, – пожал плечами Андрей. – Разве ты забыл, боярин Иван, что я иногда сны вещие вижу? Нехорошие…
– Угу… – На чело царского родственника наползла тень тревожной думы. – Счастлив больно государь, от жены своей ни на час отойти не в силах, про дела все забыл…
– Так и пускай жизни радуется, боярин. Ты их за город куда-нибудь вывези. Там и воздух чище, и вони городской не ощущается, и шума меньше… – посоветовал Зверев. – И про свое добро тоже не забудь. Коней, людей, скотину выведи. Жалко ведь будет, коли угорят.
– Угу… – задумчиво сдвинул брови Кошкин. – В селе Воробьевом, помню, путевой дворец стоял. Его еще великий князь Василий Дмитриевич ставил. Обветшал ныне, мыслю…
– Извини, боярин, – сухо заметил Андрей, – но на обдумывание у тебя времени не осталось. Про точный день я не ведаю, но не позже, чем через три недели после свадьбы все случиться должно. И вели холопам без брони и поддоспешников более не ходить. Лучше немного перестраховаться, чем убитым быть, не правда ль?
– Сегодня же туда ключника царского отправлю. На волю государеву сошлюсь.
– Это мудрая мысль, – кивнул Зверев.
– Спасибо, что напомнил, – приложил руку к груди хозяин дома и свернул в конюшню.
– Гореть ведь все будет, – припомнил свои видения в зеркале Велеса Андрей. – Ужасно гореть… Просто кошмар.
Он знал про будущую беду, знал про надвигающийся ужас, смерть, муки, разорение. Но что он мог поделать? Объяви он про неизбежную катастрофу – сперва не поверят, а потом его же в ней и обвинят. Откуда знать мог, коли не сам поджигал? Это члены братчины знают, как его «сон» в прошлый раз спас государя от покушения. А остальные…
– Никита, хватит спать! – крикнул он в конюшню. – Вижу, твои сапоги из сена торчат. Гнедого мне оседлай, скоро выйду.
Переодевшись в нарядный кафтан, он помчался к Кремлю, от него свернул вправо, вспоминая путь, которым вез его Михайло Воротынский. Найдя нужный двор, спешился, постучал рукоятью хлыста в ворота. Через несколько минут приотворилось лишь окошко на калитке:
– Кого там Бог в неурочное время? – спросил через нее недовольный подворник.
– Беги к князю, скажи, боярин Андрей Лисьин приехал. Увидеть желает по срочной надобности.
– Отдыхает ныне князь после трапезы. Недосуг ему…
– Тебе кишки на столб намотать, смерд? – хлестнул плетью по окошку Зверев. – Ты кто такой, чтобы за господина своего дела столь важные решать? Беги, тебе сказано, к князю. И если через пять минут не вернешься, я тебя на кол посажу.
– Пуганые мы, пуганые, – негромко, но вполне ясно отозвались со двора. – Бегай тут из-за каждого, князя тревожь…
Но судя по тому, что шаги удалялись, привратник все же отправился к хозяину.
Ждать пришлось почти четверть часа. Потом ворота все же отворились, Андрей увидел ожидающего его на крыльце князя в тяжелой московской шубе, с посохом, а чуть позади – укутанную в платки княгиню в объемном охабне. Женщина держала в руках деревянный ковшик. Похоже, его собирались встречать со всем почетом и уважением. Зверев перешагнул порог, бросил поводья подворнику, предупредил:
– Не расседлывай, я ненадолго.
Воротынский подождал гостя на крыльце и, лишь когда тот коснулся перил, уважительно спустился на пару ступеней, поклонился:
– Гость в дом, радость в дом, боярин Андрей. Рад видеть тебя снова у себя на дворе.
– Долгих лет тебе, князь Михаил Иванович, – остановился Зверев, тоже поклонился и, как положено, продолжил: – Пусть поселятся в твоем доме богатство и радость, пусть супруга твоя и дети будут здоровы и счастливы.
– Испей сбитеня с дороги, гость дорогой, – вышла навстречу женщина.
Андрей поднялся к ней, принял корец, мелкими глотками выпил горячий пряный напиток, крякнул, проглотив последнюю каплю, перевернул емкость и с поклоном вернул княгине:
– Благодарю тебя, хозяюшка.
– Идем в дом, гость дорогой, – посторонившись, пригласил Зверева князь Воротынский. – Стол в трапезной без нас скучает. Сядем рядком, поговорим ладком.
– Прости, князь, – приблизился к нему молодой боярин, – но я лишь пару слов тебе на ушко скажу.
Он оглянулся на двор, где трое слуг кололи дрова и еще один держал под уздцы его коня, перевел взгляд на княгиню и тихо сказал:
– Уезжай из Москвы, княже. Людей бери, добро, которое ценишь, скотину, карету… Все, что можешь, забирай. Коли боишься дом без присмотра оставить – брось в нем тех холопов, которых потерять не жалко.
– Откель… слухи такие идут? – хриплым голосом спросил Воротынский. – Это кому же я не угодил? Новые, слышал, людишки государя окружать стали…
Хозяйка же лишь испуганно вскинула руку, прикрыв пальцами губы.
– Разве я говорил, что есть кто-то недовольный? – пожал плечами Зверев. – Я лишь сказал, что у меня очень плохое предчувствие. А оно меня никогда не обманывает. Ты ко мне с добром, княже, и я с добром. Уезжайте. Всех, кто вам дорог, забирайте. Всех. Вернетесь через месяц, коли захотите, – тогда уже тихо будет и спокойно. Извини, княже, мне надобно спешить. Пусть у вас все будет хорошо.
Он развернулся, сбежал по ступеням, быстрым шагом дошел до скакуна, двумя рывками затянул подпруги, поднялся в седло и выехал на улицу.
Похоже, он невольно напугал Михайло Воротынского. Слишком уж сильно зависели тут судьбы людей от дворцовых интриг. Ну да какая разница, что князь подумает? Лишь бы уехал. Андрею не хотелось, чтобы человек, показавший себя его другом, да и просто очень умным собеседником, спекся в пламени гигантского пожара. Пусть пересидит у себя в имении. Потом сам поймет, от чего его остерегали.
Проехав несколько улиц, Андрей оказался на площади перед храмом Успения и придержал коня. Не остановился – просто двинулся совсем медленным шагом, раздумывая над еще одним знакомством. Точнее – полузнакомством. Скакун же тем временем дошел до Болотной улицы, повернул на нее. Тут Зверев махнул рукой и пустил его во весь опор. Через минуту он спешился перед нужными воротами и решительно постучал.
На этот раз ворота приотворили, высунулся взлохмаченный подворник в засаленной полотняной рубахе:
– Чего надобно, мил человек?
– Упреди княгиню Людмилу Шаховскую, боярин Андрей Васильевич Лисьин к ней приехал с важным делом. Да беги, чего стоишь?! – Он решительно толкнул ворота, освобождая дорогу, и вошел на двор: – Беги!
Смерд потрусил к красивому дому в три жилья, оштукатуренному, покрашенному в синий цвет, с резными белыми наличниками. Изящество небольшого дворца оттенялось убогими жердяными сарайчиками: хлевом, амбаром… В общем, как всегда.
Молодой боярин медленно двинулся к крыльцу. Вламываться внутрь он, естественно, не хотел – но опасался, что, едва выглянув наружу, хозяйка узнает его, испугается и убежит, не дав сказать ни слова. Справа и слева стали появляться холопы. Кто выбирался из-за дома, кто выглянул из конюшни. Двое были с топорами, еще парочка прихватила деревянные лопаты, один – оглоблю. Наверное, надеялись, что смогут с помощью всего этого справиться с воином, имеющим косарь на поясе и кистень в рукаве. Впрочем, нападать они не торопились, ожидая развития событий.
Наконец открылась дверь дворца, на крыльцо в сопровождении двух теток и пары холопов вышла запахнувшаяся в овчинный охабень Людмила, в соболиной шапке и войлочных вышитых сапожках. Глянула вниз – и глаза ее округлились:
– Ты?! Это ты – боярин?!
– Уезжай из города, – тут же выдохнул Зверев. – Уезжай немедля. Людей забирай, добро, скотину. Шуйские опять мутят, беда скоро случится. Большая беда. Ближайший месяц в Москве людям лучше не показываться.
– Боярин, ты откуда, как… – Она осеклась, чуть покосилась на стоящую слева тетку. Ну да, разумеется! Кто же в здравом уме молодую жену без присмотра оставит?
Княгиня опустила голову, но через мгновение вскинула лицо, и они встретились глазами. Этот неслышный разговор, соприкосновение взглядов, молчание оказались куда весомее иных ласк и объяснений. Андрей улыбнулся, кивнул, после чего погладил гнедого по морде, перехватил повод и вышел со двора.
На дворе Кошкина уже вечером начали собирать пожитки. Из дома выносились книги, свитки, складывались в большие, обитые железными полосами, сундуки, уже установленные на санях. Хозяин приказал в первую очередь вывезти два уродливых шкафа из красного дерева с изогнутыми синусоидой дверцами толщиной в ладонь, оказавшиеся венецианскими, работы какого-то мастера. Весу в каждом было с полтонны, и Андрей очень обрадовался, что его не попросили помочь.
– Скотину тоже завтра отправлю, с обозом, – сообщил хозяин дома, увидев Зверева. – Пусть в имении пока постоит. А окна как, снимать?
– Если не нужны, пусть остаются, – пожал плечами Андрей.
– Нужны… Да холодно будет без них. Как тут ночевать станем?
– Пусть холопы снимут, когда уедем.
– А может, спрятать? Прикопать где-нибудь во дворе?
– От жара все равно покоробится.
– И то верно, – кивнул Кошкин. – Рухлядь первой ходкой отправлю. Нам на три дня и одной смены одежи хватит. А зерно, кухонные припасы всякие мы в подполе свалим, рогожей прикроем и землей присыплем. Не сгорит. А коли и испечется, так скотина все едино с радостью слопает. Ну а часть в погреб спрячем.
– Помочь?
– Нет, боярин, не нужно, – отмахнулся хозяин. – Что поутру хотели отправить, уже уложено – только запрягай да вези. А для остального места нет. Ну да, мыслю, за две ходки обернемся. Через три дня вернутся, тогда и прочее заберем.
– Правильно… – Андрей очень надеялся, что в домах Воротынского и княгини Шаховской сейчас творится примерно то же самое. – А государь там как?
– Ключник поутру вернется, доложится, – рассеянно ответил Кошкин. – То есть юный царь, мне кажется, счастлив. Если сам не возжелает уехать, то уж Настенькину просьбу исполнит обязательно. Увезем его, не беспокойся. Токмо узнаем, что для дворца того ветхого потребуется, чтобы правителя принять. Я ковры в Кремле все собрать указал. Мыслю, и полы, и стены – все ими укрывать придется. Кабы еще и потолки не пришлось…
У Андрея всего добра и было, что оружие да конь, а потому он особо не тревожился и следующие два дня провел на охоте. Но если в первый раз он вернулся совершенно спокойно, то вечером второго обнаружил в воротах преизрядную давку. Телеги катились из города широким потоком, не оставляя места для встречного движения.
– Это что, мужик, великое переселение? – поинтересовался Зверев у одного из возчиков в тулупе и лисьем треухе, вывозящего в телеге три сундука.
– Нешто не знаешь, боярин? – удивился смерд. – Ведьма, сказывают, в городе завелась. Вынимает из мертвых тел сердца, кладет в воду да тою водою, ездя по Москве, кропит все, отчего вскорости мор должон начаться. Н-но, лиходейка косматая, пошла!
– Какой мор?! – возмутились на другой подводе. – Сказывают, потоп будет. На десять верст от каждой реки все зальет на пять саженей. Утонет Москва. На завтра потоп замыслен. Господи, спаси нас, помилуй и сохрани. Конец света пришел, конец света!
– Да не потоп, не потоп! – отозвался еще кто-то. – Видение было Ксении, Христа ради юродивой. Видела она, как Господь посох небесный в Москву вонзил, и та сквозь землю вся провалилася. Бежать отсель надобно, бежать. Пропадет Москва.
Судя по всему, по столице ползли всевозможные слухи. Мало кто понимал, откуда и к чему они взялись, насколько они правдоподобны. Но суть всех слухов сводилась к одному выводу: нужно бежать. И горожане удирали. Что, надо сказать, Андрея ничуть не огорчило.
Улучив момент, он протиснулся в город между стеной и крайней телегой, сцепившейся колесами с крытым возком, поскакал на кошкинский двор. На улицах то и дело встречались нагруженные разнообразным домашним скарбом сани и повозки. На многих сидели укутанные в платки и завернутые в овчину детишки.
И как он сам не догадался слух про колдовство или Божие проклятие пустить?
Царь всея Руси покинул столицу на пятый день. На этот раз Андрей навязался в провожатые да еще и холопов с собой взял – они, с бердышами за спиной, скакали вслед за одетой в красные кафтаны дворцовой стражей. Самого правителя Зверев в этот день не увидел: Иван Четвертый из белой кареты, тяжелой от золота и резных украшений, не выглянул ни разу. Видать, и вправду от супруги оторваться не мог. Вот ведь повезло мальчишке – обрести любовь на конкурсе красавиц! Обычно в таких местах только скандалы находят.
Село Воробьево находилось на Ленинских горах. Или как там они сейчас назывались? В общем, в том месте, где Сталин новый университет отгрохал, где герои сериала «Бригада» в дружбе клялись, где вид роскошный на Москву открывается. Сама деревня ничего особенного собой не представляла. Полсотни дворов, частокол в полтора человеческих роста. Оно и понятно, почему: Москва рядом, случись беда – все деревенские от ворога за стены убегут. А от дикого зверя или шайки бродяг и такая изгородь сойдет.
Путевой дворец был всего лишь большущей бревенчатой избой в три жилья с подклетью и двумя печами. Что поразило в нем Андрея, так это отопление. Оно оказалось воздушным: через специальные продыхи, прикрытые медными задвижками, горячий воздух от печей расходился по комнатам. Причем если гостю становилось жарко, он мог просто повернуть задвижку.
Еще одним преимуществом дворца был весьма обширный двор, в котором имелось достаточно сараев, конюшен, навесов и амбаров, чтобы вместить коней и припасы для небольшой армии. Да и неудивительно: коли стены крепостной вокруг не строить, можно особо с местом и не ужиматься. Здесь же стоял и пятишатровый храм Рождества Богородицы с шестериковой колокольней, увенчанной остроконечным шатром. В честь приезда государя с нее часа два раздавался радостный перезвон.
Темные стены, местами поросшая мхом крыша с белыми потеками, заделанные во многих местах не слюдой, а бычьим пузырем окна. Было видно, что за дворцом уже давно, очень давно не ухаживали. Однако каменная подклеть, на которую опирались стены, не дала сгнить нижним венцам, и строение стояло прочно, не покосилось, не расползлось, нигде не просело. Внутри все было убрано положенными внахлест, развешанными по стенам коврами. В качестве декоративного ремонта в царских комнатах выскоблили добела потолочные доски. В горницах же, что отвели страже и боярской свите, они остались такими, как и раньше: с растрескавшимися балками, покрытые вековой пылью и увешанные застарелой паутиной. В жилых помещениях было очень жарко – и в то же время влажно, как в остывшей бане. Андрей не сомневался, что топить здесь начали пять дней назад, едва только узнали о визите государя – но просушить надолго забытый дом так и не смогли.
– Ничего, мы тут все равно ненадолго, – выбрав себе одну из лавок, вытянулся во весь рост Зверев.
– Ты откуда знаешь, боярин? – поинтересовался незнакомый царский телохранитель, не из братчины.
– Шуйские свою смуту должны со дня на день осуществить, – зевнул Андрей. – Задавим гадов, да и уедем мы с отцом. Мы бояре не Московские, у нас и без заговоров хлопот хватает.
– Откель знаешь? – схватился за рукоять сабли стражник. – А ну, со мной идем! С тебя опрос учинить немедля надобно!
– Кабы знал, тут от безделья бы не мучился, – закинул руки за голову Зверев. – Слухи ходят, слухи. О коих я боярина Ивана Кошкина уже предупредил.
– А-а… – Фамилия царского родича подействовала отрезвляюще, стражник убрал руку с сабли. – Как же ж так? Государь их ведь помиловал, опалу снял…
– Что-о?! – не поверил своим ушам Зверев. – Как помиловал?
– Ну во имя Господа. Молвил царь Иван, что Господь велел прощать. Вот и помиловал. Простил за все обиды, что ему в малолетстве учиняли, обратно к себе приблизил, в Думе боярской сидеть дозволяет, к советам прислушивается.
– Вот, блин горелый! – Андрей сел, хлопнул ладонями по скамье. – Они же его убить хотели!
– Он заставил князя Петра Шуйского Богом поклясться, что тот больше ничего подобного не умыслит. А при чем тут блины?
– По масленице я соскучился, боярин. По масленице.
После отъезда государя из столицы небо словно разгневалось на брошенный город. Над Москвой сгустились тучи, постоянно дули ветра такой силы, что раскачивали колокола на церквах, и те время от времени начинали сами собой звенеть или низко басовито гудеть, словно оставались чем-то очень недовольны. Все это воспринималось людьми как дурное предзнаменование – и горожане продолжали разбегаться. С высоты Ленинских гор было видно, как из ворот нескончаемым потоком выкатываются повозки с семьями и нажитым в трудах праведных добром.
Особенно рьяно буря разыгралась на четвертый день. Тучи проносились над городом с такой скоростью, словно неслись галопом, деревья гнулись к земле, а некоторые ломались с громким треском, похожим на пищальный выстрел. Иные отважные пичуги пытались подняться в воздух – но их тут же сдувало, будто невесомый сор. Колокола во всех краях города звенели не переставая, как бренчали они и на колокольне церкви возле путевого дворца.
В этот день и загорелся какой-то дом в стороне Богородицкого ручья, в Мясниковой слободе. С высоты от Воробьево видно было немногое. Столб дыма, отдельные языки пламени. Послышался тревожный низкий звон. Возможно, кто-то бил в набат – среди общего перезвона понять было трудно. На край обрыва от дворца начала подтягиваться дворня и любопытствующие бояре.
– Изба чья-то, не страшно, – заметил один из бояр. – Лишь бы на соседние дворы не перекинулось.
– Снег везде, не перекинется, – ответил ему другой. – На снег искры падают, не загорятся кровли.
– Нешто окромя них мало чему гореть? Сено, для скотины запасенное, дрова, телеги, барахло всякое, что на ветру лежит.
– Сено – да, – согласился первый. – За ним приглядеть надобно, пару холопов с водой поставить. А дрова али телегу так просто не запалить, сам знаешь. Постараться надобно. Гляньте – дым белым стал. Видать, тушат ужо, заливают.
– Чего стараются? Коли изба занялась, пламени уж не остановишь. Стога на соседских дворах караулить надобно, дабы не перекинулось. А там прогорит, само затухнет.
Андрей особой разницы между дымом прежним и настоящим не заметил. Но у местных взгляд, надо признать, был более наметан. Может, и вправду соседи погорельцев уже водой из ближних колодцев в пламя плескали. Опять же, там ручей неподалеку быть должен…
– Смотрите, смотрите!
Пламя, похоже, наконец сожрало потолок дома, пробилось сквозь кровлю и ударило вверх огромным, многометровым снопом огня. Спустя несколько секунд багровый столб осел – и вот тут случилось страшное. Порыв ветра прижал пламя к самой земле, и в следующий миг пылающая крыша взметнулась в воздух и на высоте в два десятка метров полетела над городом, рассыпая не искры – пылающие куски крупной дранки, каждый в локоть размером, а то и больше. Спустя полминуты буря уронила крышу на какой-то дом, проломив чердачное окно, снова подхватила, пронесла еще метров сто и сбросила на чей-то двор. Дымки выстроились чередой. На одном дворе сразу полыхнул пожар – видать, и правда в сено попало, причем большой кусок, – в других местах дымы сошли на нет. Но не успели зрители облегченно вздохнуть, как примерно в половине мест, куда падала пылающая дранка, дым повалил снова, теперь быстро разрастаясь. Дом с проломленной кровлей полыхнул уже через минуту, еще один пожар занялся там, куда рухнули остатки горящей крыши.
– Да, ведрами тут воды не натаскаешься… – пробормотал Андрей.
Сейчас понадобилось бы с полсотни пожарных машин: тушить то, что уже пылает, и гасить огоньки там, где они только разрастаются. Ведром же из колодца быстро не начерпаешь, и в бочках вода зимой на дворе не стоит – замерзает. К тому же соседи все наверняка сбежались первую избу тушить, и в остальных дворах бороться с пожаром некому. Нет, тут нужны были уже не машины, тут требовался «Бе-200», чтобы разом десяток тонн воды на огненную полосу обрушить. Вот тогда бы, пожалуй…
Дом, у которого пожар начался с проломленной крыши, уже сам терял куски горящей дранки, и шквалистый ветер с готовностью раскидывал ее по соседним дворам, крышам, поленницам и стогам. Наверное, эти куски еще можно было потушить – если вовремя заметить. Но не все хозяева оказывались в нужном месте в нужный момент. А тонкие горящие дощечки не хуже растопки могли запалить не то что хорошо просохшие за зиму дрова, но и достаточно сырой деревянный хлам, сваленный где-нибудь в углу двора, старый и промерзший частокол и даже покрытую снегом крышу.
Поднимавшееся то тут, то там пламя скручивалось в огненные вихри, которые стремительно растапливали и высушивали своим жаром кровли окрестных строений, перепрыгивали на них, подбираясь все ближе и ближе к центру города. А там стояли уже не избы – стояли высокие княжеские и боярские хоромы, позволяющие устроить пожару настоящую свистопляску, извержение вулкана с языками огня, поднимающимися на высоту многих и многих десятков метров. Шквалистый ветер то и дело прижимал эти языки к земле, и тогда они, подобно снопу пламени из огнемета, запаливали все, что могло гореть на расстоянии до ста метров. В считанные часы огонь покрыл всю Москву, не оставляя жителям никаких шансов уцелеть. Многие из них пытались перебраться через крепостную стену, которая тоже вскоре загорелась; многие через торговые ворота бежали на лед реки – но от столь близкого жара он начал подтаивать. Зарево на полнеба раскрашивало низкие черные тучи в кроваво-пурпурный цвет, огонь лизал самые облака, разгоняя их в стороны, и очень быстро над гибнущим городом образовалось чистое голубое пятно – словно врата на небеса для новопреставленных душ.
– Кроме Кремля, видать, ничего в Москве и не останется, – перекрестился рядом Василий Ярославович.
И в тот же миг под ними с такой силой содрогнулась земля, что многие из зрителей попадали с ног. Почти половину центральной крепости заволокло дымом, а в воздухе, кувыркаясь, разлетались на многие сотни саженей красные кирпичи, раздвоенные зубцы, куски стен. Бояре дружно ахнули. Воображение рисовало им такие ужасы, что, когда буря разорвала дымное облако и унесла в сторону заката, по рядам людей пробежал вздох облегчения: Кремль лишился всего одной башни и куска стены саженей в двести длиной. Все прочие укрепления уцелели. А вот дворец предстояло восстанавливать практически целиком. Поэтому то, что и над ним появились дымки, особых эмоций не вызвало. Все равно пропало все – весь город до последней собачьей конуры. Дворцом больше, дворцом меньше – в любом случае теперь лет пять придется столицу поднимать.
– Людей-то, людей-то сколько, поди, сгорело… – покачал головой Василий Ярославович. – Не счесть.
Спустя два дня в путевой дворец пришли от московских воевод первые доклады. Ко всеобщему изумлению, в пожаре, дочиста истребившем стотысячный город, погибло всего тысяча семьсот человек. То есть каждую жизнь, конечно, было жалко – но все ожидали, что окажется намного хуже. Разумеется, десятки тысяч семей остались без крова – но леса вокруг в достатке, новые дома мужики отстроят. Были бы руки целы – остальное приложится.
Никаких волнений не замечалось. Опечаленные горожане потихоньку разбирали еще дымящиеся остовы зданий в надежде найти хоть что-то, уцелевшее под толстым слоем углей. Андрей уже начал сомневаться в предсказании зеркала Велеса – как вдруг из Москвы примчался гонец от воеводы Куракина. Письма он никакого не привез, лишь тяжело выдохнул:
– Смута в городе. Глинских бьют. Анну сербскую уже побили до смерти вместе с дворней да и в угли горячие закопали, князей Юрия и Михаила Глинских зарезали на площади. Чернь кричит, сюда идти надобно – прочих Глинских добивать. Сказывают, многие здесь попрятались.
Встреча с гонцом произошла в небольшой горнице за сенями, куда Андрей прошмыгнул вслед за посыльным, а Иван Кошкин и еще несколько бояр и князей вышли вместе с правителем.
– Вот и дождались, – выдохнул Зверев. – Боярин Кошкин, твои люди в броне? Коней седлайте, надо душегубов на дороге, на подступах встретить. Таранным ударом стопчем, и дело с концом.
– Да как ты смеешь речи такие вести?! – хлопнул ладонями по подлокотнику кресла юный царь. – Там же люди живые идут, подданные мои! Они под длань мою Господом отданы, любят меня, и я так же, согласно заветам Божьим, к ним должен быть милостив.
– Они не с любовью, государь, они с сулицами идут, с мечами и щитами воинскими.
– Я государь! – гордо вскинул подбородок правитель. – Я выйду им навстречу! Я усмирю их одним своим словом! Увидев меня, они опустятся на колени, заплачут от умиления и прощения испросят.
«Книжек обчитался, – всплыли в памяти Андрея слова Ивана Кошкина. – Похоже, так оно и есть».
– Боярин, – царь ткнул Кошкину пальцем в грудь, – коли хоть капля крови русской ныне прольется, на тебя проклятие свое наложу, тебе за то ответ держать придется!
У Зверева появилось острое желание послать этого малолетку, строившего жизнь согласно правилам дамского романа, куда подальше и уехать, оставив его наедине с толпой. Однако смерть Ивана Четвертого навсегда закрывала ему путь домой, а потому, скрипнув зубами, Андрей лишь попросил:
– Броню покрепче наденьте, бояре. Когда царь к толпе выйдет, телами его своими закрывайте, чтобы ножом не ткнули или сулицу не кинули.
– Мой народ не посмеет поднять на меня руку, боярин Андрей.
– Я не про руку, я про клинок говорю, – холодно ответил Зверев. – Надеюсь, мирная смерть верных тебе людей под ножами убийц не перечит заветам Господа, государь?
Не дожидаясь ответа, он выскочил из горницы, обежал дворец, заскочил в комнату для охраны, схватил лук, колчан, бердыш, снова метнулся на двор, огляделся. Единственной удачной позицией здесь была колокольня. Андрей повернул к ней, с помощью заклятия открыл дверь, вошел внутрь, задвинул засов, по вмурованным в стену коротким деревянным чушкам поднялся до нижней звонницы. Позиция здесь ему показалась хорошей, но излишне открытой, и он поднялся еще на один ярус, к узкому шатру, в котором покоился всего один, но могучий колокол – с полторы тонны, не меньше. В его тени, между заиндевевшим бронзовым боком и стеной, и пристроился Зверев, взяв лук в руки и приготовив стрелу с широким, «пехотным» наконечником.
Стража вместо того, чтобы остановить взбунтовавшихся горожан, распахнула перед ними ворота. Горящая злобой, уже вкусившая человеческой крови толпа стремительно заполонила двор. Мечей у незваных гостей Андрей, надо признать, не заметил. Но вот сулицы были. И щиты – тоже. Весьма странный набор. Ладно, когда крестьянин, озлившись, хватается за косу, за топор или оглоблю. Ладно, когда доведенный до отчаяния ремесленник выдергивает нож или подбирает с верстака молот. Но сулицы? Это оружие под рукой обычно не валяется. Причем не только у ремесленников, но и у бояр. Короткое метательное копье в бою не очень удобно. Уж лучше лук или рогатина. А сулица – ни то ни се. Пока одну на десяток шагов метнешь – с лука пять стрел пустить можно. А для сшибки оно коротко. Наколют тебя три раза, пока до противника дотянешься.
– Зато из толпы ее бросить можно, коли соседи чуть расступятся, и руки чистыми останутся, – пробормотал Зверев. – А лук натягивать – место требуется. И заметен он. С ним не скроешься, коли в цареубийстве обвинят.
Он заметил, что один из владельцев копья приотстал и беседует о чем-то с одетым в лохмотья, широкоплечим нищим. Оборванец ткнул пальцем в сторону дворца, и Зверев тут же натянул тетиву.
Те-н-нь! – Копейщик сложился пополам, попятился и упал на затоптанный снег. Нищий стремительно развернулся, выдергивая нож, и вторая стрела вошла ему в грудь.
– Стойте, люди добрые! – вышел на крыльцо царь Иван в тяжелой бобровой шубе. – Это я, милостью Божьей государь ваш! Отчего шумите?! Почему на двор ко мне врываетесь, на храм не перекрестившись, иконе надвратной поклона должного не отдав?!
Иван Кошкин и еще четверо бояр из братчины выступили вперед, на ступени, живой стеной закрыв господина. Еще несколько воинов спустились вниз, прикрывая вход на лестницу, и положили ладони на рукояти сабель, показывая, что готовы в любой момент пустить их в дело. Из-за телохранителей была видна только голова правителя всея Руси. Толпа притихла – вживую, да еще так близко, увидев великого князя. Но тут какой-то молодец в кожаной с подпалинами куртке громко закричал:
– Глинских нам отдай, княже! Глинских отдай, они Москву сожгли!
Толпа, вспомнив о цели своего похода, зашумела, с другого края двора простоволосый, курчавый рыжий мужик подхватил:
– На костер колдунов, на костер!
Головы людей повернулись туда, и Зверев тут же всадил владельцу кожаной куртяшки стрелу в основание шеи. На таком расстоянии она вошла в тело почти на всю длину, только маленький хвостик торчать остался, а заводила без звука осел на землю – даже его соседи на это внимания не обратили.
– Глинского давай! Глинского сюда! Сюда его, колдуна черного! – надрывался рыжебородый. Его поддержал еще какой-то нищий почти у самых ворот.
В этот момент Зверев увидел, как один из «гостей» с сулицей по краю толпы продвигается вперед, и тут же вогнал ему меж лопаток стрелу – толпа смотрела вперед, на крыльцо, и опять ничего не заметила.
– Слушайте меня, дети мои! – Начав говорить просто громко, уже с третьего слова царь сорвался на крик. – Нету во дворце моем ныне князей Глинских! Вот вам, крестом святым клянусь! – Государь перекрестился на храм, на самую колокольню – Андрей еле успел отступить в тень, в угол стены. – Нету в доме моем князей Глинских! И расправу без суда справедливого творите вы зря! Расследовать дело сие надобно должным образом…
– Отдай им Глинских, государь! – неожиданно громко перебил царя один из стоявших на крыльце бояр, красноносый и чернобородый, в куньей шубе и шапке. – Отдай, пожалей себя. Как бы беды не случилось! Ты нам дорог, ты, а не Глинские!
– Глинского, Глинского нам! – опять завелась толпа, всего миг назад почти поверившая в слова государя. – На костер колдуна.
Людская масса качнулась вперед – Андрей тут же поднял лук, вогнал стрелу рыжебородому в голову. Вторую, почти сразу – в спину стоявшему в первых рядах копейщику, который любовно прижимал к груди, острием вверх, смертоносную сулицу. Отступил назад, в тень.
– У-уби-или-и! – истошно взвыли у дальней стены. – У-уби-или!
– Убить Глинского!!! Убить! – подхватили призыв нищий у ворот и еще один парень в нарядном, но изрядно потертом зипуне с засаленным воротом. – Убейте их!!!
Толпа продолжала напирать. Бояре, что стояли у крыльца, медленно попятились наверх, на ступени. Царь, вскинув руки, пытался перекричать горожан, крестился, показывал открытые ладони. Нужно было что-то делать, и Зверев, выступив на край площадки, двумя стрелами свалил обоих подстрекателей. Его увидел какой-то толстый мужик в фартуке, вытянул в сторону колокольни палец, открыл пасть – как раз ему в рот и вошла точно выпущенная стрела.
– Убивают!!! Убили! Убили!
Прочие люди задрать голову, посмотреть наверх, а не вперед или по сторонам, не догадывались, а потому Андрей легко свалил еще троих бунтовщиков с сулицами в руках, после чего спрятался обратно за колокол.
– У-убива-ают!!!
Крикуна, что перевел бы этот вопль в призыв нападать, казнить, хватать, что направил бы эмоции толпы против крыльца с царем всея Руси, больше в толпе не нашлось. А может, и были, да усвоили, чем такие призывы кончаются. Обезглавленная, предоставленная сама себе толпа, видя тут и там пронзенные стрелами трупы, впала в панику, заметалась, ринулась из тесного двора наружу, едва не выломав ворота, и только там, рассеявшись, превратилась в отдельных людей, способных соображать внятно и разумно. Эти люди уже не кричали, не искали крови и не рвались на штурм крыльца с молодым правителем. Они облегченно крестились на купола храма, на небеса и торопились прочь, видимо радуясь, что все обошлось. Что убили – не их, что никто не стал их хватать и тащить на допрос на дыбу, что не порубили саблями посланные великим князем сотни. В общем, пронесло. И кому в голову пришло, что во всем Глинские виноваты? Ведь их дворец наравне с прочими сгорел. А Анну Глинскую, что в погребе пожар пересидела, холопы от сажи так за эти дни и не отмыли – потому как ни единой бани в Москве не уцелело.
Андрей сбежал с колокольни вниз, отодвинул засов, вышел во двор. По нему уже разбредались бояре-телохранители и свита в тяжелых шубах.
– Фу-уф, Бог миловал, – крестились многие. – Обошлось. Не попустил Господь беды самой страшной.
Зверев, спрятав лук в колчан, подошел к тому боярину с красным носом, что вышагивал по двору, и уточнил:
– Шуйский?
– Князь Шуйский, – величественно поправил тот.
– Понял, – кивнул Зверев, качнулся всем телом вперед, опираясь на левую ногу, и с небольшим разворотом выбросил вперед правую руку. Кулак врезался князю в челюсть. Тот щелкнул зубами и опрокинулся на спину.
– Что тут творится?!
– Кошкин, боярин Иван! – окликнул царского родственника Андрей. – Чего смотришь? Вяжи предателя.
– Я к тебе обращаюсь, боярин Лисьин! – сошел с крыльца на землю государь. – Как смеешь ты рукоприкладством родовитого князя и думского боярина бесчестить?
– Это он смуту устроил, гаденыш, – сплюнул на землю Зверев. – Его рук дело.
– Не может такого быть, боярин! Петр Шуйский мне на Библии клялся ни словом, ни делом, ни думой ночной супротив меня не злоумышлять. Богом клялся, кары небесные при отступничестве на себя призывал.
– Какая разница, кто чем клялся? Главное – что он делал. Что крикуны из толпы орали? Глинского им отдать? А этот паразит чего хотел? Ан ведь того же! Причем тогда именно вякал, когда люди клятве твоей, почитай, поверили и скандалить перестали.
– Государь, – подошел к правителю думский боярин. – Ты спрашивал, отчего люди побитые остались? Ан погляди, у кого лук на боку висит.
– Так это ты, Андрей Васильевич? – задохнулся гневом молодой царь. – Ты их живота лишил? Не я ли запретил людей побивать?! Разве я не запретил кровь безвинную проливать?! Как посмел ты приказ мой нарушить, боярин?! Ослушался меня, своего любящего и справедливого господина?
– Потому что ты мне живой нужен, господин царь, – передернул плечами Андрей. – Только и ты мне ответь, государь. За что ты бабушку свою, Анну, ненавидел?
– Да как ты смеешь…
– А разве не тебе гонец рассказал, как ее живую в угли горящие бунтари закопали? Что сыновей, внуков, слуг ее побили насмерть? Тебя это обрадовало? А коли нет – почему же ты убийц, душегубов, предателей трогать запрещаешь, наши животы под их сулицы подставляя? Почему меня, который за тебя дрался, хаешь – а этого, уже трижды изменника поганого, Шуйского, под защиту берешь? Хотя не отвечай. Не надо. Ни к чему. Я все равно уезжаю, государь. Ты так рьяно милуешь и прощаешь своих врагов, ты так строг к тем, кто любит тебя и защищает, что быть твоим другом… – Андрей скривился. – Быть твоим другом невыгодно, государь. Опасно. А становиться предателем я не хочу. Так что прощай…
Он развернулся и быстрым шагом пошел к конюшне:
– Никита, ты где?! Коня седлай! Уезжаю!
Пока среди сотен лошадей большущей конюшни Андрей искал своего гнедого, подошел и холоп. Он знал, где стояли скакуны Лисьиных, где лежала упряжь, быстро уложил на спину коня потник, седло, затянул подпруги, надел узду. Несколько минут – Зверев запрыгнул в седло, сорвался во весь опор, пулей вынесся из ворот конюшни, пересек двор с еще не убранными трупами, вылетел за ворота и устремился к Пуповскому тракту. На дороге он повернул к Великим Луками и перешел на неспешную походную рысь.
Как Андрей и ожидал, уже к вечеру его нагнал на покрытых пеной лошадях Василий Ярославович с холопами. Боярин натянул поводья, переходя с галопа на рысь, пристроился стремя к стремени, громко хмыкнул:
– Эк ты с государем разговариваешь! Ровно не он, а ты здесь господин.
– Обидно, отец. Ему жизнь спасают – а он вместо слова благодарного еще и ругать начинает.
– Молод он, Андрюша. В походах не бывал, людьми не правил. В книжках оно ведь все куда как проще и красивее получается. Вот и пытается… как в книжках. Пооботрется немного, ума-разума наберется. Советники все же мудрые вокруг.
– Это Шуйский, что ли?
– Князья Шуйские тоже немало хорошего для Руси сделали. И сделают. Однако же велик соблазн власти. Трудно, непросто от нее отказаться. Вот и буйствуют. Ничего, ребенок у царя родится – тогда перебесятся. Смысла не станет бороться. Не за что.
– Но мы ведь в реальности живем, отец! Сколько крови пролиться может, сколько бед еще случится, пока правитель «пооботрется», пока Шуйские «перебесятся»?
– А сразу ничего и никогда не получается, сынок, – пожал плечами Василий Ярославович. – Однако же жизнь, согласись, все лучше и лучше становится. А лихо ты Ивану про его бабку ввернул! Он ведь, как ты отъехал, Кошкину повелел следствие подробное провести да виноватых в пожаре и бунте отыскать. И на тебя, заметь, опалы не наложил, догнать и под стражу взять не указал. Видать, признал правоту-то. Так потихоньку и научится. Ему бы еще через сечу настоящую пройти. С кровью, болью, с мертвецами да ранеными. Чтобы вечером отпевал тех, с кем утром просфоры кушал, чтобы женам и детям отцов убитых лично привез. Вот тогда точно жизнь от сказки отличать научится.

Атака конной лавой

Домой они возвращались еще зимой. В здешних датах Андрей потерялся давным-давно, больше года назад, поэтому определиться по времени мог лишь примерно. На его взгляд, стояла только середина марта – но для начала весны было уж очень холодно. Морозы держались примерно в десять градусов, сугробы и не думали чернеть, капели не слышалось, а лед звенел под копытами, как в крещенские морозы.
– Где-то с месяц еще до оттепелей, – подтвердил его мысли отец, когда они повернули с тракта на присыпанный снегом, извилистый Удрай. – Как раз до хлопот с посевной управимся.
– С чем управимся?
– Как с чем? Со свадьбой, с женитьбой твоей. Мы с князем Друцким как раз на протальник и условились. Нам с тобой в Москву надобно было обернуться, ему – невесту из Новагорода, от тетушки привезти. Как вернемся, ныне же с ним снесусь, да день уж окончательный назначим. Когда ты, боярин, в князья заделаешься…
Уже следующим утром Зверев во весь опор мчался на Козютин мох, к заветной пещере.
– Не помешаю, волхв? – откинув внутренний полог, громко поинтересовался Андрей.
– Отчего же, чадо? Заходи, заждался я тебя. Зеркало сказывает, и пожар, и покушение случились давно, – ан тебя все нет и нет. Думал уж, забыл про старика.
– Ты забыл учесть в своих ожиданиях дорогу, мудрый Лютобор, – спустился в глубину чародейской берлоги юный боярин. – От Москвы до Пятого Креста немалый путь.
– Не говори мне о сем бесовском порождении, – недовольно рыкнул колдун. – Оно весь здешний мир переломало.
– Ты же говорил, что признаешь христианство, волхв!
– Если я признаю греческую веру, это не значит, что я должен ее любить, – отмахнулся чародей. – А ты, отрок, мог бы хоть во сне ко мне явиться, али днем через стену пройти.
– Какой же интерес во сне с тобой общаться, мудрейший из мудрых? – хмыкнул Андрей. – С тобой нужно встречаться лично. Ты когда сможешь вернуть меня домой? Ведь я сохранил жизнь царя, я восстановил течение времени. Теперь мое будущее тоже должно восстановиться!
– То тебя не дождешься, чадо, то вдруг торопить начинаешь. С чего бы это, отрок?
– В этом месяце меня должны женить.
– А-а-а… – Старик тут же закудахтал. – Ты же, как я помню, согласился на сие таинство?
– Согласился, – признал Зверев. – Но только в том случае, если мне не удастся удрать.
– Так и сказал?
– Так я подумал. Не тяни из меня нервы, волхв, мне и без того не по себе!
– Так оно всегда и бывает, чадо, не беспокойся. Перед свадьбой завсегда не в себе молодые ходют, – ухмыльнулся старик. – Хочешь настоя с мятой попить? Очень голову освежает.
– Да я даже не знаю, кто она такая! В глаза ни разу не видел! Фотографии ни одной не получил!
– Верно, верно. Но ведь ты обещал.
– А ты клялся сделать все, чтобы я домой к себе вернулся. Вот и делай, слово свое держи. Если мне вернуться суждено – уж лучше я до свадьбы это сделаю, невесту соломенной вдовой оставлять не стану. Разве так не лучше для всех будет? Ну а коли не получится… Тогда уж я, как обещал, ради блага общего, ради рода бояр Лисьиных собой пожертвую. Но только на то время, пока ты правильное заклинание не подберешь!
– Подобрал, подобрал, – вздохнул Лютобор. – Через шесть дней полнолуние будет, отпущу тебя к родным домовым. Однако же ты, вижу, заклинаний, что для проникновения через пространство надобны, не помнишь. А ведь учеником рьяным быть обещался!
– Учусь, как удается, – развел руками Зверев. – Однако тут не школа, каждый день на шесть уроков сюда не явишься. И хозяйством заниматься нужно, отцу помогать, и на ратное поле по зову явиться, да еще в Москву, государя выручать, носиться приходится. Ну не могу я разорваться, Лютобор!
– А ты попробуй, – невозмутимо ответил старик.
– Пытаюсь. – Андрей приподнял тафью, погладил бритую голову и уселся за стол, сложив руки, точно первоклашка: – Вот он я. Пришел на урок. Что у нас сегодня по теме?

* * *

Так и получилось, что боярин Василий Ярославович все шесть дней хлопотал о будущей свадьбе, через день мотаясь к соседу в имение, а его сын тем временем отправлялся каждое утро на Козютин мох, где учил заговоры и зелья, поджидая очередное полнолуние.
Зверев ждал этой ночи со всем нетерпением – но когда настало назначенное время, не испытал ничего. Душа была спокойна, все происходящее выглядело привычным и даже обыденным. Ползающая и скачущая по холму нежить; вытянутый каменный алтарь, древний, как сама земля; костерок в ногах, холодные руки волхва.
– Раздевайся, чадо. Ныне я попробую душу твою от тела отделить и в место, тобой желанное, отправить. Там она, надеюсь, найдет, куда вместиться.
– Вообще не май месяц на улице, – недовольно буркнул молодой боярин, однако разделся, забрался на алтарь.
Единственная поблажка, которую сделал для него из-за мороза Лютобор – так это постеленная на камень беличья епанча. Зверев вытянулся на ней, пошевелился, расправляя складки под спиной, и сложил руки на животе.
– Готов, чадо?
– Да уж отправляй, заждался я… Как мыслишь, получится?
Колдун тяжело вздохнул, быстрыми движениями начал рисовать вдоль рук, ног, по животу продольные линии:
– На море-окияне, на острове Буяне растет дуб, на дубе гнездо, на гнезде птица. Подними голову, птица Сирин, услышь голос мой, птица Сирин. Принеси огонь смерти и бессмертия, скажи слова жизни и нежити, урони перо смерти и рождения. Обратись пеплом, тело смертное, вознесись пылью серой. Вознеситесь руки, вознеситесь ноги, вознеситесь чресла… – Слова волхва показались Андрею подозрительно знакомыми. Или он их зубрил в числе прочих заклятий? Но тогда почему не помнит, к чему они предназначены? – Поднимись, Похвист могучий, в небеса широкие, уноси пыль серую. Уноси через реку Смородину, уноси через Калинов мост, уноси за океаны бескрайние, уноси за года великие, уно…
Голова Андрея закружилась, он ощутил, как падает, падает, падает. Тело обожгло тугой огненной волной, он отлетел, с хрустом ломая ветви, что-то больно ударило его под ребра, что-то затрещало, перемещаясь куда-то вниз. Наконец все стихло. Он застонал, открыл глаза.
– Жив, Андрейка? – Круглолицый паренек с монгольскими раскосыми глазами сидел на камне рядом, подбрасывая и ловя монетку. Голова его была перевязана коричневым платком, по лицу наискось шли маслянистые черные полосы, тело скрывал камуфлированный костюм. – Оклемался? Крепко тебя миной жахнуло. Мы думали, отвоевался казак. Орлик твой, вон, наповал. Нет больше гнедого.
Зверев повернул голову и увидел в нескольких шагах, под сосной, крепко вцепившейся корнями в камни, жеребца с повернутой к крупу головой. Он был уже расседлан, потник, седло и уздечка лежали рядом.
– Как же я без коня? – застонал Андрей.
– Подожди, обезболивающего вколю, раз уж ты больше не помираешь. – Круглолицый достал из нагрудного кармана пластиковую коробочку, вытряхнул из нее ампулу с иглой, тут же вонзил ее Звереву в бедро. – А коня тебе капитан велел Никаровского оставить. Стеньку.
Андрей посмотрел на собеседника, на пластиковую «аптечку», на мертвого коня, после чего спросил:
– Подожди, мы кто?
Круглолицый захихикал:
– Ты чего, совсем?
– Ну скажи хоть, мы русские?
Вопрос вызвал у собеседника бурю восторга:
– А ты как думаешь?! Негры, да?
– А ты кто?
– Рустам я, твой напарник еще с учебки. Тебе чего, совсем память отшибло?
– А какой сейчас год?
– Две тысячи четырнадцатый.
– Значит, попал, – облегченно вздохнул Андрей. – И домой попал, и, кажется, в армию.
– Слушай, ты если спятил, так и скажи. Я тебе маяк санитарный оставлю, а сам пойду эскадрон догонять.
– Нет, я не свихнулся, – отказался от такой чести Зверев. – Просто я немного стукнутый. И у меня получился легкий склероз. Привет, Рустам. Очень рад познакомиться.
– Н-н-да… Ладно, ты еще полежи, а я коня оседлаю. Потом посмотрим, в какую сторону тебя отправлять. Домой или за своими. Только быстрее решать надобно. Капитан велел, коли до темноты не догоним, сразу на базу поворачивать. Пользы, сказал, от нас уже не будет, а потеряться можем.
– Что за мина такая была?
– Похоже, магнитная, на твой «блин» сработала. В общем, нет у нас больше миномета.
– Понятно.
– Ну тогда не скучай. – Рустам поднял с земли и положил Андрею на живот автомат Калашникова. – Я быстро, только Стеньку приведу.
– Атас… – пробормотал Зверев. – Лошади, «калашниковы», магнитные мины и эскадроны. Вот, значит, ты каков, две тысячи четырнадцатый год.
Он встал на ноги, передернул плечами, поднял и опустил руки. Вроде ничего не болело, да и настроение заметно улучшилось. Наверное, укол так подействовал. Зверев оглядел себя. На нем были шнурованные ботинки, пятнистые парусиновые штаны, такая же куртка, изорванная на груди в клочья. Через дыры проглядывал грязно-зеленый бронежилет, из которого торчали несколько осколков. На голове не имелось ничего, кроме непривычно пышных, густых волос. Наверное, шапку взрывом сдуло.
Из-за крупного, с деревенскую баню, валуна появился Рустам, ведя в поводу двух оседланных скакунов, чалого и буланого. Из чересседельных сумок выглядывали хвосты зарядов для гранатомета, автоматная рукоять. Сама «труба» РПГ висела сбоку седла. Сзади, за лукой, через круп перегибалась толстая скрутка. У буланой лошади на крупе, поверх скрутки, лежал ПЗРК – в марках переносных зенитных комплексов Андрей разбирался не очень и угадать, какой именно, не мог.
– Давай, поскакали. Эскадрон, небось, уже километров на пять ушел.
– Рустам, а где мы хоть сейчас? Это Великие Луки? Москва? Тамбов?
– Какой Тамбов?! Это провинция Альберта!
– Европа?
– Канада! Мы догоняем своих или ты эвакуируешься?
– Догоняем! – Андрей поднял АКМ, закинул, словно бердыш, за спину, поставил ногу в стремя, привычно взметнулся в седло. – Прямо как дома.
– А для казака седло – дом родной, – отозвался Рустам и дал шпоры коню, переходя на рысь.
Тропинка, петляющая по сосновому лесу, тянулась через каменные россыпи, извивалась между скалами, то и дело опускалась в глубокие ущелья, чтобы потом забраться на другую сторону. Тем не менее горным рельеф назвать было нельзя – высота подъемов и спусков не превышала тридцати-пятидесяти метров. Так, холмистая местность. Хотя и усыпана скалами.
До темноты они вышли на равнину – к сосновому бору, опять же усыпанному камнями, но без ущелий и крупных скальных уступов. Ручейки же, что встречались каждые сто-двести метров, протекали в скромных канавках глубиной не больше полуметра.
Андрей даже не заметил, как оказался среди воинского бивуака: развернутые на земле подстилки, отдыхающие кавалеристы, лошади с торбами на мордах. Нигде не было видно ни единого огонька – ни света фонарика, ни потрескивающего костра. Они с напарником спешились, отпустили подпруги.
– Коней напои, – попросил Рустам. – А я капитану доложусь.
– Хорошо. – Зверев покрутил головой, наклонился к одному из отдыхающих бойцов: – Слушай, друг, где тут водопой?
– Чего шепчешься? – зевнул тот. – Прямо иди, метров через пятьдесят ручей будет. Коней только не запарь, после перехода-то.
– Ничего, мы последние километры шагом шли, – махнул рукой Андрей. – Продышались.
Он напоил скакунов, нашел в чересседельных сумках торбы, мешки с зерном. Насыпал в торбы овса и повесил коням на морды.
– Эскадрон, строиться!
Люди зашевелились, начали подниматься, подтягиваться к центру лагеря и выстраиваться в три шеренги. Стало видно, что людей в отряде около семидесяти – наверняка ведь кто-то еще и в дозоры выставлен. Все они были довольно молоды, лет по двадцать, и лишь усатый командир в каракулевой папахе перевалил за тридцать. А может, просто устал сильно, вот старше и выглядел.
– Товарищи казаки! – хорошо поставленным голосом начал капитан. – Командованием части перед нами поставлена особо важная задача по уничтожению нефтеперерабатывающего завода и насосного узла трубопровода Джи-Плейс, снабжающего топливом аэродром НАТО в Мэдисон-Хатте. Как вы знаете, оттуда совершает вылеты ударная авиация европейцев. Она наносит значительные потери освободительным бригадам Кентукки, ведущим тяжелые наступательные бои против демократической армии Колорадо. Данная акция должна надолго парализовать авиацию агрессора и значительно снизить интенсивность ее применения. Я надеюсь, всем понятно, почему задача поставлена именно нам, казачьему добровольческому эскадрону, а не бронетанковым штурмовым корпусам? Правильно, наши железные братья так далеко не пройдут ни с боями, ни без оных.
Бойцы в строю согласно засмеялись.
– Итак, товарищи, завтра мы должны одним марш-броском преодолеть восемьдесят семь километров по лесистой местности, выйти к заводу в семнадцать часов ровно, атаковать объект, разрушить его систему ПВО и нанести максимальный ущерб, который мы сможем причинить. Разумеется, у НПЗ есть мощнейшая, глубоко эшелонированная оборона, включающая в себя системы противовоздушной обороны и наземные укрепления. ПВО, как я понимаю, нашей авиации преодолеть не удалось, иначе не возникло бы нужды в коннице. Теперь, собственно, об операции.
Первый этап – это переход к заводским подступам. На переход нам отведено восемь часов, поэтому выступить мы должны в девять утра. Территория в радиусе пятидесяти километров от завода патрулируется разведывательно-ударными БПЛА. Мы с вами не танки и не вертолеты, поэтому в магнитном, в инфракрасном и радиодиапазоне для роботов практически невидимы. Тем не менее мы тоже теплые и железа у нас хватает, поэтому обращаю внимание всех! Утром, перед началом движения, накрыть лошадей и снаряжение попонами ТММП, тепло-магнито-маскирующими покрывалами. Они даже бронетехнику на стоянке от авиаразведчиков надежно прячут, а уж мы под ними и вовсе невидимками станем. Самим тоже надеть маскхалаты. Чтобы ни одной железки снаружи не выглядывало и никаких ног-рук не торчало! Всем, у кого есть хоть что-то электрическое: телефоны, игрушки, компасы, телевизоры, приемники, часы – всем вынуть из них батарейки! Немедленно! Повторяю: не просто выключить, а вынуть элементы питания! Достаточно одной искры, чтобы БПЛА охотничью стойку сделал.
Люди зашевелились, вынимая всякого рода электронику, открывая крышки для батареек. Андрей похлопал себя по карманам, нашел портативный радиоприемник, достал из него и переложил в другой карман три «пальчиковые» батарейки.
– Все выполнили приказ? Тогда продолжаю. Согласно спутниковым фотографиям и агентурным данным, тяжелого оборонительного вооружения с той стороны, откуда мы подойдем, противник не развертывал. Оно и понятно, танков из соснового бора они не ждут. Там стоит бетонный забор с колючей проволокой, оборудованный датчиками движения и телекамерами…
Казаки зашевелились, весело посмеиваясь:
– Да уж заметят они нас, заметят. Встряхнем, что надо!
– Отставить разговорчики! – повысил тон капитан. – Слушайте, олухи, а то опять все перепутаете. Подходы к забору заминированы, перед минным полем – заграждение из колючей проволоки. В семнадцать часов мы разворачиваемся для атаки. Через каждые триста метров над забором установлены башенки с крупнокалиберными пулеметами. Пулеметы автоматические, но все равно могут быть опасны. За забором, видимо, склад пустой тары, всякого мусора и прочего. На снимках там только бочки, поддоны, несколько контейнеров. Далее справа – малая сепараторная установка для очистки масла. Она только по названию маленькая, на самом деле – с трехэтажный дом. Законная цель, но не самая главная. Установка закрывает нас от большей части завода, от зданий управления и охраны. Впереди по линии атаки находится левый локатор комплекса ПВО завода, далее за ним, в бункере – пост управления системы РЛО завода. Слева от бункера – две установки типа «Патриот». Охраны там нет, сами понимаете, что с ней при старте ракеты случится. Наша первая, самая важная цель – бункер и локатор. Ну и «Патриоты», разумеется. Второстепенная цель – установки каталитического крекинга. От локатора они будут видны: этакие гигантские башни, похожие на газовые баллоны, на удалении около полукилометра. Между локатором и установками крекинга – небольшой домик из газобетона. Это насосная станция. Цель номер три. Для тех, кто в танке, повторяю: главная задача – уничтожить систему РЛС. Это бункер, это локатор. Уничтожим ПВО – наша авиация за пару часов весь завод и без нас заровняет. Запалим завод, не уничтожив ПВО – они за пару месяцев все отремонтируют. Вопросы есть? Вопросов нет.
– Там еще огневые точки имеются, товарищ капитан? Ну за забором, – поинтересовался один из бойцов.
– Стационарных нет. Коли из охраны кто останется, палить начнет – это сами понимаете. Придется гасить по ходу наступления. Еще вопросы есть? Вопросов нет. Теперь о проведении атаки. На переднюю линию выдвигаются Шкотов с Плахой, и Пернаков с Терентьевым, разворачивают «Корнетов». Цель – ближайшие пулеметные башни. Стегол, с тебя «змей-горынычи». Атаку начинаем по моему сигналу. Сигнал – выстрел зарядом ЭМИ. Сразу после этого Шкотов и Пернаков сбивают башни с пулеметами, затем сносят башни, что находятся дальше, одновременно Стегол выстреливает огнепроводные шнуры. После разминирования прохода гранатометчики первого взвода дают залп фугасными зарядами в стену в конце прохода, второй взвод идет в атаку, прорываемся на территорию завода, атакуем бункер и локатор, после чего разворачиваемся в конную лаву и прорываемся к установкам крекинга. По пути первое отделение третьего взвода захватывает насосную станцию и выводит из строя. В случае излишнего сопротивления или после выполнения задачи возвращаемся сюда и уходим тем же путем, как пришли. Наша авиация нас от самолетов и вертушек противника прикроет. Это я еще раз для тех, кто в танке: главное для нас – уничтожить систему комплексного ПВО завода. Пока эту задачу не выполним, не уходить! Все остальное – по обстановке. Вопросы есть? Вопросов нет. Всем отдыхать. Вольно, разойтись.
Переход на рысях – дело, в общем, привычное. Скачи да скачи. Необычным было только то, что поверх лошади: на ее голову, на круп, на седло – пришлось набросить темную, скользкую металлизированную ткань толщиной миллиметров пять, с какой-то мягкой подложкой. Сидеть приходилось поверх накидки – ни стременами, ни удилами не воспользоваться. Только пятками конем и управляй, да еще и не соскользни со спины скачущего-то коня. На себя тоже пришлось накинуть балахон из такого же материала – но с пятнистой маскировочной расцветкой. Под ним было душно и очень жарко – но на войне мало что предназначено для удовольствия.
Эскадрон шел без напряга – полчаса рысью, полчаса шагом. Местность была ровная, чистая. В сосняках вообще подлеска почти не бывает. Скачи, не хочу. Пару раз Андрей замечал в небе небольшие самолетики без кабины и вообще – без остекления. Капитан при их появлении переходил на шаг, но не останавливался. Игрушки же к людям никакого внимания не проявляли.
К намеченному рубежу эскадрон вышел на полчаса раньше назначенного времени. Всадники спешились, отпустили коням подпруги, давая им отдышаться. Через кустарник, издалека, поглядели на место предстоящей атаки.
Впереди стоял обычный бетонный забор из плит, высотой в два человеческих роста и с пущенной поверху колючей проволокой. Перед ним охрана очистила от леса и кустов полосу шириной около двухсот метров, примерно посередине которой лежали спирали колючей проволоки. Может, это и демаскировало минное заграждение – но зато спасало патрули, если они тут были, лесорубов, ремонтников и просто случайных людей от попадания в опасную зону. Или считалось дополнительным элементом обороны. Пехотинец ведь так просто через проволоку не перелезет. Ему возиться нужно: перекусывать, укрывать чем-то или еще что-то придумывать. Пока возится – глядишь, и обнаружат, приготовятся к встрече или уничтожат.
Не снимая маскхалатов, несколько казаков разбились на пары, выдвинулись вперед, к самым кустам. Те, что справа и слева, установили треноги, направили короткие двадцатисантиметровые стволы установок в сторону пулеметных башенок, что возвышались над стеной на бетонных столбиках. Пара посередине распаковала из мешка и направила вперед, под углом сорок пять градусов, объемистый ящик. Долго возилась, вымеряя приборчиками расстояние до проволочного заграждения, устанавливая какие-то «стопоры».
Капитан же все это время всматривался в небо, бурча себе под нос:
– Засекут. Ох, засекут…
Но игрушечных самолетиков не появлялось. Рядом с заводом и без того имелось немало средств слежения за возможными нарушителями. Правда, они больше наблюдали за расчищенным пространством, а не за кустами за ним.
– Без пяти, – глянул на «командирские» часы капитан. – Приготовились. И за мной не стойте.
Казаки, радостно посмеиваясь, скидывали маскхалаты, а с коней – накидки, передергивали затворы автоматов, снаряжали гранатометы фугасными гранатами. Один за другим они затягивали подпруги, садились в седла.
– Пора. За мной не стоять! – Командир эскадрона вскинул гранатомет, целясь чуть выше забора, нажал на спуск.
В тишине леса выстрел хлопнул оглушительно, аж уши заложило. Тотчас расчеты противотанковых комплексов откинули крышки оптического наведения, прильнули к окулярам. Над заводом послышался разрыв, через пару секунд один за другим выстрелили «Корнеты» – и две ближние башни разлетелись в куски от попаданий тридцатикилограммовых ракет. Взревел ящик «змей-горыныча», из него, таща за собой толстый канат, взметнулась ракета, домчалась почти до забора – но тут канат вытянулся уже полностью, дернулся, упал вниз, лег длинной лентой между колючей проволокой и белой стеной. Секунда, другая, третья… Грохнул новый взрыв, взметнулись вверх и в стороны земля – и вместо ленты за колючей проволокой оказалась канава глубиной сантиметров в двадцать, но зато в два метра шириной.
– Ну что, казаки?! – горяча коня, крикнул всадник с погонами лейтенанта. – Погуляем?!
Низко загукали гранатометы – на стене, раскидывая куски бетона, полыхнули разрывы.
– Второй взвод! Слушай команду! – вскинул лейтенант «Калашникова».
Дружно гакнули «Корнеты», сшибая со своих мест башенки, что находились в полукилометре, если не дальше, по сторонам. Над стеной, открывая пролом, оседала пыль.
– За мной! – Офицер ринулся на открытую полосу, за ним рванули казаки, и Андрей тоже.
Справа и слева, но очень далеко, застрекотали пулеметы. Казак перед Зверевым вылетел из седла, под другим рухнула лошадь, у третьего голова словно взорвалась. Но несущиеся во весь опор кони уже преодолели половину открытого пространства, легко перемахнули низкую – полутора метров не будет – спираль колючей проволоки, помчались по черной взрытой земле, перемешанной с серыми камнями в слюдяных крапинах, взметнулись во втором прыжке, влетая в пролом. И казаки оказались внутри, на бетонированной площадке, по которой в разные стороны катались, подпрыгивая, раскиданные взрывами двухсотлитровые пустые бочки.
– За мной, за мной! – гнал вперед скакуна лейтенант.
Краем глаза Андрей увидел рабочего в бело-желтой спецовке, что убегал к высокой гудящей установке, опутанной лесенками и сетчатой арматурой. Зверев повернулся вправо, вскинул гранатомет на плечо, выстрелил. И промазал: граната проскочила на полметра выше, ударилась в серебристый угол установки. Расцвел желтизной разрыв, смерда отшвырнуло, как куклу, из агрегата потекло что-то зеленое, шипящее и булькающее, гул механизма перешел в высокий отчаянный вой.
Конь перескочил бочку, и Зверев от неожиданности чуть не вылетел из седла, но удержался, сунул руку в сумку, схватил новую гранату, зарядил. Они промчались мимо контейнера – лейтенант на скаку выпустил длинную очередь в нефтяника, что спрятался за электропогрузчиком, потом дал очередь в другого, убегающего. Промазал, но в спину врага выстрелил кто-то еще, скачущий сзади, и тот покатился по бетону. Еще один контейнер – за ним, вдалеке, открылась качающаяся маятником, влево-вправо, антенна локатора.
– За мной! – дал шпоры лейтенант, на ходу вставляя новый магазин.
Они перемахнули газон, асфальтовую дорожку с разделительной полосой, перескочили дренажную канаву и вылетели на площадку автостоянки с десятком автомобилей. По красующемуся в центре «Хаммеру» кто-то засадил гранату прежде, чем Андрей успел испытать такое же желание. Автомобиль красиво подпрыгнул, кинул в стороны колеса, брызнул стеклами и грохнулся обратно на асфальт уже грудой бесполезного железа.
Дальше тянулся похожий на кемпинг одноэтажный дом, про который капитан ничего не говорил. Из окон, подмигивая огоньками, застучали одиночные пистолетные выстрелы. В ответ обрушилась лавина огня из десятка автоматов и пяти гранатометов. Фанерное строение разлетелось в куски, словно домик поросенка Ниф-Нифа от волчьего дыхания, и они снова увидели, теперь совсем рядом, качающуюся антенну, задранную вверх коробку «Патриота» на брошенном полуприцепе, а между ними – массивное бетонное строение, всего на полметра выглядывающее из земли.
Казаки пустили несколько гранат в антенну, корежа ее сетки, волноводы, механизмы. Андрей, в этот раз задержав дыхание и перехватив РПГ двумя руками, пальнул в пусковую установку. Выстрел полыхнул в самой сердцевине коробки, раскидал какие-то желтые куски, похожие на пенопласт, обломки железа – но ракеты, к разочарованию Зверева, не сдетонировали.
– Танки! Та-анки справа!!!
От высоченных крекинговых колонн по дороге на хорошей скорости мчались колесные бронированные машины с рублеными башнями, будто у «тигров» времен второй мировой. НАТОвцы пока не стреляли – видимо, боялись снести что-то из нужного им самим.
– Спешиться, занять оборону! Рустам, коней собери, укрой где-нибудь! Хоть за антенну! По ней стрелять не будут…
Андрей спрыгнул, рывком сдернул со спины коня сумку. Она оказалась тяжеловата, не побегаешь. Забросив ее за спину, Зверев схватил за повод скакуна, добрался до развороченного «Патриота», скинул груз, присел за задним колесом полуприцепа. По танкам уже стреляли, пока из РПГ. Машины, всего три штуки, остановились и начали редко, тщательно прицеливаясь, бить из орудий. Пока они сосредоточили огонь на дренажной канаве, в которой засела большая часть взвода. По лейтенанту, что скрывался за обломками «Хаммера», стрелял кто-то еще, непонятно откуда – но фонтанчики пыли и кусков асфальта вокруг машины вырастали постоянно. А вот про Андрея забыли. Или не заметили.
Зверев прижался спиной к колесу, глянул на бункер. Прочные стены, окон нет, дверь, наверняка, бронированная и не одинарная. Бронеколпачок. Интересно, зачем? Не смотровой же перископ! Зачем он на узле управления ПВО? Может, вентиляция? Какая-нибудь фигня с фильтрами на случай газовой атаки и кондиционером на каждый день. Андрей разворошил сумку, достал пару зарядов для гранатомета, сунул в карман куртки две гранаты обычных, ручных. Намотал поводья на выпирающую из полуприцепа шпильку.
– Ты маленько здесь постой, ладно? – погладил он коня.
Парень резко выдохнул и кинулся к бункеру, перемахнул его с разбега, спрятался по ту сторону. Над головой свистнули несколько пуль – но было поздно. Зверев досчитал до десяти, осторожно выглянул над краем укрытия, положил на крышу бункера гранатомет, наведя его на колпачок, опустил голову и нажал спуск. Выстрел и взрыв слились в единое целое, гранатомет вырвало из рук и отшвырнуло на несколько метров в сторону.
Андрей высунулся посмотреть на результат. Бронеколпак снесло наполовину, над ним вился сизый дымок. Получилось! Зверев выбрался на крышу, подполз к колпаку, вытащил из кармана гранаты, выдернул кольца и одну за другой кинул в черное отверстие. Спустя положенные три секунды внизу два раза гулко ухнуло. Если кто-то находился там, в замкнутом помещении, – трупы гарантированные. Или нет?
Андрей скатился за бункер, подобрал РПГ, зарядил, выполз обратно наверх, привстал, сунул оружие стволом вниз, нажал спуск. Из трубы ударил упругий столб дыма. Зверев для перестраховки снова зарядил, приподнялся и выстрелил. И вдруг ощутил страшный, будто кузнечным молотом, удар в грудь…
– Ты ли это, чадо, али иная душа проникла в покинутое тело?
Зверев помолчал с минуту, глядя в черное беззвездное небо, потом сказал:
– Если ты хотел меня убить, Лютобор, то ты своего добился.
– О чем ты говоришь, чадо?
– О пуле из крупнокалиберного пулемета, волхв. Кажется, это была она. Или танковый снаряд. Во всяком случае, ощущения были как раз такие.
– Но ведь ты жив, отрок. Как же ты такие слова бросаешь?
– Это уже загробный мир. – Зверев сел, тряхнул головой. – Тебя когда-нибудь убивали, волхв? Нет? Ощущения, должен сказать, еще те…
– Однако, как я понимаю, куда-то ты все же попал? Куда? Это было то, чего ты желал? Долго ль ты там находился?
– Дня два неполных, Лютобор, – вздохнул боярин, спрыгнул с алтаря и стал одеваться. – Не знаю, может, и дольше бы продержался, коли б не убили. А место… Ну время, близкое к моему – тут ты почти попал. Ты извини, мне хочется побыть одному. Я пойду, не обидишься?
– Не огорчайся, чадо мое. Видишь, мы на верном пути. В следующий раз получится еще лучше. Всего месяц до нового полнолуния остался. Может, тебе травки бодрящей заварить? Костер горит, за миг обернусь. Сей миг, лесавку к озеру за водой пошлю.
– Самое обидное – теперь так и не знаю, чем там все кончилось. По уму, «Корнеты» эти танки колесные за минуту пощелкать должны, как только их в нужном месте развернут. Но и охрана у себя дома. У нее людей больше, местность знает. И танков, наверное, не только этих три штуки. Удалось мне бункер расчихвостить или нет? Вдруг он многоуровневый, глубоко закопан? Хотя… Аппаратура современная для пункта управления ПВО в кузове грузовика помещается, зачем им глубже зарываться? Все едино, если налет прозевают, если завод авиация чужая разнесет – нафиг там после этого ПВО чего защищать? Так что бункер мощный вроде и ни к чему. Эх, не догадался канистру бензинчика в эту вентиляцию вылить, да спичку кинуть. Вот это было бы надежно при любом раскладе.
– Не грусти, отрок. Достанет еще битв на твою долю, всего насмотришься. Да, кстати, поздравить тебя хочу.
– С чем?
– Рази ты забыл? У тебя на днях свадьба.

Князь Сакульский

Разумеется, началось все с молебна. Еще в темноте бояре Лисьины с семьей и дворней спустились на берег озера в Филаретову церковь, отстояли заутреню, после чего исповедались, причастились, отслушали еще одну службу за здравие боярина Андрея, потом освятили изрядное количество вещей: ржаные снопы, перины, ковры, простыни, караваи, сыр, мед, соль… Всего и не упомнишь. Потом была еще одна служба – благодарственная, – и лишь после этого процессия из домочадцев крестным ходом направилась к усадьбе. Впереди холопы несли образа Спасителя и Божьей матери, следом шли боярин с боярыней, позади – Зверев, с которого несколько холопов куньими хвостами постоянно смахивали пыль. Хотя, может быть, сдували таким образом сглазы, порчу и проклятия.
В усадьбе процессия дошла до крыльца, частично рассосалась, но большая часть людей тесной толпой втянулась в дом, поднялась наверх – причем не на второй этаж, а еще выше, по специально срубленной лестнице, на чердак. Сюда затащили буквально все, что побывало в церкви. Пол застелили коврами, а также натянули их между стропилами, создав подобие балдахина рядом с одной из печных труб. Поверх ковров уложили ржаные снопы, затем, с пением молитв, поместили сверху перину. Андрей криво усмехнулся – уж он-то, начинающий волхв, знал, ради чего сложены сюда эти колосья. Чтобы семени у него было много, как семян в колосьях, да урожайным оно оказалось, как эти зерна. Говоря научно-магическим языком, проводилась попытка энергетического смешения плодовитости здорового растения и жениха с целью улучшения производительности второго. И при чем имя Христово?
Поверх первой перины водрузили вторую, потом третью – и уже тогда расстелили простыню, уложили подушки, развернули одеяло. В изголовье поставили образ Иисуса, в ногах – Богоматери. Затем Пахом с Никитой, держа в руках рябиновые ветки, обошли приготовленное ложе, нахлестывая встречающиеся на пути предметы. Похоже, не один Лютобор знал, что рябина всякую невидимую нежить и магию впитывает, что с помощью ее веток молодых можно любую порчу из дома извести.
Естественно, закончилась эта канитель только незадолго до сумерек. Андрей к этому времени так хотел есть, что о свадьбе уже не беспокоился. К счастью, первый день свадьбы завершался пиром – так что наголодавшийся за день народ смог наесться от пуза. Кроме Зверева: перед ним персонально поставили только запеченного цыпленка, два вареных яйца и кубок с густым хмельным медом. На все прочее угощение жених мог только смотреть.
Засыпал Андрей с мыслями о том, что утром обязательно нужно что-нибудь стащить на кухне, а то как бы опять голодному бродить не пришлось. Однако боялся он зря: поутру для дворни, гостей и родителей был накрыт богатый стол – жениху опять досталась курица. После короткого, часа на два, пира вся честная компания поднялась, вышла на двор и разобралась по уже запряженным саням и возкам, украшенным атласными лентами, бубенцами да колокольчиками. Откуда-то взялись наряженные в нелепые цветастые рубахи и красные шапки скоморохи, пара медведей, гусляры с простуженными голосами. Один из таких массовиков-затейников начал дергать Зверева за рукав зипуна, уговаривая не ехать, – но Андрей как-то потерял чувство юмора и тихо пообещал свернуть ему шею. Скоморох поверил и отстал.
С бубенцами и посвистом кавалькада выехала из ворот усадьбы, скатилась на Окницу и помчалась по льду к Пуповскому шляху, за которым раскинулось богатое имение князей Друцких.
Добрались часа за два. Лично Юрий Семенович, худосочный, в неподъемной московской шубе, в которой одних соболей имелось с полпуда, встретил гостей перед воротами усадьбы, поклонился в пояс, а потом начал спрашивать, уж не заблудились ли добрые люди. Василий Ярославович соглашался, что заблудился, но просился «погреться у печи, да поесть калачи». В сопровождении богато одетой толпы гостей завели в дом, в просторную горницу, налили всем по корцу вина, поднесли по пирогу – Андрею же опять ничего не перепало.
Дальше пошло обычное, известное по десяткам сказок и фильмов: «Ехали мы с парнем удалым, завернули за красным товаром, у вас товар – у нас купец». После некоторого кокетливого отнекивания князь «товар» согласился-таки «продать» и велел позвать священника для благословения святого дела. Попик, естественно, ожидал неподалеку. Он выступил на середину комнаты, завел долгую молитву с поминанием праотцев Авраама и Сары, Иоакима и Анны, царя Константина и царевны Елены.
Андрей навострил уши: «Неужели прямо здесь, прямо сейчас венчать станут? А я думал, в церкви!»
Но оказалось, что благословляется священнодействие, куда более важное, нежели женитьба: подписание «рядных грамот»!
– Подай свитки, сынок, – распорядился князь.
Растолкав богато одетую толпу, к Юрию Семеновичу подошел Федор Друцкий в долгополом синем кафтане, подмигнул Андрею и передал отцу обтянутый кожей кофр размером с половину колчана для стрел. Князь извлек из-за пояса ключ, открыл сундучок, достал две свернутые в тугой рулон бумаги и громко, чтобы все слышали, сообщил:
– Княжество Сакульское за невестой род Друцких отдает, боярин Василий Ярославович, а также имение Лисьино, что обязуюсь я первенцу молодых подарить. Однако же и ты, боярин, по уложению, сходный подарок сделать обязан…
Шутки кончились – отец жениха развернул свиток и стал знакомиться с его содержанием, губами проговаривая записанные слова. Закончив один, взял второй, но его просматривал уже быстрее. Тем временем слуги принесли пюпитр, поставили между гостями и хозяевами, приготовили чернильницу с семью гусиными перьями – Зверев со скуки пересчитал.
– Все верно, Юрий Семенович, – наконец признал боярин Лисьин, встал, выбрал себе перышко и решительно подписал один свиток, затем второй.
Гости загудели. Следом к пюпитру подошел князь, начертал свой автограф там и там. Теперь гости закричали здравицы по-настоящему, принялись поздравлять… Разумеется, родителей. Чуть выждав, священник опять запел молитву, заставив присутствующих немного успокоиться. После благодарственного молебна князь и боярин забрали с пюпитра по грамоте, обнялись, троекратно поцеловались.
– Что-то мы совсем про купца нашего забыли! – вдруг спохватился князь Юрий Семенович. – Ну за такую обиду я отдариться готов. Отдариться подарками добрыми, в жизни нужными.
Он хлопнул в ладоши. В горнице появились двое молодых – без бород – холопов с дарами. Перво-наперво князь Друцкий кинул на плечо Андрея связку соболей, скромно присовокупив:
– Чтобы детей у вас было, как волосков на этих шкурах. – А затем протянул тонкую, в палец, плеть с резной, расписанной позолотой рукоятью: – И чтобы мир и согласие в доме были.
– Это, надеюсь, не понадобится. – Зверев сунул плеть себе за пояс. Низко поклонился, чиркнув рукой по половицам. – Благодарствую, княже.
– Не пора ли купцу нашему и к товару прикоснуться, уста сахарные поцеловать? – спросил Юрий Семенович у гостей.
– Пора, пора! – радостно отозвались те.
– Ну так приведите невестушку наконец!
У Андрея невольно екнуло в груди: сейчас он увидит ту, с кем будет прочно связан на всю оставшуюся жизнь. Во всяком случае – в этом мире.
Несколько минут томительного ожидания. Наконец толпа расступилась – и по образовавшемуся проходу две румяные девицы подвели к нему, держа за руки, одетую во все белое новобрачную. На голове ее покоилась такая плотная вуаль, что невеста и вправду могла не видеть дороги, причем свисала ткань до юбки, закрывая все туловище – а юбка расходилась колоколом, скрывая все остальное.
– Поцелуй свою невесту, купец красный, – разрешил князь.
Девицы с двух сторон начали поднимать вуаль и тут же – раз! – вскинули между молодыми сатиновый, расшитый красными крестами платок.
– Целуй, – повторил тесть.
И Андрей, вздохнув, так и поцеловал – через ткань. Подружки тотчас опустили вуаль, а уже после убрали платок. Тайна осталась нераскрыта.
«Вот подсунут каргу старую и уродливую, лет тридцати, да прыщавую – и докажи потом, что не о ней сговаривались, – подумал Зверев. – Что же мне, так и венчаться втемную?»
Хотя – о чем говорить, если брачный договор уже подписан, скреплен молитвой и может быть подтвержден сотней свидетелей? Обратного пути больше нет.
После поцелуя князь опять завладел невестой, и когда кавалькада, увеличившись почти втрое, покатила обратно, она сидела в санях рядом с ним, а Андрей возвращался в гордом одиночестве – если не считать Пахома на облучке.
Где-то часа в три пополудни, с песнями и молитвами, что гости пели через одну, с бубенцами и смехом свадебный кортеж остановился перед воротами Филаретова храма, в котором тут же зазвонили колокола. Все гости, замолкнув, чинно вошли внутрь. Василий Ярославович подвел к алтарю Андрея, князь Друцкий – княгиню Полину. Молодые встали бок о бок, началось таинство венчания. В дурмане ладана, сладкого воскового дыма, Зверев чуть не пропустил момент, когда следовало сказать «Да», но все же успел отреагировать, заминки никто не заметил. Хотя, с другой стороны – ответ мог показаться излишне нервным. Невеста выразила свое согласие куда скромнее и спокойнее. Они обменялись кольцами, после чего прозвучало сакраментальное:
– Теперь можете поцеловать друг друга.
Андрей протянул руки к вуали – но в его пальцы тут же вцепились подруги невесты и позволили поднять ткань ровно настолько, чтобы показались пухлые алые губы, пахнущие розами и медом.
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… – Священник поднес ему золотой кубок, позволил сделать глоток, потом отошел к невесте, опять вернулся к Звереву.
После трех таких переходов чарка упала, покатилась. Андрей дернулся ее поднять, но невеста успела прижать сосуд своей ногой в мягкой войлочной черевичке.
– Ага! – встрепенулись гости. – Видать, Полина в семье верховодить будет!
Зверев понял, что его и тут обвели вокруг пальца.
Наконец свадебная церемония добралась и до трапезной в усадьбе. Уставшие гости принялись пить, есть, кричать жениху с невестой здравицы – вот только на столе перед молодыми было пусто. Даже корца с водой колодезной никто не поставил.
– Однако же, дитя мое, – слегка подкрепившись, поднялся князь, – пора тебе ныне с убрусом расставаться. Тебе по чину отныне токмо кокошник на голове иметь. Давайте, девушки, разоблачайте подружку свою бедную. Снимайте с нее уборы девичьи, надевайте ей уборы женские.
Почему-то Андрея ничуть не удивило, когда, прежде чем снять с невесты покрывало, между ним и теперь уже женой натянули занавеску из плотного полотна. Его удивило, когда Василий Ярославович хлопнул ладонью по столу:
– А нехорошо так, люди добрые! Как же добру молодцу на невестушку свою и не посмотреть?! Показать ему красу девичью надобно!
– Надо, надо, надо! – согласились гости. – Покажем, пусть смотрит!
Зверев подумал, что занавеску между ним и Полиной наконец-то уберут. Не тут-то было! Перед краем занавески поставили небольшое зеркальце, в котором он, и то не без труда, мог углядеть только край подбородка, кончик носа или уголок глаза. Андрей наконец-то понял, почему на Руси нет разводов и люди женятся только один раз. Дважды такого издевательства он бы не выдержал!
Когда полотно упало, его законная супруга уже опять сидела под непроницаемой вуалью, положив ладошки на стол. Так они просидели еще с час, пока на стол не принесли запеченного целиком лебедя, а перед молодыми не поставили тоже запеченную, но курицу.
– Ай, глядите! – запричитала белокурая боярыня из родственников князей Друцких, – Курочка за зернышками прибежала! А зернышки-то не здесь! Зернышки в другом месте! Ай, покажем курочке, где они, зернышки, лежат. Зернышки сладкие. Зернышки наливные. И птице покажем, и жениху с невестою.
Она взяла лоток с цыпленком, двинулась к дверям. Полина поднялась. Андрей, поняв, что это приглашение для них двоих, тоже встал. Они молча поклонились гостям, пошли вслед за боярыней. Следом увязалось еще несколько гостей со свечами. Все вместе они забрались на чердак. Гости расставили под балдахином свечи – кому куда в голову пришло, – с ехидцей посоветовали:
– Хорошо вам зернышек поклевать! Хороших зернышек, хорошего урожая! – После чего один за другим спустились в люк.
Зверев с удовольствием опустил за ними крышку и придавил ее сверху старым обрезком стропильного бревна:
– Ну теперь-то, надеюсь, все?
Он вернулся под балдахин, в мерцающий розовый полумрак, уселся на постель рядом с молодой женой. Лоток с курицей стоял на полу, в ногах. Рядом какой-то добрый человек оставил крынку с темным пенистым квасом.
– Ты есть-то хочешь?
– Да, – тихо отозвалась девушка.
– Что?
– Да…
Андрей наклонился, дотянулся до лотка, придвинул его под ноги – не на постели же есть! Хотел было взяться за ножку, но сообразил, что руки тогда будут жирные, повернулся к Полине, схватил вуаль и решительно сорвал. Девушка пискнула, закрыла лицо руками. А когда Зверев, взяв за запястья, развел их в стороны – опустила голову.
– Ты чего? – поинтересовался он.
– Я… Я боюсь…
– Так теперь и станешь всю жизнь ходить носом в землю? Ну-ка, посмотри мне в глаза! Давай, давай… Ну… – Он отпустил руки невесты, подставил пальцы под подбородок, поднял лицо к себе. Узкий, даже острый подбородок, пухлые и румяные, как наливные яблоки, щеки, крохотный носик, голубые, близко посаженные глаза, подведенные углем брови, маленький лоб, темные, почти черные, волосы. В общем, конкурса красавиц девице не выиграть. Но в принципе и не страшная. Просто слишком маленькое лицо для такой большой моськи. Щеки, как у бульдога, свисать скоро начнут, уши в коже потонут. – Слава богу…
– Про что ты?
– Я боялся, что мне вот так, тайком, под покрывалом, уродину какую-нибудь подсунут. А ты ничего, симпатичная.
– Я тоже боялась, – улыбнулась и потупила взор девушка. – Думала, ты большой, старый и весь в шрамах. Мне брат все рассказывал, как ты бился один супротив армии целый день, как его спас, как ляхов в лес увел, да извел всех до единого. А ты… Молодой совсем, красивый. Не страшный. А правда это?
– Конечно нет… – наклонился Зверев к курице, отломал ногу с бедром, протянул Полине: – Вот, ешь.
– Ты о чем?
– Обо всем. И ляхов не весь день держал, а несколько часов. И не один, а человек десять нас было. Федор Друцкий, кстати, тоже. И в лесу рать польскую не всю извел, два десятка человек отпустил.
– Как же ты их?
– Что – отпустил или истребил?
Девушка махнула рукой и принялась жадно поедать ароматное куриное мясо. Андрей отломил для себя вторую ногу, съел, запил квасом, после чего они поделили остатки тушки. Зверев подобрал покрывало, старательно вытер руки, протянул невесте:
– Бери, все равно оно больше не понадобится…
Зверев вздохнул. Теперь ему предстояло выполнить обязанности по сохранению рода бояр Лисьиных и князей Сакульских. Но он никак не знал, с чего начать. Что, просто прыгнуть на девушку, с которой познакомился, считай, всего минуту назад? С другой стороны – вроде как раз так и положено. Он облизнул губы, наклонился, чтобы поцеловать невесту, – но она вдруг отпрянула, отвернулась:
– Нет, не нужно!
– Что не нужно?
– Не надо меня трогать! Не надо, пожалуйста! Неудобно… Я стесняюсь.
Тут Зверев уже просто опешил:
– Как же ты в браке жить собираешься, если я тебя трогать не стану?
– Но я не хочу!
– Какого ж черта тогда замуж пошла?! – не выдержав, повысил голос Андрей.
– Дядя сказал: нужно. Не то в девках останусь, а княжество в казну отойдет. Нужно ребеночка родить.
– Как же ты его родишь?
– Бог даст… Я молиться буду. А ты… А ты с девками развлекаться можешь. У тебя ведь есть, вестимо? А я так, в светелке с рукоделием посижу. Ты ведь теперь князь, так что не отберут теперь имение.
– Ой, мама… – Андрей поднял крынку, понюхал, отхлебнул. Нет, это был квас. Значит, это не ему мерещится, а у невесты что-то с головушкой не в порядке. Чем же тогда ей так по мозгам дало? На пиру не пила, курить или ширяться здесь еще, слава богу, не умеют. Тогда откуда это у нее в крохотной тыковке? – Ты хоть знаешь, откуда дети берутся?
– Отец Ануфий сказывал, что во грехе. По Божьему благословению. И рожать надобно в муках. Так грех совокупления искупается. А богоматерь наша, – Полина перекрестилась, – безгрешно зачала. Коли молиться искренне и много…
– Мама… – схватился за голову Зверев. – Все-таки подсунули…
– Я тебе верной буду. А Бог даст, и дети у нас безгрешные появятся.
– Ага, – вспомнил Андрей, ради чего весь этот кошмар затевался, – продолжатели рода. Что будут урожденными князьями. И которым имение это, где мы гуляем, подарено будет и Лисьиным, и Друцким.
Кое в чем Полина была права: ласкаться с очаровательной Варварой было бы куда приятнее. Кое в чем не очень: на Бога надейся, а сам не плошай. И да простит его Господь за столь похабные мысли.
– Эй, голубки! – постучали снизу. – Не хотите ли чего поведать? Не хотите ли друзей проведать? Не хотите ли курочки отведать?
– Далась им эта курица! – сплюнул Андрей. – Этак закукарекать недолго. – Он громко крикнул: – Отстаньте, мы заняты! – А потом тише добавил: – Первая брачная ночь у нас.
Брачный договор – брачным договором, но нужны и дети. Они вроде как должны инициировать вступление в силу оговоренных в контракте конкретных условий о переходе права собственности и прекращения юридических разногласий.
– Тьфу, какая хрень в голову лезет, – опять сплюнул Зверев. – Вроде и слов таких раньше не знал.
Однако Варя тут уж никак не поможет, это факт. Рожать должна княгиня. Вот ввязался в историю!
Андрей опять повернулся к девушке, протянул руку, собираясь погладить ее по волосам, но Полина отпрянула:
– Не надо, боярин. Грех это плотский, нехорошо.
– А клятвопреступление – хорошо?
– Какое клятвопреступление? – испугалась она. – Я своих обещаний…
– Ты о чем сегодня в церкви клялась? Слушаться меня безропотно, все приказы исполнять, подчиняться во всем. Жена да убоится мужа своего! Я тебе муж или не муж? Перед Богом клялась! Опусти руки и стой спокойно!
Полина открыла рот, словно собиралась возразить, закрыла. Медленно вытянула ладони к полу.
– Давно бы так, девочка, – погладил ее по голове Зверев, обошел, распустил шнуровку на спине, толкнул края парчи вперед, стянул вниз рукава.
Он думал, платье упадет – но оно застряло на поясе, и пришлось скидывать его через голову. Невеста осталась в легкой сатиновой рубахе, уходящей вниз, в широкие юбки. Андрей развязал одну, вторую, третью, четвертую, пятую…
– Господи, да сколько же их!
– Семнадцать, – тихо ответила девушка.
Юбки упали на пол, лишь когда на ней остались две нижние, полотняные. Андрей развязал завязки и на них, чуть отступил. Теперь, оставшись в одном исподнем, Полина выглядела уже не такой толстой, как раньше, но все равно оставалась изрядной пышечкой. Она смущенно переминалась с ноги на ногу, отводила глаза, но пока не перечила. Зверев аккуратно развязал тесемки на вороте ее рубахи, потянул края в стороны. Ткань заскользила по плечам вниз – девушка вдруг пискнула, вскинула ладони, закрывая грудь.
– Опусти руки, – холодно и твердо приказал Андрей.
Она подчинилась – и рубаха упала на ворс ковра.
Зверев повел подушечкой пальца от ее горла по плечу, потом по крупной груди через сосок, через второй, вниз по боку до бедра, затем, через живот, к другому. Полина мелко вздрагивала, словно время от времени он причинял ей боль, иногда очень тихо, жалобно попискивала, но сохраняла покорность. И хотя живот ее заметно выпирал вперед, о талии ее тело не имело понятия, а бедра были почти вдвое шире, чем его, девчонка все равно была соблазнительна: чистая, невинная, даже не подозревающая, что ее ждет.
– Ложись в постель. – Он откинул покрывало, сам быстро разделся, вытянулся рядом, навис над ней, вглядываясь в лицо. – Закрой глаза.
Она сомкнула веки, и он по очереди поцеловал их, потом кончик носа, опять прикоснулся к губам, которые так долго и старательно прятали от него подружки невесты.
– Жена…
Его ладонь скользнула по телу девушки, опять притронулась к груди, к ее бедрам, коснулась кудряшек внизу живота. Княгиня Полина, может быть, и не знала, откуда берутся дети, может быть, верила в силу молитв – но ее тело считало совсем иначе и отзывчиво вздрагивало от нежных прикосновений, становясь горячим, открытым, тяжело дыша, часто-часто пульсируя жилками на висках.
– Что ты делаешь, боярин? – Даже голос невесты изменился, став более низким.
– Ты моя жена, – шепнул ей Зверев. – Я буду делать с тобой все. Все, что захочу. А теперь раздвинь ноги и смирись.
– Нет… Нет, не нужно… Не нужно… Это грех! – Она изогнулась навстречу ему дугой, прикусила губу, застонала – и всего лишь от прикосновения ладони к сокровенным вратам.
– Смирение! – потребовал Андрей, целуя ее грудь. – Бог учил смирению.
– Нет…
Она упала на спину и все же выполнила его приказ. Чтобы наконец превратиться из невесты в настоящую жену…
Прижать люк было гениальной идеей. Иначе орава гостей застала бы их в самом лучшем виде: сонными, помятыми, голыми. А так – они успели влезть хотя бы в рубахи, прежде чем толпе удалось ворваться на чердак. Холопы принялись бродить вокруг, нахлестывая все подряд рябиновыми ветками, подружки утащили невесту с собой, старый князь Друцкий уволок простыню с кровавым пятном. Когда Андрей оделся и спустился вниз, то обнаружил ее в трапезной, висящей на стене, словно захваченное в бою вражеское знамя.
Часть гостей здесь вовсю пировала, другая часть – еще не проснулась. Правда, ни родственников невесты, ни родителей жениха тут не имелось. Зверев пошел их искать – и наткнулся на втором этаже, на лестнице.
– Ну наконец-то! – всплеснула руками Ольга Юрьевна, отряхнула что-то с его головы, поправила рубаху, одернула ферязь, шепнула: – Ну чего молчишь? А где, такие-растакие, моя жена?
– А где, такие-растакие, моя жена? – громко повторил Зверев.
Открылась дверь в его светелку, оттуда вышли князь Друцкий, подружки-плакальщицы, еще несколько гостей со стороны невесты.
– Ой, прости, добрый молодец, ой, не серчай, ясный сокол. Забылися мы совсем. Что нет у нас нашей доченьки, а есть у тебя мила женушка.
Тут из светелки выплыла Полина: в кокошнике с легким белым шелковым покрывалом, падающим на волосы, с жемчужной понизью на лбу и на висках, с рубиновыми серьгами, в свежей рубахе с пышными рукавами, покрытыми мелкой вышивкой в виде красных и синих треугольничков, в красном сарафане из похожей на велюр, толстой, мягкой тафты. Не узнать просто – совсем другая особа.
– А теперь, – осенил себя крестом Василий Ярославович, – можно и в храм. Молебен благодарственный заказать, что все по-доброму да удачно сладилось.
Гости тоже перекрестились, начали спускаться вниз. Как-то получилось, что молодые оказались на выходе последними, ненадолго задержались одни. Андрей по привычке, оставшейся из далекого будущего, остановился, пропуская женщину вперед. Полина же, прежде чем спуститься, вдруг подскочила к нему, крепко обняла, прижавшись всем телом, чмокнула в щеку и лишь после этого побежала вниз.
После молебна последовало продолжение пира, на котором молодым уже предложено было есть – но не дозволено пить. Андрей и Полина просидели часа два, после чего Федор Друцкий ехидно заметил, что муж с женой друг по другу, видать, совсем не скучают. Зверев намек понял, поднялся, поклонился гостям и увел жену в свадебную опочивальню.
Спустились они оттуда только на следующий день, ближе к полудню. В доме было тихо и пустынно, дворня засыпала землю перед крыльцом и баней свежим сеном, в кузне звенел молот, холопы с веселым переругиванием распускали на доски длинное бревно, у дальней стены прачки выколачивали пропитанное щелоком белье. Жизнь возвращалась в нормальное русло. Свадьба осталась позади.
– Ну что, натешились? – со снисходительной улыбкой встретил в трапезной молодых Василий Ярославович. – Я уж думал, никогда не придете.
Он налил себе в кубок вина, немного отхлебнул.
– А я вот праздную. На свадьбе не до хмеля, больно хлопот много, а ныне в самый раз. За здоровье твое и Полины, за жизнь долгую, за детей, и чтобы побольше. Вы как, сынок?
– Мы старались, отец, – сдерживая улыбку, кивнул Андрей.
Жена отвернула лицо и стыдливо прикрыла его ладошкой, а другой взяла Зверева за руку.
– Вот и молодцы. Детей делать не грешно. Грешно детей не иметь. – Он захлопал рукой по столу: – Агафья, белорыбицы молодым принеси! Не видишь, проснулись дети?! И ковшей для них захвати!.. Что до княжества, имения вашего, то князь Юрий Семенович обещался, как со службы вернемся, с нами отправиться да во владение ввести.
– Какой службы?
– По разряду, с Москвы присланному, ныне нам надлежит на реке Суре службу порубежную нести. Али забыл, сынок, что боярин ты ныне, в разряд записанный? Как княжество примешь – там станешь числиться, а ныне от Лук Великих выступать тебе надлежит. От татар казанских землю и веси оберегать станем. Дабы к Нижнему Новгороду к весне не опоздать, выступать завтра надобно. Не то под половодье угодим. Хотя… Хотя, через пять ден поедем. Ничего за пять дней не случится. Вы молодые, вам эти ночи дороже.

* * *

Чтобы узнать, насколько велики размеры твоей страны – нужно проехать по ней на телеге. От Великих Лук до Нижнего Новгорода отряд из двадцати пяти воинов при трех телегах ехал целых тридцать восемь дней. И это притом что повозки были практически не загружены, и люди торопились, нагоняя время. Из усадьбы выехали, пока еще снег с полей не сошел, и лед на озере стоял прочный и толстый, а на место прибыли – уже вовсю луга зеленели, стрекозы носились, черемуха цвела.
Воевода Хворостинин раскинул свою ставку возле малюсенькой деревеньки в три двора. Селение Сергач было столь крохотным, что не имело ни одного дома, достойного принять в своих стенах знатного боярина, а потому и воевода, и служилые люди поставили свои шатры, юрты и навесы на заливном лугу возле широкой, метров в тридцать, реки. Зато у этой деревеньки имелась великая сила, способная оградить ее обитателей от мора, крови, неурожая и прочих страшных бед. Сила скрывалась в небольшой, покосившейся от времени часовенке из мореного дуба. Оказывается, она была поставлена еще двести лет тому назад самим Сергием Радонежским! Это имя знал даже Зверев, а потому со всей искренностью перекрестился на темный крест на маковке и вознес молитву о заступничестве.
Прибыли Лисьины, можно сказать, в последний момент. Срок сбора порубежной рати подходил к концу, и ранним утром нового дня одетые в броню Василий Ярославович и Андрей вместе с прочими боярами явились на воинский совет.
Князь Хворостинин, назначенный на это лето прикрывать восточные границы Руси от казанцев, выглядел всего лет на сорок и казался еще вполне крепким мужчиной. Однако совет он вел, сидя в складном кресте из красного вишневого дерева. Может, тяжело было в жару в тяжелой шубе, а может, так воевода власть свою показывал. Вы, дескать, стойте, а я посижу.
– Значится, так, бояре, службу мы свою построим, – велеречиво начал он. – Большой полк здесь стоять назначаю. Случись появиться татям татарским, отсель он за два дни в любую сторону дойти поспеет и поганых поразить. Воеводой своего брата князя Андрея ставлю. В Большой полк назначаю бояр елецких, курских, пинских, луцких и ладожских.
– Дело ясное, – пробормотал Василий Ярославович. – Воевода, почитай, все силы при себе оставляет на случай набега. На прочие полки всего по несколько сотен детей боярских останется.
– Это плохо?
– Отчего? Присматривать за рекой сила не нужна. А коли казанцы в набег сунутся – Большой полк неподалеку, прогонит. Только упреди.
– На полк правой руки ставлю князя Безнина, Илью Павловича. Туда назначаю ополчение козельское и кличское.
– Сотен восемь отдал, – тут же прикинул боярин Лисьин.
– В полк левой руки назначаю воеводой боярина Плещеева. Туда пойдет ополчение овручское и великолужское.
– Как это великолужское под боярина Плещеева!! – вдруг над самым ухом закричал Василий Ярославович. – У нас в ополчении князь Сакульский приписан! Где это видано, чтобы князь под боярином ходил? Коли так, Андрея Сакульского воеводой ставить положено.
Зверев не сразу понял, что речь идет о нем.
– Мне же шестнадцать лет всего! – попытался напомнить он, но боярин не слушал:
– Невместно такое усажание, не пойдем под Плещеева!
– Откуда Сакульский у вас в ополчении? Нет же у них в роду мужского семени! – не поверил воевода.
– Тому второй месяц, как Андрей Лисьин с женой княжество Сакульское под руку получил. Ныне он князь Сакульский!
Хворостинин нахмурился, обдумывая услышанное, кивнул:
– Коли так, князя Мосальского на полк левой руки ставлю.
– Невместно! – опять запротестовал Василий Ярославович. – Мосальские из литовских будут, они князьям Воротынским до отъезда служили. Сакульские же от века токмо себе и земле русской служат! Не могут они под Мосальскими ходить, Мосальские под Сакульскими сидеть обязаны!
– Андрей Сакульский не по роду князь, он таковой по праву владения, боярин, – попытался спорить воевода. – А Мосальские урожденные будут.
– Что же ты, княже, из-за Андрея одного весь род Сакульских позорить станешь?
Хворостинин потер лоб, кивнул:
– Быть князю Сакульскому воеводой полка левой руки.
– А отчего левой руки, а не правой? Нечто Сакульские Безниных ниже?
Такой наезд окончательно поставил воеводу в тупик. Пожалуй, Хворостинин заподозрил, что сдай он Безниных – и следующим в списке на свержение окажется уже он сам. Потом он вдруг улыбнулся и пригладил длинную окладистую бороду:
– Ведомо мне, бояре Савостин и Трошин из твоей братчины? Воеводой Курмышской рати князя Сакульского назначаю. Велю Курмышский брод охранять, службу там дозорную наладить, шайки татарские отгонять. Коли ворога сильного заметит, мне пусть докладывается. Бояр Савостина и Трошина забирайте с холопами, да поезжайте службу порубежную нести. Вывожу вас из общей рати для особой службы. – Хворостинин облегченно перевел дух и довольно закончил: – А воеводой полка левой руки боярина Плещеева ставлю!
Лисьины стали выбираться из плотно стоящей толпы. Едва они оказались на свободе, Василий Ярославович начал тихо ругаться:
– Что же ты молчишь, сын, когда честь твою порочить начинают?
– Когда?
– Да ведь только что над тобой боярина старшим поставить пытались! Это же позор на весь род останется!
– Извини, отец, – покачал головой Зверев, – не понимаю. Мне шестнадцать лет всего, а боярин Плещеев, я видел, воевода уже опытный.
– Да какая разница, коли он боярин, а ты князь! Твое звание предки поколение за поколением выслуживали, а ты желаешь разом потерять все полученное. Честь, звание, положение! Коли Сакульские всегда Мосальских старше были, то нельзя попускать, чтобы хоть раз наверху они оказались! Не то они тот случай поколение за поколением поминать будут, а дети их и внуки над твоими детьми и внуками станут сидеть!
– Ты хочешь сказать, отец, – остановился Андрей, – что если сейчас боярина Плещеева назначат надо мной старшим, то лет через сто его праправнук будет считаться начальником над моим праправнуком?
– А как же иначе? – вместо того, чтобы опровергнуть, подтвердил его правоту Лисьин. – Коли старшинство выслужено, то оно от отца к сыну и передается. Не может же сын воеводы большого токмо из-за младости под рукой простого боярина оказаться!
– А если боярин уже опытный и взрослый, а княжич юн и глуп, – вкрадчиво поинтересовался Зверев, – то все равно старшим нужно княжича назначать, а не боярина?
– Ну, положим, княжич глупым быть не может, коли он из древнего рода, – сразу отмел крамольную мысль Василий Ярославович. – Ты мне тогда на другой вопрос ответь. Что же получается: по-твоему, коли сын боярский, наследник законный, возрастом мал и глуп еще, то наследство надобно другому боярину, который более взрослый и опытный, подарить?
– Так ведь то наследство!
– А это что?! Ты честь и выслугу рода наследуешь, а от тебя к детям твоя честь и выслуга переходит. Ты опозоришься, в нижние чины скатишься – и весь род за тобою следом там окажется!
– Так… – попытался переварить услышанное Зверев и решил подойти с другого конца: – Скажи, отец, чего ты этим спором добился? Воевода уже почти согласился поставить меня командиром полка левой руки. Там сотни людей, власть, сила. В общем, пост довольно высокий. А в итоге я оказался кем-то вроде сотника. Меньше ста людей, мелкая должность у какого-то брода.
– Не о том думаешь, сын, – покачал головой Василий Ярославович. – Кабы ты на полк левой руки согласился, Мосальский бы старше тебя по месту оказался. Потому как полк правой руки выше по месту значится, нежели левый. А стало быть, и дальше, на случай сей ссылаясь, род Мосальских место бы для себя выше рода Сакульских требовал. Ныне же ты ратью малой, да своей командуешь. Никого над тобой, окромя Хворостинина, нет. Посему и дальше никто из рати сей на место более высокое, нежели ты, претендовать не может. И роды иные – тоже. А что до Хворостининых, то они род древний, с ними тягаться тяжко. Опять же государем во главе рати поставлены. Супротив этого не поспоришь.
– Пока государь тебя самолично на новую ступень не поставит?
– Да.
Кое-что Зверев наконец-то начал понимать. В этом мире наследовалось не только имущество или звание, но и выслуга лет. А поскольку срок службы, получается, шел уже не на годы, а на века, да еще разветвлялся между детьми и родственниками, то счеты получались до-олгие и запутанные. Чуть зазеваешься – и кусок твоей карьеры украли. Даже не твоей – карьеры всей твоей семьи.
– Кстати, отец. Ты знаешь, где он находится, этот Курмышский брод?
– Слыхал, Андрей. Верст тридцать отсюда. Верхом за полдня проскочим, с обозом – дня два тянуться будем. Лучше сегодня выехать. Тут лошади уже весь луг вытравили, пастись негде. Вечером на новом месте остановимся, и им раздолье, и нам свободнее.
Курмышский брод оказался всего лишь лесной прогалиной возле реки. Сура здесь растекалась метров на сто в стороны, журча и переливаясь по песчаной отмели. На телеге можно от берега до берега проехать или пешком пройти, шаровары до колена засучив. Дороги сюда, считай, и не шло. Узкий и извилистый лесной проезд весь зарос травой, и если бы не телеги выставляемых каждый год дозоров – давно растворился бы в чаще. Слева от брода, на небольшом взгорке, стоял низкий длинный дом с одной печью посередине и загончик с навесом для лошадей – так сказать, пограничная застава.
Насчет численности отряда Зверев угадал. В его распоряжении оказалось трое бояр, считая отца, и семь десятков холопов: три десятка лисьинских, и по два десятка – у Савостин и Трошина. Впрочем, больше и не требовалось. Ведь воевать Андрею не нужно. Достаточно гонца отослать, коли враг появится – и все, можно сваливать.
Добравшись до места, они обнялись с боярами из прежнего дозора – их и вовсе четыре десятка зимовало, – после чего расположились в просторном доме. Сдача караула длилась недолго.
– Скукота, – сказал боярин Григорин, наблюдая, как холопы лихорадочно собирают хозяйское добро, и где-то через час тронулся к родному порогу.
Делать возле брода и вправду было нечего. Если через заставы на проезжих трактах хоть путники туда-сюда ездят, то тут не происходило ровным счетом ничего. Ни людей, ни зверей. Только шум листвы, лягушачьи концерты по ночам, стрекотание цикад. Вот и все развлечения.
Разумеется, дозор здесь дежурил не просто так. Убери его – и не упустит возможность какой-нибудь мурза с татарами через брод тихо проскочить, деревни, что неподалеку, пограбить да назад быстро смыться. А знают поганые, что есть пригляд за узким местом, – и не суются.
Кое-какую деятельность Андрей все-таки вел. Каждый день на другой берег переправлялось три дозора по пять человек. Они уходили верст на сорок по узким тропкам, смотрели, нет ли на казанской стороне какого движения, не появились ли вооруженные всадники или, что еще хуже – крупные татарские отряды. Звереву очень не хотелось, чтобы на его заставу напали врасплох, если уж казанцы на это решатся. А с дозорами – всегда хоть пара часов в запасе после предупреждения останется. Можно решить: призвать Большой полк и уйти или же встретить и разгромить какую-нибудь мелкую шайку своими силами. Опять же для людей хоть какое-то развлечение. Бояре не спорили. Значит, поступил правильно.
Еще князь Сакульский приказал поставить справа и слева от брода по две стены частокола высотой с человека, в длину по пять саженей, с шестью узкими бойницами в каждой. Со стороны это, наверное, выглядело глупо: два куска стены по краям поляны. Обогнул, да дальше пошел. Но Андрей знал: стоит поставить за каждую стену по пять пищальщиков, и отряду в две-три сотни человек полянку эту в жизни не пересечь! А пищали он с собой взял. Двадцать два ствола. Неделю залпами стрелять можно, если человек десять на перезарядку поставить.
С частоколами холопы не торопясь управились за десять дней, не поленились обложить их дерном, чтобы не таким новоделом смотрелись, – и опять наступила скука. День за днем, неделя за неделей. Ну, разве дождь иногда поморосит – хоть на радугу полюбоваться. Пару раз молодой князь отправлял холопов косить траву – сменщику сено на зиму оставить. Но и это мало разнообразило их пребывание на заставе.
Два раза через брод прошли струги. Полуголые гребцы спрыгнули на песок, протолкнули свои длинные широкие плоскодонки через мель и погребли дальше против течения. Порубежникам только рукой помахали да всего хорошего пожелали. Знали, купцы, что продавать здесь товар некому: ни кола тут, ни двора ни у кого нет. А коли так – чего время терять.
Дозоры уходили, дозоры возвращались – ничего. Все было тихо, все пусто, все спокойно.
Андрей требовал, чтобы воины постоянно ходили в броне и с оружием. Но лето наливалось зноем, и все чаще холопы на отдыхе снимали доспехи и поддоспешники, чтобы спокойно отдохнуть, не париться, и все чаще забывали надеть броню, поднимаясь поутру. А зачем? Коли дозоры об опасности предупредят, железо надеть всегда успеется. Отправляясь на рыбалку или пасти коней, холопы все чаще оставляли бердыши и рогатины дома, уходили к реке вовсе в одних штанах и рубахе, засучив шаровары до колен. Зверев ругался, требовал, ругался – но его усилия тонули в одуряющем зное, безделье и покое. Князь тоже уставал, ругался все реже, и все реже требовал, чтобы воины влезли-таки в броню и закинули за спину бердыш. Обычно ограничиваясь одними угрозами, иногда он все же давал холопу подзатыльник, и тот, втянув голову, убегал – но не одевался.
Чего беспокоиться? Спокойно же все!
Касаемо бояр – те тоже ходили налегке, но их еще и не попрекнуть было. Друзья все же. Да еще и рода все старинные. Спасибо хоть, в дозоры при оружии уходили. Через день: раз – Савостин с Трошиным, да холопы доверенные, другой раз – Василий Ярославович, Вторуша и Пахом.
– Татары-ы-ы-ы!!! – Захлебывающийся крик пронесся над заставой в самый что ни на есть сонный полдень.
Андрей, строгавший в тени дома древки для стрел, вскочил, схватил бердыш, кинулся за дверь и побежал к броду. Еще с холма он увидел в траве два тела с красными следами на рубахах. Еще один холоп все еще отмахивался саблей от двух всадников в кольчугах поверх толстых халатов.
– Проклятие! – Зверев вспомнил, что тоже, поддавшись общему разгильдяйству, с утра не надевал брони, но теперь возвращаться времени не было. – Берегись!
Он добился, чего хотел – один из всадников повернул к нему, помчался навстречу, взмахивая сверкающим клинком. Когда до татарина осталось всего три шага, Андрей резко качнулся вправо, вытянул бердыш, чиркнул кончиком острия скакуну по горлу и побежал дальше. Противник своей короткой саблей, да еще через щит, до него просто не доставал, а конь уже заваливался набок. Увы, холопа второй татарин уже зарубил. Все, что мог сделать князь – это с размаху отрубить ему ногу чуть выше колена. Но это была всего лишь месть.
Развернувшись, Зверев перехватил оружие ближним хватом, принял удар сабли на клинок, отвел вправо, одновременно поворачивая бердыш острием в желтое лицо с раскосыми глазами. Татарин закрылся щитом, отдернул саблю – Андрей уже привычным движением ударил подтоком вниз, в открытую ступню, а когда противник, вскрикнув от боли, приопустил деревянный диск – рубанул его поперек щита.
Передышки не получилось. Времени хватило только на то, чтобы понять весь ужас происходящего: татары пришли не из-за брода, они десятками выхлестывали из леса за заставой и походя рубили мечущихся, ничего не понимающих, бездоспешных холопов. Похоже, все, как и Зверев, ринулись к реке, кто в чем был – а поганые налетели сзади.
Андрей вскинул бердыш, отводя от груди наконечник пики, отскочил в сторону – но мчащийся галопом конь оказался быстрее, врезался в него грудью. От страшного удара князь отлетел на несколько метров и рухнул в траву. Перед глазами поплыли розовые круги. Очнулся он оттого, что его поставили на ноги. Он увидел рядом кучку спешившихся татар, еще несколько гарцевали в седлах. За их спинами из леса выкатывались телеги, спускались к броду, уходили за реку. За многими повозками, привязанные за руки или за шею, бежали женщины, плачущие, хнычущие дети, покрытые синяками, а то и окровавленные мужики.
– Это князь. Князь Сакульский, – убеждал татар связанный Шамша. Рубаха его потемнела от крови, левый глаз заплыл, губы распухли и покрылись кровавыми струпьями. – Вам за него выкуп дадут.
– Он Идриса убил, хан! Идриса и Рустама! – Андрей полетел на землю от страшного удара в голову. Перекатился на живот, уперся лбом в траву, поднялся на четвереньки, потом во весь рост.
– Идрис и Рустам погибли, как воины, – ответил татарин в колонтаре. – Ты ходишь на эту землю за местью или за добычей, Раджаф? За князя мы можем испросить выкуп в двести, в триста рублей. А что мы получим за отрубленную голову? Твой смех? Свяжи его и забери с собой.
– Как прикажешь, господин. – Татарин с длинными, опущенными вниз усами почтительно склонил голову, потом повернулся к Звереву, широко размахнулся и сбил его с ног, начал пинать ногами.
– Тебе же… приказали… – выдавил Андрей и опять потерял сознание.
Снова он пришел в себя от неожиданного холода: его волокли через реку прямо по дну. Отфыркиваясь, он извернулся, вскочил на ноги, немного пробежал, опять упал, взвыв от боли в ноге. Его проволокло еще несколько метров, и он опять, поймав момент, вскочил. Бежать на больных ногах было все же лучше, чем обдирать кожу о камни и песок. Пояс с оружием куда-то исчез, сапоги – тоже. Веревка от связанных рук тянулась к седлу татарина в блестящей от сала кольчуге. Он скакал, не оглядываясь, нисколько не интересуясь судьбой пленника. Звереву оставалось только одно: бежать следом.
Пытка бегом закончилась только в темноте. Едва князя перестали тянуть, как он сразу упал и перекатился на спину, пытаясь оторвать ступни от земли, дать им хоть немного отдыха – но даже на это сил не оставалось. В таком состоянии у него и мысли не возникало о побеге. Если бы ему предоставили выбор – он предпочел бы побегу смерть. Чтобы немножко боли, но зато потом – никаких мук. Разумеется, его мнения никто не спрашивал. Подступили пара татар, развязали руки спереди, стянули их за спиной, отволокли Андрея к остальным пленникам, кинули, словно куль, в общую кучу и ушли веселиться. В лагере раздавался смех и громкие разговоры победителей, витали запахи жаркого, рекой текло вино, стонали и плакали насилуемые пленницы.
– Господи, ну почему меня не убили? – взмолился о такой малой милости Андрей.
– Тише, Лисьин, потерпи, – шепотом посоветовал Трошин, тоже оказавшийся среди пленников. – Мы на государевой службе были. Известно, за счет казны выкупать должны. Выкупят. Дойти только надобно, не помереть. Ты держись.
– Как же это случилось, боярин? Откуда они…
– Вестимо, откуда. В другом месте где-то Суру перешли, селения разграбили, а назад через наш брод двинулись. Кто же их ждал со спины?
– Это я виноват, – стукнулся затылком о землю Андрей. – Дозоры и в тыл надобно было посылать. Вас всех в броне заставлять ходить, и с оружием, со щитами.
– Ты и заставлял. Это мы, дураки, не слушались. Ты, княже, силы береги. Они ведь нас еще верст двести гнать будут. А то и триста.
– Какие версты? Я утром вообще не встану. Меня сейчас на волю отпусти – и то лежать останусь.
Но Андрея утром подняли. Самым банальным способом: накинули петлю на шею и поскакали вперед. Едва не задохнувшись, князь Сакульский волей-неволей поднялся на ноги и побежал.
Покормить пленников никто не удосужился, напоить – тоже. За весь день Звереву удалось хлебнуть чуток воды только один раз: увидев ручей, Андрей просто упал в него лицом и успел сделать два глотка, прежде чем петля рванула его за шею, едва не оторвав голову. Если бы петля была скользящая – он преставился бы еще до полудня. Но и так к вечеру он повалился на землю полузадохнувшимся, плохо соображающим существом. Все человеческое из князя, похоже, вылетело где-то перед ручьем. И опять никто не удосужился ни покормить, ни напоить пленников. Лошадей поили, полон – нет.
Татары добились, чего хотели. Новым утром из двух десятков пленных холопов не поднялись с земли трое. Но это ничуть не смутило разбойников. Всех остальных подбодрили плетьми, накинули на шеи петли – и пожалуйте в путь. Андрей попытался мысленно прикинуть, что это такое: двести верст. Получалось, дней восемь непрерывного бега.
– Лучше бы я умер сразу, – в который раз взмолился он. – Все равно все передохнем. Но так хотя бы обошлось без лишних мук.
В этот день им повезло только в одном. На пути встретился ручей шириной в три шага. Люди падали в него и, пока их волокло по дну – пили, пили, пили.
Но вечером выяснилось, что пленников осталось всего десять. В этот раз их бросили ночевать между двумя телегами, к одной из которых была привязана невольница – девушка лет восемнадцати. Она была совсем рядом – достаточно руку протянуть. Но Андрей на нее старался не смотреть, а уж тем более – не стал заговаривать. Ведь именно они должны были защищать всех этих людей от казанцев, как раз по их вине она оказалась во власти бандитов. И не хотел смотреть, а пришлось. Мимо проходил татарин с покрытым оспинами лицом, остановился, довольно заржал:
– Что, русский, твоя баба мужика хорошего ждет? Будет ей мужик! Смотри, русский, что мы с девками твоими завсегда делаем и делать будем. – Он начал развязывать штаны, пнул девушку ногой в бок: – Чего сидишь, рабыня? Не видишь, хозяин пришел!
Невольница поднялась, задрала юбки, встала на четвереньки. Насильник пристроился сзади и тут же принялся получать удовольствие. Его жертва молчала и терпеливо ждала, когда все это кончится. А Андрей…
Ученик колдуна вспомнил об одном очень хорошем заклинании. О заклинании, для которого нужна человеческая жертва. И он начал негромко нашептывать заговор Стречи, ночной богини, способный усыпить даже воду. Через несколько секунд и насильник, и пленница распластались рядом в пыли, мирно посапывая. «Не забыть бы потом девицу от заговора освободить», – отметил для себя Зверев и приготовился к долгому ожиданию. Он был не в том состоянии, чтобы бродить по лагерю и что-то, кого-то искать. Но если жертва пришла к нему сама – грех не воспользоваться.
Лагерь угомонился, по ощущениям князя, только изрядно за полночь. Остались гореть только два костра. Близкий, в лагере, для троих караульных и далекий, возле татарского конского табуна. Но от огня, понятно, в темноту смотреть не очень удобно.
Андрей перекатился, сел, прислонившись к колесу телеги, негромко заговорил:
– Встану со сном ранним, выйду во двор чистый, умоюсь водой колодезной. Потечет по мне вода хладная, с лица и на плечи, а с плеч на руки, а с рук во сыру реку, во глубокий омут, во черную вязь. Так и вы, веревки, с меня теките, прочь уходите, сухого оставьте…
Он пошевелил связанными руками, пытаясь стряхнуть путы, повторил заклинание еще раз, потом еще. Наконец веревки «потекли» – ослабли, перестали удерживать запястья, сползли с рук. И тут он обнаружил, что связанные в течение нескольких дней в одном положении руки затекли и ему почти не подчиняются. Впрочем, для смертоносного заклятия Мары особой ловкости и не требовалось.
Андрей опрокинул усыпленного татарина на спину, смочил палец в своей крови – из ссадины на ноге, – начертал басурманину крест на лбу, другой – на ямочке жизни, что меж ключицами, потом задрал халат и третий крест поставил на животе. Наклонился к самому лицу, прочитал заклинание Мары: заклятие смерти, вырывающее у человека душу, – и тотчас приник к губам несчастного. Татарин сделал выдох, Зверев – вдох, и…
…Наверное, так и чувствует себя наркоман после хорошей «дозы». Боль, усталость, жажда и голод исчезли полностью, мышцы налились силой, руки и ноги стали послушными, а голова светлой. Лютобор говорил правду: вся сила «испитого» человека перешла к нему.
Стараясь не шуметь, князь медленно подобрался к костру, снова произнес заклинание богини ночи – и караульные послушно повесили носы. Андрей уложил каждого на спину и «высосал», как губку, – не ощутив ни малейшего угрызения совести. На войне как на войне. Теперь он чувствовал себя словно олимпиец, спустившийся с небес. Мышцы дрожали от распирающей их силы, голова была светлой и бодрой, настроение перехлестывало через край. Он ухмыльнулся, тихо позвал:
– Са-абля… – Услышал ответный звон по правую руку, у обоза, и, осторожно ступая разбитыми ногами, пошел туда.
Захваченное на заставе оружие лежало на подводе. Здесь же, кстати, были и пищали, и бердыши. Стараясь не шуметь, Андрей вытянул из груды сабель свою, заговоренную – вместе с ремнем и всем воинским набором: ложкой, ножами, сумкой. Опоясался. Бердыш взял первый попавшийся, сверху.
На яркую луну набежало облако, ненадолго погрузив лагерь в ночную мглу, разогнать которую одинокому костру было не по силам. Но вскоре потусторонний белесый свет опять залил разбойничью стоянку, и Зверев увидел рядом с повозкой знакомое вислоусое лицо. Татарин безмятежно похрапывал, запустив руку юной обнаженной невольнице между ног. Наверное, избыток чужой силы ударил князю в голову подобно крепкому фряжскому вину – Андрей не утерпел, перехватил удобнее бердыш и похлопал бандита по плечу:
– Слышь, мужик. Сапоги мои где?
– Чего? – Сонный татарин поднялся, опираясь на руки.
Зверев качнулся назад, взмахивая своим огромным топором – и голова разбойника подпрыгнула, скатилась с плеч и упала прямо на девицу. Андрей насилу успел зажать ей рот, приложил палец к губам:
– Ти-ихо… Оружие на телеге. Можешь взять. Но только тихо!
Невольница вроде притихла. Князь отпустил ее, быстро пересек лагерь, начал взрезать веревки на пленниках – и почти сразу понял, что проку с холопов не будет. За минувшие дни руки их онемели, затекли и совершенно не двигались, ноги были сбиты в кровь, сами они от голода и жажды ослабли чуть не до беспамятства. Зато в лагере оставалось немало других невольников. Если татар набиралось что-то около сотни, то рабов они нахапали, пожалуй, вдвое больше. Андрей пошел по стоянке, вспарывая веревки на руках мужиков и баб, девок и детей, непрерывно приговаривая свистящим шепотом:
– Тихо-тихо-тихо-тихо… Оружие там, возле костра на телегах…
Минут десять все проходило относительно бесшумно, потом вдруг послышался громкий крик, визг, шум драки. Татары начали просыпаться, хвататься за оружие, спросонок не очень понимая, что происходит. Невольники же, перестав таиться, кидались на них со всех сторон. Многие даже не имели оружия – но удерживали своих пленителей за руки, не давая отбиваться, грызли их зубами, царапали, пинали, били попавшимися под руку предметами: кувшинами, поленьями, мисками, вожжами, камнями.
Бандиты так просто не давались, вытягивали сабли и ножи, резали обессиленных долгим переходом, голодом и издевательствами людей, били, кололи, раскидывали их в стороны, поднимаясь во весь рост, и начинали настоящий бой, рубя напирающих пленников со всего замаха, снося головы и отрубая руки. Андрей с бердышом пересек лагерь, быстрыми и точными взмахами убивая таких вот, выпрямившихся, казанцев. Увидев тени на фоне далекого костра, он повернул к ним навстречу. Кого тут только не хватало, так это свежих бойцов из числа табунщиков!
Татары, бегущие по ночному, залитому лунным светом полю, вряд ли могли отличить спокойно бредущего по траве человека от своих товарищей и уж, конечно, не видели бердыша, который Зверев тянул за собой по земле.
– Чего там за шум? – подойдя ближе, остановился татарин, взмахнул саблей. – Рабы бунтуют?
Андрей чуть выждал, давая время подойти второму, резко присел и рубанул бердышом понизу, над землей – по ногам. Душегубы рухнули, Зверев прыгнул через них вперед, из-за головы обрушил свое тяжелое оружие на третьего. Тот попытался закрыться саблей – но разве способна тонкая стальная полоска остановить тяжелый топор?
– Русский! – предупредил своего товарища четвертый татарин и замедлил шаг. Пятый табунщик остановился рядом, они выставили щиты.
Князь глянул в сторону дальнего костра: похоже, возле лошадей больше никого не осталось.
– Я бы предложил вам сдаться, – сказал Андрей. – Но врать не хочу. Никто вас не пощадит, уроды. В свином хлеву вам место. В кормушке.
– Я его отвлеку, а ты жилы на ногах ему подруби, – предложил один татарин товарищу. – А уж опосля мы с ним побалакаем.
Грабители разделились, начали обходить Зверева с разных сторон. Князь перехватил свое оружие посередине ближним хватом, изобразил атаку на одного татарина – и тут же обратным движением со всей силы ударил во второго подтоком. Тот, естественно, прикрылся щитом, в который стальной наконечник и вонзился на глубину в два пальца. Андрей провернул бердыш, поднимая подток вверх, а лезвие ведя над землей. Он держал оружие за древко прочно, двумя руками. Татарин свой деревянный диск – одной левой рукой, за рукоять посередине. И, естественно, не удержал: щит ушел наверх и в сторону, стальной полумесяц резанул его между ног, над левым коленом. Душегуб взвыл от неожиданной боли, повалился набок, а Зверев отскочил, ударом ноги сбил с подтока деревяшку. Расплылся в улыбке:
– Ну что, уроды, допрыгались? Это вам не с бабами воевать.
– Вот тут ты и подохнешь, раб! – пообещал поганый, идя вокруг князя по кругу и зачем-то постукивая саблей по щиту.
Наконец он ринулся вперед, рубя клинком сверху вниз. Андрей сделал шаг навстречу, поднимая бердыш, откидывая саблю врага вверх. Татарин закрывался щитом – но Зверев опустил свое оружие сверху вниз за него, тут же рванул в сторону, наугад что-то взрезая, отпрыгнул, перехватил бердыш двумя руками. Грабитель стоял на месте, покачиваясь, словно в задумчивости. Потом неожиданно упал на колено. Князь, опасаясь подвоха, обошел его по широкой дуге, подступил сзади и одним решительным взмахом снес голову. Облегченно перевел дух:
– Все! Аут.
Высосанная из четырех татар сила подошла к концу: он опять ощутил усталость, боль в ногах, жажду, голод – и медленно побрел назад к лагерю. Здесь все было кончено, шум схватки затих, хотя недавние пленники кое-где еще продолжали пинать ногами или колоть бесчувственные тела своих поработителей.
Андрей сунулся к костру, но никакой еды там не нашел – успели «прибрать» до него. Зверев прошел по телегам, пошарил в тех, где вместо барахла лежали всякие узлы. В одной обнаружил головку сыра, отрезал себе изрядный кусок, остальное сунул оказавшейся рядом женщине, что покачивалась, будто пьяная. Там же лежало несколько бочонков и бурдюков, но их князь не стал даже нюхать. Наверняка ведь хмельное что-то. После долгой голодовки – не самое лучшее угощение. Поев, он спустился к ручью рядом с водопоем, напился свежей воды и там же, на берегу, вытянулся отдохнуть.
Только на рассвете стало видно, чего стоила людям ночная схватка. Лагерь был, без всяких преувеличений, залит кровью, уже свернувшейся и превратившейся в липкую жижу. Татар невольники просто растерзали: изуродованные тела, выбитые глаза, зубы, откушенные носы, отрезанные конечности. Пленникам тоже досталось. За каждого убитого бандита заплатили жизнью один, а то и два человека. Они лежали в исподнем, в сарафанах, а то и вовсе обнаженные вперемежку с одетыми в халаты, в шаровары и поддоспешники, закованными в броню, мужчинами. Причем в основном – женщины, дети, которым не давала большой форы ни неожиданность нападения, ни найденное или отнятое у казанцев оружие. У изможденных рабов имелось только одно преимущество: смертная ненависть. Ненависть такая, что они готовы были умереть – но уколоть, ударить, хотя бы поцарапать выродков, разрушивших их жизнь, счастье и покой.
Теперь, когда враг был уничтожен, выжившие могли расслабиться – и тут же дали о себе знать раны, усталость. Люди просто сидели, кто где проснулся, тупо радуясь безмятежности, отсутствию страха. Тому, что их никто не бьет, никто никуда не гонит. У них не оставалось сил даже на то, чтобы поесть.
– Шамша! – позвал Андрей. – Шамша, ты жив?
– Да, боярин… – Ответ больше походил на стон.
– Не боярин, а князь, – поправил его Зверев. – Вставай, простудишься. Вставай, вставай, в другой раз помрешь. Вон телега с бочонками. Посмотри, там вроде сыр был. Может, еще чего есть, что готовить не нужно. Окорока там, копчености. Порежь по кусочку да людям раздай. Ломтей больше ладони не давай, а то заворот кишок случится. Боярин Трошин! Нам с тобой слабость проявлять невместно. Дозоры выставить надобно, как бы другие татары не появились. Им до наших слабостей дела нет, они слабости нашей только радуются. Вставай, боярин. Хочешь не хочешь, а дерись.
– С кем, княже? – Товарищем Лисьина по братчине оказалось залитое кровью тело, лежащее головой на ногах мертвого татарина. Оно зашевелилось, поднялось на ноги.
– Господи, ты хоть в ручье умойся, боярин. С тобой ведь ни один поганый драться не станет, удерет сразу.
– Я не гордый, пусть убегают, – скривился в подобии улыбки Трошин. – Чем драться станем, княже, коли появятся? Ты да я, да мы с тобою? Да и мы на ногах еле стоим.
– Там двадцать пищалей в телеге. Им ноги не нужны, сошками обойдутся. Ты, главное, предупреди, дабы мы фитили запалить успели. А о прочем уж не беспокойся.
– Это те, с которыми ты ляхов бил?
– Они самые.
– Это уже веселее, – признал боярин. – Харитон, Чекаш, Рыжий, где прячетесь? Я вас видел! Пики татарские подберите. Кого к табуну пошлем, княже? Как бы не спугнул кто. А ну волки подойдут?
– У меня, кроме Шамши, нет никого.
– И у меня тоже.
Зверев прошел по лагерю, остановился над кудрявым черноволосым мужиком со спаленной наполовину бородой. Видать, татары развлекались.
– Как звать тебя, мил человек?
– Звиягой, княже. – Смерд попытался встать, но скривился от боли.
– У всех все болит, Звияга, – жестко сказал Андрей. – Но коли выжить хотим, двигаться должны. Пять человек себе выбери. Баб покрепче али мужиков, коли уцелел еще кто. Берите пики, сабли татарские и идите к табуну. Костры с трех сторон запалите да присматривайте, чтобы лошади не разбежались. Там и отдохнете. Руку дай.
Князь взял его за протянутую ладонь, резко рванул к себе, отрывая от земли. Мужик взвыл, но поднялся.
– Шамша, Звияге головку сыра на шестерых выдай. Пусть там поделят. – Андрей хлопнул в ладони: – Ну же, поднимайтесь, сердешные! Мертвым – мертвое, а нам жить еще надобно. У кого ноги целы – в бор за хворостом идите, вечером горячего поедим. У кого руки целы – телеги раскатывайте. Братьев наших павших по совести земле предать надобно. Нечто вы их тут воронью да волкам на потребу бросите?
Стоянка зашевелилась. Люди, пережившие кошмар последних дней и смертельную ночную схватку, поднимались, чтобы опять продолжить борьбу за жизнь.
Как и ожидал Андрей, за первый день почти ничего сделать не удалось. Только самое насущное: перенести стоянку на две сотни метров в сторону, на чистое место, разобраться с тем, что за добыча досталась им после татар, обуть и переодеть людей во все чистое – благо рухляди бандиты нахапали с избытком, – заготовить дрова и приготовить для всех нормальный, сытный и обильный ужин, к которому он даже разрешил вскрыть один бочонок с хмельным медом. Не очень много, но зато утром все поднялись уже довольно бодрые, а дети даже затеяли на поляне игру в пятнашки. Для них рабство, избиения, голод уже ушли куда-то в далекое прошлое.
За день бабы вырыли глубокую яму, кидая землю на сложенных рядом татар, перенесли в нее принявших муку за свободу свою сородичей, прочитали скромную молитву, укрыли найденными в телегах простынями и закопали, поставив сверху немудреный березовый крест. Врагов оставили слегка присыпанными. Не из уважения – просто, чтобы зверье к человечине не приучать.
– Вот и прибавилась на Руси еще одна безымянная могила, – перекрестился Андрей. Крестик поцеловать он не мог – пропал, татары украли. Искать его Зверев не стал, чтобы не вешать на шею замаранный погаными амулет. Уж лучше новый потом купить.
Вечером несчастных помянули корцом вина, выспались, а утром князь Сакульский велел запрягать телеги и седлать коней. Недавние рабы окончательно пришли в человеческий вид. Теперь можно было возвращаться домой. Назад никто, естественно, пешим не шел, но до Курмышского брода ехали все равно четыре дня вместо трех. Гнать лошадей смысла не было – ведь они ни от кого не удирали. Андрею даже хотелось, чтобы какая-нибудь казанская сотня увязалась следом, попыталась снова захватить. Он ехал позади обоза, на задней телеге которого лежали пищали, и был бы не против разрядить несколько стволов в басурманскую конницу. Но возвращению русских никто не мешал.
Зато на заставе их встретили восторженными криками, объятиями. Боярин Цепела, занявший место Андрея, даже расщедрился на угощение – по кубку вина каждому, даже смердам.
– Ты ли это, князь Сакульский? – после первых приветствий внимательно рассмотрел он Зверева. – Надо же, как молод. А уже столько историй про тебя сказывают. Как же ты от татар ушел? Да еще с людьми и всей добычей!
– Дело обычное, – пожал плечами Андрей. – Вчера они нас, сегодня мы их. Так что броню ты, боярин, здесь не снимай. А то как бы завтра опять не они нас. Людей же я не вернул. Почитай, все в драке с погаными полегли. Вон всего три десятка уцелело.
– Из лап казанских хоть одного вырвать – и то слава. А ты три десятка спас! Батюшка твой вон ужо выкуп умчался собирать.
– Отец? – встрепенулся Зверев. – Он цел?
– Да цел, вестимо. В дозоре был, когда тут сотворилось. Вернулся, сказывал, а тут токмо мертвые лежат. Два десятка холопов побитых да боярин Савостьев с ними. А те, что от татар в камыш да в лес попрятались, они и поведали, что тебя, боярина Трошина и еще холопов многих повязали татары да с собой увели.
– Шестеро всего осталось, – вздохнул Андрей. – Да… Куда же мне теперь, боярин? Здесь с тобой оставаться?
– Помилуй, Господи, да что ты сказываешь, – перекрестился Цепела. – Кто же полонянина, из ига татарского возвернувшегося, на службу ставит? На четыре года от разряда освобождение положено и волость на кормление! Дабы силы, здоровье поправлял, от урона избавился. Все, княже, закончил ты ныне дела порубежные. Поезжай с Богом, отдыхай.
Обоз не спеша втянулся на лесную дорогу, к сумеркам добрался до наволока возле безымянного ручейка. Там путники переночевали, поутру двинулись дальше и незадолго до полудня добрались до Болобоново – деревеньки из пяти дворов. В полуверсте слева шагали по лугу ступенчатой линией мужики. За ними оставался совершенно лысый газон и ровные полоски свежескошенной травы. Мужики приостановились, проводили взглядами обоз и идущий за ним табун. Справа на отмели выполаскивали в реке белье бабы с задранными и завернутыми за пояс юбками. Они тоже выпрямились – и тут одна вдруг завизжала, бросив простынь в ручей, кинулась к дороге:
– Матя, Матя! Матренушка моя! Милая! Матя! Вернулась, кровинушка моя, вернулась, маленькая!
После этого к обозу рванулись и другие селяне, кто узнавая угнанных родственников, кто просто выкрикивая имена.
От крайней избы торопливо приковылял в одной рубахе опоясанный пеньковой веревкой старик, встал поперек дороги:
– Куда вы их гоните, бояре?
– Никуда, – пожал плечами Зверев. – Домой возвращаем. Как же так, отец? Вы, вижу, все по домам остались, живете спокойно, а они в лапах у татар оказались.
– Спрятаться не успели, боярин, – пожевал губами старик. – Кто далече был, кто набата не услышал. Я и вовсе не уходил, тут на лавочке набег пережидал. Токмо меня не взяли. Поганые иные и здоровкались даже. Не впервой грабят. Я уж годков десять, почитай, как прятаться перестал. – Он опять пожевал губы и вдруг низко поклонился: – Благодарствуем, боярин.
– Князь, старик! – поправил Шамша. – Князь Сакульский, а не боярин.
– Оставь, – отмахнулся Зверев. – А ты, отец, не беспокойся. Эти здороваться больше не вернутся. – Он привстал на стременах, оглянулся, громко приказал: – Звияга! Каждому, кто остается, по лошади из татарского табуна оставь!
– Не жирно будет? Смердам – да по коню? – подъехал боярин Трошин.
– А разве не эти смерды рядом с нами татарам глотки рвали? – поинтересовался Андрей. – Не жалей, боярин. Пусть хоть что-то хорошее у них после этого испытания останется. Прошли они ведь его, прошли.
Возле обоза начались слезы, бабий вой. Только теперь многие узнавали, что родичей и детей их больше нет, что они мертвы. Зверев вздрогнул, тронул коня. Старик быстро посторонился, и обоз двинулся дальше.
Незадолго до заката они миновали Ялму – такую же деревеньку, как и предыдущая. И опять вокруг обоза лились слезы радости и горя. Князя уговаривали остаться на ночлег здесь, но Андрей отказался. Он никак не мог избавиться от чувства вины за тех, кто остался лежать там, на лугу за рекой Сурой. Последние из освобожденных пленников распрощались с отрядом следующим полднем, на перекрестке двух проселочных дорог, посреди широкого хлебного поля с еще не налившимися спелостью колосьями. В обозе остались Звияга и еще одна рыжая девчушка лет двадцати.
– Дозволь с тобой остаться, княже, – скинув шапку, поклонился мужик. – Некуда мне возвертаться. Отца с матерью убили, выселки наши сожгли поганые, детей и жену в поле, когда бились, зарезали. Видеть этого места не хочу. Прочь уйду отсель. Дозволь с тобой, княже. Ты, вижу, господин добрый и разумный. А я работы чураться не привык.
– А здешнему боярину ты ничего за землю не должен? – на всякий случай уточнил Андрей.
– Так ведь татары… – напомнил мужик, словно это должно было все объяснить.
– Дядя Звияга… – напомнила о себе девушка.
– Аксинья еще к тебе просится, княже. Друга моего дочка. С другом выселки рубили.
– Ладно, – кивнул Зверев, – поехали.
К вечеру обоз прикатился в ставку. Встречать попавшего в полон, а теперь чудесным образом вернувшегося князя – и не просто вернувшегося, а с добычей! – вышли многие. Однако от расспросов воздерживались. Андрей спешился возле часовни Сергия Радонежского, перекрестился, вошел в шатер воеводы Хворостинина, коротко кивнул:
– Здравствуй, княже. Я к тебе доложиться приехал. Какой-то олух недели две назад татар за Суру пропустил. А они, с добычей возвращаясь, мне в спину ударили. Людей многих побили, в плен меня и боярина Трошина захватили.
– И где теперича те бояре, князь Андрей?
– В земле, конечно. Закопали мы их за Сурой, в трех днях пути.
– Не попустили, стало быть, басурман на землю русскую, – встав, перекрестился воевода.
– Как же не попустили, коли они выселки одни сожгли да несколько деревень разграбили?
– Страшно не когда пограбят, а когда назад вернутся, князь Андрей, – сел обратно в кресло Хворостинин. – Коли вернутся да сказывать станут, как легко добро с нас получить – вот то и страшно. От таких разговоров беды и случаются. Из-за них в новые набеги казанцы сбираются. А коли ушел хан за Суру да назад не возвернулся – то иным наука. Не ходи к русским, нет у них легкой добычи. Не уберегли людишек – плохо. Но татар не упустили – хорошо. Благодарствую тебе за службу ратную, князь Сакульский. О доблести твоей государю обязательно отпишу. Бог даст, и кто татар прозевал, тоже прознаем. А ты поезжай, княже. Тяжкая тебе ныне служба досталась. Отдыхай.
С боярином Трошиным они расстались перед Муромом – оказались у него там какие-то хлопоты. Добычу поделили пополам. То есть каждый сперва забрал из табуна своих коней, из обоза – свою броню и оружие, а все остальное – пополам. Андрей подозревал, что его немного обманули: как воеводе, ему наверняка полагалась большая часть. Но насколько большая – он не знал, а торговаться не умел. Пока не научился. Хотя тут нравы лихие – еще и не то делать придется. Причем со всей серьезностью. Скромность в этом мире не в почете.
Дальше Зверев покатился один, с Шамшой, Звиягой и Аксиньей. Но они, разумеется, не в счет. Слуги. От Мурома до Москвы девять подвод грохотали одиннадцать дней. В столицу князь заезжать не стал, сразу повернул к Великим Лукам. Погода стояла неплохая: облачная, с частыми мелкими дождиками. И не жарко, и дорога почти не размокает, и для земли полезно – засуха в этом году не грозит. На восьмой день пути, аккурат в дождь, Зверев увидел несущихся навстречу всадников. Троица коней явно не жалела – но даже с заводными лошадей таким аллюром загнать можно за день. Андрей посторонился, чтобы не забрызгали, натянул поводья. Ему показалось в гонцах что-то знакомое. И лишь когда те пронеслись мимо, он сообразил:
– Пахом! Пахом, стой!!! Дядька, ты куда?! – Он уже собрался броситься в погоню, когда троица сбросила скорость, развернулась. Андрей помахал рукой: – Хоть бы поздоровались! Отец, Боже мой, тебя не узнать. Что с тобою?
Боярин подъехал ближе, подслеповато прищурился. Смахнул дождевые капли с лица – и кинулся вперед, сдавил, как медведя в объятиях:
– Сын! Сынок! Андрюшка! – Звереву даже показалось, что он всхлипнул. – Сын, живой… Откуда? – Он наконец оторвался, стряхнул воду с бороды, сжал его голову ладонями, вглядываясь в глаза: – Цел? Ты как, цел? Откуда, как вырвался?
– Как обычно, – пожал плечами Андрей. – Побили татар да назад повернули.
– Погоди. – Боярин перевел взгляд на обоз, на идущий позади табун из полусотни лошадей. – Да ты, никак, с добычей?
– Ты же сам учил, отец! – удивился Зверев. – Положено брать, коли победил.
– Ах ты, сорванец… Ты хоть знаешь, что государь уже повелел двести рублей на твой выкуп из казны выплатить? И мы с матушкой собрали… Хотя чего теперь?
– Так. А царь-то откуда знает?
– Я, как в усадьбу скакал, заехал, через Кошкина передал. А государь, как узнал, повелел заплатить. Коли не хватит, я доплачу… А, да, – опять спохватился Василий Ярославович, – ни к чему ужо. Ты ныне сам с добычей. Как же удалось? Нет, молчи. Потом расскажешь. Эти люди кто? Я их не знаю. Нанял с обозом управиться?
– Ко мне под руку попросились. В плену были.
– Доброе дело, – кивнул боярин. – Так вот сделаем: Вторуша, обоз принимай, в усадьбу приведешь. Вот тебе серебро, коли нужда в чем возникнет. Остальные – на коней. Мать дома с ума сходит, надобно показать тебя скорее. Седлайтесь. Коней, вижу, у нас ныне вдосталь. Домчим быстро.
Они и вправду добрались до усадьбы всего за четыре дня, гордо въехали в ворота, и в этот раз Ольга Юрьевна впервые кинулась обнимать сперва его. Не просто обнимать, а целовать, прижимать к себе, снова целовать и плакать, тыкаясь в него мягким теплым носом.
– Мама, не нужно, – наконец «сломался» Зверев и обнял женщину. – Мама, все хорошо. Все хорошо, я вернулся. Я всегда буду возвращаться. Иначе ведь невозможно, мама. Ты видишь, я здесь. Все хорошо.
Наконец боярыня отступила – и тут уж совсем неожиданно в него вцепилась еще девчонка и тоже принялась слюняво целовать лицо:
– Вернулся, миленький, вернулся! Господи, вернулся мой хороший.
«Жена! – вспомнил Зверев. – Боже мой, я ведь женат! Совсем вылетело из головы».
– А вот и мы пришли братика старшего встретить! – приблизилась, держа укутанного в овчину младенца, холопка. – Ну-ка, посмотри, кто к нам приехал…
Дитятко никуда смотреть не собиралось – оно мирно посапывало, не обращая ни на кого внимания.
– Это кто? – не понял Зверев. – Кто это, матушка? Неужели…
– Братик у тебя растет, Андрей, – виновато кашлянул Василий Ярославович. – Рази я тебе не сказывал? Богатырь, Трувором за голос прозвали. А крестили Ильей.
– Здорово! Значит, коли я пропаду, род Лисьиных уже не прервется.
– Я те дам – «пропаду», – наградил боярин князя звонким подзатыльником. – Ну милостью Божией, стол, мыслю, уже накрыт.
Как говорят в таких случаях сказки: и был пир с утра и до полуночи. Разумеется, с перерывом на баню. А после пира Андрей попал в жаркие объятия совсем молодой женщины, которая только что почти потеряла мужа, стала соломенной вдовой – а потом обрела его снова и на радостях напрочь забыла о том, как страшен плотский грех, о том, что думать нужно о Боге, а супруга отдавать дворовым девкам, и о прочей дури, которую ей вдалбливал прежний духовник.
Пришлось привыкать к новой жизни. Жена жила в его светелке. Жена спала в его постели. Жена разбирала и раскладывала его вещи, перемежая их со своими. Жена сидела рядом с ним за столом. Жена постоянно была рядом. По утрам через день она выходила посмотреть на его упражнения с оружием, и даже, когда они с отцом отправились поохотиться – увязалась следом! Полина не сводила с него глаз, при случае всегда норовила дотронуться до него, прижаться, поцеловать. Княгиня вела себя так, что можно было подумать, будто она в него влюбилась – а не исполняла всего лишь условия брачного договора.
Вырвавшись на четвертый день в логово болотного колдуна, Зверев взмолился, не успев поздороваться:
– Лютобор, ты обещал отправить меня домой! Когда, когда ты это сделаешь?
– Тебе следовало вернуться на десять дней раньше, чадо, – улыбнулся старик, перебирая собранные в большущую заплечную корзину травы. От каких-то в дело шли только бутоны, от каких-то – листья или корешки. Одни следовало сушить, другие настаивать. Тонкие пальцы волхва быстро раскидывали добычу в разные кучки. – Я вижу, тебя радует семейная жизнь.
– Ты издеваешься, волхв? Она не отпускает меня ни на минуту. Куда ни сунься – везде Полина. Я в кузне – она со мной, я на озеро – и она тоже. Это просто черт знает что!
– Коли хочешь, сделаем ей отсушку, отворот. Сам сделай, я тебя учил.
– Отсушку? – почесал в затылке Андрей. – Да я уж думал. Но ты знаешь, Лютобор… Выполнять брачный договор с девушкой, которая к тебе ласкается, все же лучше, чем с той, которая тебя ненавидит. Это уже и вовсе ад начнется.
– Верно мыслишь, верно.
– Подскажи лучше, как определить: может, она уже на сносях? Вдруг я договор уже выполнил, ребенок скоро родится, с усадьбой все устаканится, и тогда вообще все пройдет чисто: я исчезну в полном соответствии с родовым проклятием.
– Это хорошо, что ты вспомнил о своем долге, чадо, – похвалил его волхв. – А узнать, носит ли девица плод, несложно. Помнишь, как ты через стены и расстояния проходишь? Так вот, в таком виде бесплотном попробуй в полной темноте на людей посмотреть. Через некое время вокруг них свет замечать начнешь. Разный. У кого красный, у кого зеленый, у кого синий. Так вот, коли в положении женщина – внизу живота у нее белое пятно завсегда имеется. Чем плод старше, тем оно больше. Токмо перед самыми родами цвет появляется.
– Надо попробовать.
– Пробуй, – согласился волхв. – Но токмо как домой вернешься. А пока здесь ты, мне садись помогать. А я тебе травы покажу.
– Сколько еще до полнолуния, – поинтересовался Андрей, придвигая к корзине скамью.
– Ден двадцать у тебя еще есть. Точнее не считал.
– Долго. Но уж за это время я ребенка точно сделаю, Лисьины и Друцкие могут не беспокоиться.
Молодой человек хотел навестить чародея и на следующий день, но за ужином Василий Ярославович предупредил, что у них предстоят более важные дела.
– Поутру собирайтесь, дети, – кивнул боярин Андрею и Полине. – Я намедни князю Юрию Семеновичу отписал, что со службы мы с сыном раньше, нежели думали, вернулись. Так он ныне готов отправиться – во владение тебя, сын, ввести. Увидишь, наконец, какое оно, ваше княжество.
Они выехали сразу после завтрака. Вместе с молодыми супругами и Василием Ярославовичем отправились Пахом, Звияга, который стал считаться слугой Андрея, двое молодых холопов боярина да две девки, холопки Полины. Несколько вьюков с вещами в дорогу помещались на спинах четырех заводных коней. Верхом знакомый пусть до усадьбы князей Друцких занял всего два часа, да и задержались здесь совсем ненадолго. Гостям предложили выпить с дороги по корцу горячего сбитня, пока Юрий Семенович застегивал епанчу и опоясывался саблей, после чего все снова поднялись в седло.
– Я тебе новый дворец покажу, Василий Ярославович, – пообещал князь, выезжая из ворот. – Повелел в Верятах построить, на берегу озера тамошнего. Красота там невиданная! И ведь все едино наведываться часто приходится, по многу ден проводить. Так отчего по избам ютиться? Надо нормальную усадьбу строить, дабы жить можно было. Ну хоть летом. Здесь недалеко, верст пятнадцать. За два часа домчимся. А молодым покои приготовить я еще вчера посыльного к Копылоку отправил. Он у меня там за приказчика. Толковый смерд. И вроде как честный.
Погода стояла сухая, солнечная, и потому скачка на рысях особо никого не затруднила. Тем более что мчались они не по пыльному проселку, а по недавно скошенному лугу, что все время тянулся рядом с дорогой, ненадолго разрываясь влажными осинниками в низинах и сосновыми борами на возвышенностях. В Веряты они прибыли даже быстрее, нежели за полтора часа – правда, скакуны оказались все в пене и им требовался отдых.
Новый трехъярусный дворец князей Друцких стоял на пологом холме, поднятый над землей на подклети из крупных валунов. Большая часть окон уже блестела слюдой, но некоторые еще белели вычищенными бычьими пузырями. В длину в нем было метров сто пятьдесят, в ширину – около сорока. Второй ярус – вдвое меньше, третий – размером с дом Лисьиных. Наличников и стоков для воды строители повесить еще не успели, да и крыльца видно не было. Как никто еще и не начинал рыть защитную стену для обороны этого дворца при подходе неприятеля. Или Юрий Семенович собирался его просто бросать, как смерд – избу?
Зато вид с холма открывался великолепный! Впереди расстилалось озеро километра на четыре в ширину, а в длину – неведомо, поскольку водная гладь уходила чуть не до самого горизонта. Берега поросли плакучими ивами и серебрились дрожащей листвой, солнечные блики плясали на мелких волнах, отбрасывая разноцветные зайчики. Внизу тянулся длинный деревянный причал, возле которого покачивались два длинных, метров по тридцать, узких струга, ушкуй и с пяток пузатых рыболовных шлюпок. На ушкуе, в свободном пространстве между носовой и кормовой надстройками, перед мачтой, была натянута кошма, образуя некое подобие палатки.
– Припасы в переднее хранилище сгружайте, – указал холопам князь. – А буде что молодым нужно – в шатер несите. Давайте, шевелитесь, не то сегодня с озера уплыть не успеем.
– Какое красивое судно, дядя, – спешилась Полина. – Это твое?
– А чьи еще корабли тут могут быть, девочка, – с неожиданной любовью улыбнулся князь. – Я в задней постройке обитать стану, а вы в шатре. Там вам никто мешать не станет.
– Можно посмотреть?
– Конечно. Располагайтесь.
– Идем! – Жена схватила Андрея за руку и потащила за собой.
Размерами ушкуй был где-то с «Икарус». Такой же длины, высоты – разве что метра четыре шириной. Шатер располагался ниже бортов и передней палубы, закрытый со всех сторон от ветра, между ним слева оставался метровый проход для команды. Сооруженный из кошмы, внутри он был весь застелен пушистыми персидскими коврами, половину места занимала толстая, с полметра, перина.
– Как тут здорово, правда?! – Княгиня плашмя упала на перину, распласталась. – Хорошо.
Даром что княгиней называлась – как была пятнадцатилетней девчонкой, так и осталась.
Полина вдруг схватила его за руку, повалила рядом с собой, крепко поцеловала в губы:
– Давай вообще отсюда выходить не станем, хорошо?
– Только начнем не сейчас, – покачал головой Зверев. – Мы еще не отчалили. Надо хоть с отцом попрощаться.
Они выбрались обратно на причал. Холопы к тому времени лошадей уже разгрузили, Пахом и Звияга пристраивали свои скрутки на дне ушкуя.
– Ну до встречи, Василий Ярославович, – обнялся с боярином князь.
– До встречи, Юрий Семенович.
Андрей тоже обнял отца.
– Возвращайся скорее, сынок. Ничего не затевайте пока, – посоветовал боярин Лисьин и широко перекрестил Зверева. – Поезжайте, с Богом.
Юрий Семенович Друцкий перешагнул на кормовую надстройку, оперся на перила рядом с рулевым:
– Отчаливай.
– Убрать веревки! – приказал тот. – Весла на воду!
Судно медленно откатилось от причала, повернулось носом на запад.
– Поднять парус!
Команда из пяти человек, убрав весла, взялась за веревку – большой брус, лежавший от носа до кормы, пополз к макушке мачты, да там и застрял наискось, одним концом почти касаясь носа, а другим задираясь высоко вверх. Парус наполнился ветром, за бортом зажурчала вода. Андрей поднялся на переднюю надстройку, встал там, опершись на перила. Навстречу стремительно накатывались гребешки мелких волн, величаво смещались к корме далекие берега.
Подошла Полина, взяла его под локоть, положила голову на плечо. С надеждой спросила:
– Красиво?
– Очень, – признался Андрей. – Свадебное путешествие.
За час ушкуй прошел все озеро и скользнул в узкую, всего метров десять шириной, речушку. Парус убрали, два моряка сели на весла, не столько разгоняя судно, сколько сохраняя его управляемость. Кормчий, прикусив губу, старательно ловил самую стремнину, скрупулезно следуя всем изгибам русла. Пассажиры затаили дыхание, боясь его отвлечь. Время тянулось медленно, как резиновое, но часа через два берега разошлись, ушкуй выскочил на гладь другого озера, по сравнению с предыдущим просто карлика – километра два в длину, а в ширину и вовсе метров двести. Его прошли под парусом – и опять оказались под кронами подступающих к самой реке деревьев.
Время от времени на берегу встречались направленные в сторону воды пеньки. Похоже, реку регулярно чистили от падающих в воду деревьев – но других признаков человеческой деятельности видно не было. Водный путь вел их через самую глухую, непролазную, необитаемую чащобу. Наконец они вышли в очередное озеро, и кормчий приказал отдать якорь. Уже смеркалось, а идти такими путями в темноте мог только безнадежный безумец.
– Прасковья пироги, вижу, к нам понесла, – дернула Зверева за руку жена. – Пойдем. Да и ложиться пора.
Узкими протоками, перемежающимися с озерами, ушкуй неторопливо пробирался три дня. Первый из них Андрей провел на носу, но потом зрелище приелось – а княгиня умела быть такой ласковой и настойчивой, что выходить из теплого шатра на ветер, под брызги не хотелось. Где-то к четвертому дню озера закончились, зато берега реки разошлись друг от друга метров на сто, и здесь можно было смело плыть под парусом, не боясь зацепить мачтой деревья или запоздать с поворотом. На пятый день, ближе к полудню, ушкуй миновал Опочку – могучую деревянную твердыню, смотрящую на реку черными бойницами, а ближе к сумеркам – и Остров.
Переночевав на якоре, они за один день проскочили немалый отрезок пути до Пскова – приземистого, с монументальными каменными башнями и стенами – и уже в полной темноте вышли на простор Псковского озера. Дальше под парусом за день дошли до Чудского озера, преодолели его за два дня, и еще за один – промчались по стремительной Нарве до Финского залива.
Финский залив – это и ворота из Балтики на Русь, и самый суровый таможенник. Далеких гостей не пускает, своих, местных, привечает. Глубины в два-три метра делают его совершенно непроходимым для всех крупных морских кораблей. У ушкуя осадка была, на глазок, около метра, но кормчий все равно побаивался налететь на мель и пробирался вперед с черепашьей скоростью. До Невы они плыли целых три дня, потом еще столько же пробивались против течения полноводной реки. Одно утешение – на ночлег судно приставало к берегу, холопы разжигали костры, и вместо копченого мяса и сухарей в эти дни люди отъедались горячей и наваристой рыбной ухой.
Одолев Неву, ушкуй повернул налево, еще два дня двигался вдоль берега на север, отмахав не меньше ста километров, нашел еще одну полноводную реку, о названии которой Андрей мог только догадываться, и снова начал медленно, но упрямо прорываться против потока. Битва с течением длилась половину дня – наконец сжимавший реку лес остался позади, а по берегам открылись зеленые луга и поля.
Возле небольшого затончика ушкуй внезапно свернул влево, разогнал носом ряску и замер, приткнувшись боком к бревенчатому настилу.
– Дальше пороги, – громко сообщил князь Друцкий. – За ними озеро. Но туда не пробиться. А волок делать смысла нет, за озером водопад. Выходов из него нет никуда. А там, на холме, деревня Запорожская. В ней староста живет, что за княжество отвечает. К нему и пойдем.
– Название какое – Запорожская. Там, что, казаки живут?
– Почему казаки? – удивился Юрий Семенович. – За порогами то селение. Оттого и запорожское. Стало быть, княже, земли твои с севера река вот эта и озеро ограничивают. На закат они аккурат до реки Волчьей тянутся, что в следующее озеро впадает. К югу – по ней до озера, из которого она истекает, и от того озера на восток прямо, до самой Ладоги. Там леса сплошные, непролазные. Посему чуров нет, не ставили.
Холопы выбросили вниз, на бревна, сходни. Заскучавшие по твердой земле люди вышли на сушу. Князь Друцкий закинул за плечи епанчу, решительно двинулся вверх по по пологому берегу, к холму. Андрей, Полина и холопы поспешили следом. Им навстречу неожиданно зазвучал набат.
К тому времени, как они добрались до небольшой, в десяток дворов, деревеньки, возле церкви уже собрались все местные смерды – человек семьдесят. Они успели приготовить чистый ручник, доставили каравай с хлебом и солью. Его и поднесла Юрию Семеновичу румяная голубоглазая девка с длинной русой косой, выглядывающей из-под платка. Князь девушку расцеловал в обе щеки, хлеб принял, отдал Пахому, после чего подманил низкого мужичка с пышными усами, в коричневой рубахе и полосатых штанах, заправленных в сапоги.
– Это и есть староста здешний, Фрол, Никитин сын. Ну, как дела в княжестве, Фрол?
– Ныне благодатно, батюшка, – быстро поклонился староста. – Заморозков не случалося, засухи тоже нет. С хлебом ныне будем, с хлебом. Я для вас крайнюю избу вычистить велел, батюшка. Там отдохнуть можете.
– Подожди… – Князь развернул плечи и громко объявил: – Слушайте, селяне! Госпожа ваша, княгиня Полина, замуж вышла за боярина Андрея, ныне князя Сакульского. Отныне он ваш господин, и токмо его вам слушаться надлежит, ему подчиняться беспрекословно. Все вам понятно?
– Свят, свят, свят, – закрестился кто-то в толпе.
– Я для вас крайнюю избу вычистить велел, батюшка, – поклонился уже Звереву староста. – Там отдохнуть можете.
– Располагайтесь, дети, – предложил Юрий Семенович. – А я ныне на ушкуе поживу.
– Ну хорошо, – кивнул старосте Андрей. – Показывай.
Для княжеской четы смерды отвели пятистенок – небогатый, но чистенький. Печь, несколько лавок, стол, топчан с периной.
– Как вечерять время придет, стол накроем, княже, – пообещал староста. – Ныне не готовы еще. Не ведали, что появитесь.
– Ничего, мы пока не голодны, – прошелся по дому Зверев. – Скажи, а у вас тут дороги есть или только по воде сюда добраться можно?
– Как же нет, господин, – замотал головой староста, – имеется у нас дорога. Все четыре наши деревни соединяет. Вдоль озера идет.
– Что?! – круто развернулся Андрей.
– Вдоль озера, сказываю, идет, – забеспокоился староста. – Будьте покойны, справные дороги, доглядываю.
– Коня мне оседлай! Есть лошади в деревне?
– А как же! Сей миг сделаю… – Фрол выскочил.
– Ты куда, Андрей? – удивилась Полина. – Приехали ведь только.
– Ничего, я быстро… – Он наклонился к жене, поцеловал ее в носик, затем вышел вслед за старостой.
На дворе староста подвел ему белого, с двумя пятнами на боках, коня. Андрей запрыгнул в седло, тут же дал шпоры, помчался по идущей к озеру и вдоль него дороге. Через полчаса скачки он миновал первую деревню, еще через час – вторую. Выскакал на взгорок, увидел впереди третью, натянул поводья и раздраженно сплюнул.
Все-таки князь Друцкий его обманул. Обманул, старая лиса! Четыре деревни – в трех всего по три-четыре избы. Что проку от княжества размером в половину европейской страны, коли в нем населения от силы сотни две наберется? То-то Друцкие так торопились этот хомут перевесить на шею кому-нибудь другому. Ну как можно выставить пятьдесят полностью снаряженных ратников от двух сотен смердов? Да доспехи только для двоих холопов больше всего этого княжества стоят!
Похоже, со своим звучным княжеским титулом он очень, очень крупно влип. В общем, попал.

Золото мертвых

Лисий след

В пещере волхва, несмотря на полыхающий в очаге огонь, пряно пахло осенней листвой, сеном, настоявшимся хлебным квасом. Отблески пламени плясали на стенах, заглушая слабый свет священного камня, зловеще вспыхивали в глазах Лютобора, неторопливо помешивающего какое-то варево в трехведерном медном котле, заставляли тени от стола, от чуров перед лестницей, от скамеек причудливо изгибаться и ползать по полу, подобно толстым черным змеям.
– Ты представляешь – пять деревень! Всего пять деревень по три двора в каждой! – Андрей Зверев, что раздраженно бегал взад и вперед, не удержался, взмахнул рукой, и вылетевший из рукава грузик кистеня с вязким щелчком врезался в твердую, как камень, глиняную стену, выбив в ней дыру размером с кулак. – Пять! Пять! Пять! – Паренек еще несколько раз ударил беззащитную глину железным шариком. – Двадцать дворов на круг, вместе с усадьбой! И с этого я должен выставлять пятьдесят воинов?! Как? С чего? Пашни, куда взгляд ни брось, бурьяном заросли, в семьях, почитай, одни бабы остались, кузнеца и вовсе нет. И это, называется, мое княжество? С этого я жить должен, честь блюсти и холопов для кованой рати набирать? Проклятье!
– Коли полку новую мастерить задумал, чадо, – невозмутимо ответил старый колдун, – то нижний край подровняй, ибо неудобно пользоваться будет. Да и неопрятно как-то.
– Полку? – Андрей еще раз со всей ярости ударил кистенем в рыхлое, словно тут кто-то долго грыз глину, пятно на стене, перевел дух, вскинул руку, роняя свое тайное оружие обратно в рукав, выдернул из ножен косарь и принялся ровнять края выемки. Полочка получалась не очень большая, но крынку поставить можно.
– Есть у меня для тебя одна добрая весть, отрок, – покосившись в его сторону, сообщил старик. – Знамо, коли во всех семьях мужиков в земле тамошней не хватает, то, стало быть, и проклятие лежит не на роду княжеском, в коем ты ныне состоишь, а на самом имении. А поскольку хозяева во владениях своих часто бывают, то и на них оно печать кладет. Вот и видится люду русскому, что проклят род Сакульских, который от Гостомысла лишь по женской линии тянется. Оттого и слухи нехорошие бродят. Проклятия же, что не родовые, а подкладные, завсегда слабее держатся. Ты с ним управишься, чадо. Даром, что ли, ужо третий, почитай, годок мудрости моей учишься? Одолеешь порчу, и иные беды тоже отведешь. Токмо братством с дубами себя зараз защитить не забудь. Оно спокойнее получится.
– Не хочу, – уже почти спокойным голосом ответил Андрей, вспарывая клинком ножа маслянистую, чуть влажную глину. – Ты просто не знаешь, как меня упрашивали, как уламывали: с родом Друцких породниться, княжеское звание получить, почет и уважение, богатство, наследство… Ну и что? Пожертвовал я собой, согласился жениться неведомо на ком, лишь бы роду нашему боярскому в будущем связи добрые обеспечить. Не по любви, по расчету женился! А развода тут, между прочим, не существует! Навсегда женился! И что? Что я получил? Пустой фантик с надписью «Князь Сакульский»? Кусок земли размером с половину Дании и населением в половину Жмеринки? Блин горелый, и со всего этого по разрядным листам я еще и полста воинов на смотрины выводить обязан! Представляю, как ржал князь Друцкий, скидывая на меня этот хомут! Теперь это больше не его головная боль. И это, значит, то, ради чего я пошел под венец и поклялся в вечной верности?
– Невеста хоть красивая оказалась? – полюбопытствовал Лютобор.
– Ага. Как пирог с капустой. Такая же румяная и такая же пухлая.
– Значит, красивая, – кивнул чародей, видимо, неравнодушный к выпечке. – Это ладно. А то ведь могли старую, кривую и хромоногую подсунуть.
– Умеешь ты утешить, волхв, сразу на душе светло становится, – то ли с сарказмом, то ли всерьез ответил Андрей. – Одно могу сказать, беременна она. Так что я свой долг перед родами Лисьиных и Сакульских выполнил, не оскудеет их потомками земля русская. А меня давай, обратно возвертай. Домой хочу. Пусть Друцкие хитрозадые сами это богатство окучивают.
– Эк ты заторопился-то, отрок… – Колдун извлек из варева ложку, тщательно обнюхал, зацепил толику на ноготь. – Никак, обиделся? Дык, в мире этом каждый интереса своего не забывает. Ты князем стать согласился? Ты им и стал. А что за звание морокой немалой заплатить придется – дык меда без пчелиных укусов не случается, про то тебе любой медведь поведает. Управишься, чадо, управишься. Поднатужишься, да и придумаешь чего ладного да хитрого. Глядишь, и учение мое найдешь куда приложить. А то забудешь ведь все наказы, коли для дела пользы не принесут.
– Ты что-то путаешь, волхв, – покачал головой Андрей. – Лично я ни в какие князья не напрашивался. Как и в бояре тоже. Это ты меня сюда выдернул, чтобы роду Лисьиных угаснуть не дать. И на Полине Сакульской женился я не ради титула, а ради сохранения именья лисьинского, дабы от тяжбы судебной здешних отца с матерью оградить. Ныне жена моя уж в положении, ребенок родившийся имение Лисьиных и от Друцких, и от Лисьиных в подарок получит. Тяжбе, стало быть, конец, род боярский не прервется, да еще и с князьями в родичах окажется. В общем, можешь считать: колдовство, что боярыня Ольга Юрьевна тебе заказывала, удалось. Все то, чего она желала, исполнилось. Теперь я хочу домой.
– Нешто плохо тебе, отрок, в князьях-то гоголем ходить? – не поверил старик. – В своих трущобах такого ты ни в жизнь не получишь.
– А ты знаешь, что такое телевизор, Лютобор? Компьютер, мотоцикл, самолет?..
– И славы ратной, нынешней, тебе там никогда не добиться. Знамо мне, половину Руси слава о подвиге твоем обошла.
– …скоростная машина, асфальт. От Москвы до Новгорода – полдня пути. Рыбалка, шашлыки, вальс и диско. Девушки, которые просто ходят по улицам. Безопасность. В этом мире хоть кто-нибудь ложится спать, не приготовив на всякий случай у постели меч и лук?
– Курочка в курятнике за себя не боится – пока хозяину супчика не захочется. А свободы без меча и страха не бывает.
– Свобода превыше всего, Лютобор? Да ты, никак, либерал?
– Ты меня словами гнусными не погань, – нахмурился волхв. – Хоть и люб ты мне стал за весны минувшие, а я и огневаться могу!
– Так и ты меня обманывать не пытайся, мудрый Лютобор. Чай, не мальчик.
– В чем же обман ты за мною заметил?
– В свободе, что ты мне подсунуть пытаешься. Свободному человеку ничего не страшно. Коли и от добра, и от родичей он свободен, то ни бед, ни хлопот у него нет. Пришли вороги злые – чего бояться? Плюнул, да на другое место перебежал. Пожар прошел – так ему все едино терять нечего. Неурожай случился – так ему поле жать ни к чему. Вот и бродит свободный человек из края в край, ничего не опасаясь. Сегодня под одним кустом переночевал, завтра под другим. Украсть у него нечего, грабить его последний тать побрезгует, пожрать по лесам и помойкам как-нибудь наберет. Чего бояться? А вот стоит тебе хоть кошкой обзавестись, ты уже опасаться начинаешь. А ну, потеряется, отравится, собаке на зуб попадет. Дом и дети появятся – страхов втройне. Семью и добро надобно ведь от поганых оградить, коих немало вокруг крысятничает. Страшно, что хлеба не соберешь, дабы малых от голода уберечь, страшно, что беда нежданная припасы твои уничтожит. И чем больше на тебе душ, тем больше и страхов. Любая скотина последняя – и та заботы просит. А если тебе еще и люди служат? А если ты понять способен, что такое Родина, и готов живот свой за нее положить? Нет, Лютобор, не бывает страха в свободном человеке. Страх в том живет, кто тысячами нитей к миру привязан. Там могила отцовская, здесь телок, коего сам выкормил, в стороне дом, в котором любимая твоя обитает, за ним поле колосится, что сам сажал. Тут ниточка, там веревочка, здесь лёсочка – и вот сидишь ты уже, словно цепью прикован. И цепь свою мечом и кровью до капли последней защищать готов. Свободному человеку этого не понять, ему все переломать – раз плюнуть. Свободный человек – тварь подлая и поганая, место ему в хлеву, с хомутом на шее и намордником покрепче, чтобы не кусался. Не дай Бог, беда у тебя случится – все эти твари первыми крысятничать лезут, куски рвать да кровь пускать. А как у них беда, так к совести твоей взывают, покормить да обогреть требуют.
– У-у-у, думы какие в душе-то твоей бродят, чадо, – изумился старик. – Не к добру это, не к добру. С чего печален так, дитятко?
– А то сам не понимаешь? – хмыкнул Зверев, отер нож о брошенную у стены, невыделанную шкуру и спрятал в ножны. – Ниточками я здесь прирастаю, волхв. Еще немного, они и в цепь превратиться могут. А я не хочу оставаться здесь, Лютобор. Я хочу домой.
– Полнолуние через восемь ден, чадо, – прищурился на свой ноготь чародей. – Тогда удачу и попытаем. Али не веришь, что всеми силами я клятву свою исполнить норовлю?
– Верю, мудрый волхв, верю, – вздохнул Андрей. – Но сам видишь – дни идут, а я еще здесь. Я сделал все, чего вам хотелось, и даже больше. Теперь возвращай меня обратно. Возвращай!
– Могу повторить лишь то, о чем сказывал не раз, – пожал плечами Лютобор. – Но ведь ты не желаешь верить. Глянь лучше сюда. Это мертвая вода, веришь?
– Та, что способна сращивать любые раны? – подошел ближе Зверев и через плечо колдуна стал разглядывать застывшую на ногте волхва желтую, полупрозрачную каплю, похожую на сверкающий на солнце янтарь.
– Кабы так… – вздохнул старик. – Надеялся я на то, да не вышло. Живые раны не заращивает, токмо мертвые.
– Это как? – не понял Андрей.
– Кости сращивать может. Мясо же и кожу – нет.
– Какой же тогда в ней смысл?
– Сам знаешь, чадо. Рана от меча иной раз глубока, кость наружу торчит. Вот тут ее можно и срастить, выправить.
– Извини, учитель, – скривился князь Сакульский, успевший за последние два года пройти добрый десяток сражений, – но коли у раненого кости торчат, он скорее и не жилец вовсе. Кровью истечет, хоть ты клей его, хоть не клей.
– А жаль… – продолжал разглядывать капельку древний кудесник. – Тяжко готовить снадобье сие. Коли переваришь – твердеет; недоваришь – киснет, ровно мясная похлебка. Вот, смотри, чадо. Как капля, ногтем с ложки собранная, растекаться перестает, то, стало быть, и зелье готово.
– А смысл в нем каков, Лютобор? Чего ради такие старания?
– Рази я не сказывал? Коли боли у смертных сильные в костях, коли ногти и зубы гнить начинают, коли суставы пухнут, то мазать отваром сим их надобно. Костные болячки все, почитай, исцеляет. Ну, и коли ратная рана глубока, то и там кость склеить можно. Токмо… Тут прав ты, дитя, пользы там будет мало. Да, и еще. Собрал я для тебя котомку малую. Положил кое-что, чего тебе самому трудно по первости будет добыть, но нужда в чем непременно возникнет. Сало с трех мертвецов в свечах, порошок ноготка и корня Иванова, коготь желтого медведя от коровьей немощи, жир барсучий да воск – свечи колдовские отливать. Прочее ты и сам собрать сможешь, коли судьба придавит.
– Все вы к одному гнете, – поморщился Зверев, однако березовый туесок взял. – Домой ты меня отправь лучше, домой.
– Приходи на восьмой день к полуночи на алатырь-камень Сешковской горы, – снял котел с огня колдун. – Место тебе ныне знакомое, провожатые ни к чему. Бурдючки кожаные подай, что на столе приготовлены. Разлить зелье поможешь. Приходи, за успех ручаться не стану, но что смогу – сотворю, как и обещал.
Это было правдой. Выдернувший его из двадцать первого века чародей пытался возвратить Андрея в родные места уже не раз. Для усиления колдовства своего волхв проводил обряды в полнолуние на алтарном камне древнего, даже доисторического святилища неведомых богов, что было разрушено Андреем Первозванным на Сешковской горе. В этом проклятом месте нечисть всякая и по сей день страха никакого не знает. Местные жители обходят его стороной, а монахи Филаретова храма, наоборот, то и дело отправляются на гору с темными силами бороться, землю святить. За что один за другим жизнью или рассудком и платятся. Но пока еще старания Лютобора успехом не увенчались. То ли хитрит старый волхв, то ли и вправду не получается у него ничего с заклинаниями.
– Ладно, – вздохнул Зверев, – восемь дней, так восемь дней. Ты мне вот что скажи, мудрый волхв. Коли жира человеческого я взять у знакомого не успел, могу я судьбу его как-то узнать? Понимаешь, знакомая одна у меня куда-то пропала…
– Коли беды за ней не чуешь, лучше не пытаться… – Забавно высунув язык, чародей начал разливать свое варево из широкого котла в узкие горлышки кожаных фляг и, как ни странно, не проливал при этом ни капли.
– Отчего?
– Коли вещицы человека пропащего у тебя нет – ношеной, знамо, дабы хоть немного жира для свечи выварить… В общем, коли через зеркало Велесово глянуть не можешь, анчуток вездесущих звать надобно, с ними уговариваться, жертву приносить. Они, пожалуй, любого найдут. Да токмо натура у них шаловливая. Так просто от найденного не отстанут, обязательно повеселятся. Либо работу попортят, либо вещи утащат али перепутают, а иные и вовсе людьми перекидываются да знакомиться идут. Замучишься опосля от помощников таких избавляться. Однако же, чадо, о ком душа твоя горюет при молодой-то жене?
– Да так… – отмахнулся Андрей.
С самого дня своей свадьбы не видел он нигде в усадьбе Вари, дочери пасечника. Соскучиться успел по глазам ее, по улыбке. Однако вряд ли с ней случилась какая-нибудь беда. Скорее, боярин Лисьин, зная об увлечении сына, перед свадьбой услал ее куда-нибудь с глаз долой, дабы во время торжества конфуза неприятного не случилось.
– Еще одна ниточка? – понимающе спросил колдун.
– Она самая, – признал молодой человек. – Ладно, не стану пока ничего делать. Авось, через восемь дней все закончится.

* * *

По ощущениям Зверева, на Русь пришел март. Пускай все еще стояли морозы, но солнце грело весьма ощутимо, пробивая в сугробах глубокие сверкающие проталины, да и холмы, не поросшие кустарником или лесом, уже подставляли свету бока, покрытые жухлой прошлогодней травой. Дворня отдыхала, веселилась, играла в задергу, межу и лапту, уделяя работе времени вдвое меньше обычного. Для смердов усадьбы наступила самая благодатная пора: к посевной они за зиму подготовились лучше некуда, но начало работ оттягивал снег, все еще укрывающий землю. Тот же снег успел местами подтаять, провалиться в накатанных местах – зимники лесные стали непроезжими, ни дров, ни леса строительного не заготовишь. Вот и веселились селяне. Когда еще дурака повалять, кроме как не сейчас? Боярыня с девками к Масленице близкой готовилась, парни за ними подсматривали да подшутить норовили. Тех, что попадались, девки в горницу затаскивали и в хмельную прялку играть заставляли: напаивали медом вареным или пивом до полного свинячьего визга, после чего предлагали любую из них для утех любовных выбрать да удаль мужскую показать. Насколько понял Андрей, воспользоваться предложением не удавалось никому: вырвавшись от девок со спущенными штанами, бедолаги под общий хохот в первую очередь устремлялись искать отхожее место. Причем даже это удавалось не всем: ноги опоенных парней заплетались, глазомер не позволял попасть головой в распахнутую дверь или определить первые ступеньки на краю крыльца. Бродили слухи, что кому-то когда-то подфартило то ли баб обмануть и выпить меньше, чем вливали, то ли и впрямь мужской силой слабость телесную одолеть – посему некая притягательность в баловстве языческом была. Но с таким же успехом можно надеяться на крупный выигрыш в уличной лотерее.
Разумеется, Ольга Юрьевна и боярин Василий Ярославович в игрищах этих не участвовали, а хозяйка вроде даже осуждала охальное баловство и угрожала привести монахов из церкви – но дальше угроз дело не шло, и развлечения продолжались каждый вечер.
Зверев, как сын боярина, а ныне еще и князь Сакульский, тоже со смердами не смешивался. Для него утро начиналось с двухчасовой разминки на берегу Крестового озера: он дрался с Пахомом на саблях и ножах, бил кистенем шишки на снеговиках, благо снег еще лепился, тренировался работать рогатиной, стрелять из лука. После завтрака Андрей либо отговаривался охотой и уезжал на Козютин мох к колдуну за древними знаниями, либо оставался и уже сам учил холопов работать бердышом. Это оружие, неведомое ранее на Руси, пришлось по вкусу всем ратным людям, и ныне в отряде боярина Лисьина огромные стальные полумесяцы имелись у каждого воина, да еще с десяток про запас в оружейном амбаре хранилось.
День да ночь – сутки прочь. Три раза Зверев к волхву прокатился, три дня с холопами железом поиграл, два раза на настоящую охоту съездил – зайцев в поле погонять да кабанов у дубравы покараулить. Заметить не успел, как восьмой вечер настал.
Весенний день долог, а потому Андрей решил не привлекать внимания, выбираясь из запертой усадьбы поздними сумерками, и ушел задолго до ужина, прихватив лук и колчан с истрепанными учебными стрелами. Сперва на берегу озера по пню с трехсот метров поупражнялся, потом удалился в поле, где под снегом спал летник на Великие Луки. Здесь, дожидаясь заката, он пару раз опустошил колчан по низкому разлапистому дубу, выросшему в стороне от общей дубравы. Ветра не было, а потому Зверев попытался попасть в цель сперва с четырехсот метров, затем отступил еще дальше. Получалось не самым лучшим образом: от силы одна стрела из трех в стволе застревала. Будь это АКМ – разряда по стрельбе ему бы ни за что не видать. Хорошо хоть, главный экзаменатор здесь – он сам, князь Сакульский. А что до битвы, которая любому учению главный судья, – так там за полкилометра белке в глаз стрелять ни к чему. Там по густой, многосотенной армии бить приходится. По такой цели и захочешь – не промахнешься. Медведя дрессированного в строй ставить можно.
Собрав стрелы в третий раз и недосчитавшись трех «перышек», улетевших слишком далеко либо засевших глубоко в снег, Зверев прищурился на закатное солнце, прикрыл крышками колчаны с луком и стрелами, закинул их за спину и через край леса двинулся к проклятой Сешковской горе. Пути тут всего ничего – версты полторы. Да только снега под дубовыми кронами – чуть не по пояс. Для каждого шага наст утаптывать надобно и лезть через него, как через забор. Потому-то и вышел Андрей к подножию горы уже в глубокой темноте. Даже опасаться начал – не опоздал ли? Но нет, примерно посередине склона, возле выделяющегося на фоне неба валуна с плоской вершиной, весело приплясывал алый огонек, маячила неестественно высокая фигура волхва. Прямо призрак, а не человек. Но морока Зверев не боялся. Нечисть что медведь бурый – зимой больше спит, чем на свет белый вылазит. Так что колдун это был, кудесник древний собственной персоной.
– Не передумал, чадо?
Похоже, Лютобор заметил ученика даже во мраке, хотя сам стоял возле костра, на свету.
– Не для того сюда выбирался, чтобы передумать. – Поднимаясь по холму, Зверев перебросил колчаны в левую руку, правой расстегнул и снял пояс с саблей.
– Коли так – забирайся. Час близится, пора заклинания творить.
– Опять догола? – на всякий случай уточнил Андрей.
– Да, чадо, – кивнул кудесник. – Душу забирал – ее и возвертать стану. Иначе, мыслю, не получится.
– Можно я хоть ферязь на валун брошу? Холодный камень-то!
– Бросай, – пожал плечами Лютобор. – Токмо не надейся, что с тобой она вместе умчится. Лишь душу твою освобождать из мира сего стану, лишь ее.
– Хоть чучелом, хоть тушкой… – усмехнулся Андрей, вспомнив бородатый анекдот. Он расстегнул крючки подбитой пушистым колонком ферязи, расстелил ее на алтаре, быстро скинул остальную одежку, закатился на камень и кивнул: – Я готов, мудрый Лютобор. Поехали.
Прежнего трепета, какого бы то ни было страха перед магией и тем, что ждет его по ту сторону пути, Андрей уже не испытывал. Седьмой раз вроде отправлялся. Привык к тому, что там, впереди, встретит он некую реальность, а не безмолвие смерти. Привык, увы, и к тому, что после обряда, как бы ни сложилась иная реальность, все равно он снова окажется здесь, на этом самом камне.
Колдун привычно забормотал молитвы, Зверев привычно стал проваливаться в горячую искрящуюся невесомость и…
– Не-е-ет! Нет! Сыно-ок!!!
– Проклятье… – Первое, что почувствовал Андрей, это сильнейшая боль в боку и спине, отчего с губ сорвался невольный стон. На языке ощущалась слабая солоноватость. Кровь? Или он плакал?
Зверев перекатился на бок, приподнялся на четвереньки, открыл глаза. Прямо перед ним был ковер. Дешевенький, войлочный. Неужели он опять попал в плен к татарам?
– Ты глянь, жив выродок!
Неодолимая сила рванула его за шиворот, приподняла, метнула в сторону. Он опять ударился спиной и завопил от самого настоящего, животного ужаса: на Зверева наступал монстр ростом, почти втрое превышающим человеческий, бородатый, в джинсовой куртке и штанах, в руках его поблескивал короткий узкий нож.
– Живой еще, гаденыш? – скривился монстр. – Ничего, мы это сейчас поправим. – Великан ткнул ножом ему в горло, другой рукой сжал пальцы на вороте, оглянулся через плечо: – Ну, скажешь, где деньги? Говори, не то враз кишки выблядку твоему выпущу!
– Нет, нет! Не трогайте его!
– Говори!
– Нет… Нету у меня денег, миленькие! – Женщина заплакала. – Нету… Отпустите его. Я принесу. Я найду, найду. Отпустите! Ребенка отпустите!
Андрей начал постепенно проникаться ситуацией. Никаких великанов здесь, естественно, не было. Просто он сам оказался старанием Лютобора в теле мальчонки лет семи от роду. Кроха глупая и беззащитная. В комнатке размером с его светелку в усадьбе двое широкоплечих вонючих жлобов, видимо, пытались ограбить женщину, одетую в одну лишь ночную сорочку, со связанными за спиной руками. Один держал заплаканную жертву за горло, прижимая к ее голове пистолет, второй избивал ее ребенка, добиваясь ответа о спрятанных ценностях. Ребенка – то есть его, Зверева. Причем малыша связывать никому и в голову не пришло – чего пацаненка бояться?
– Я скажу, – хлюпнув носом, сказал Андрей. – Я покажу, где.
– О как… – Хватка у Зверева на вороте ослабла, рука с ножом чуть отодвинулась. – Умный мальчик…
Договорить тать не успел. Андрей, чуть наклонив голову, со всей силы вцепился ему зубами в указательный и средний пальцы, сжимавшие рукоять ножичка, тут же схватился за лезвие с незаточенной стороны, выворачивая его в сторону большого пальца. От боли и неожиданности бандит ослабил хватку – Зверев завладел оружием, кинулся к женщине, жалобно крича:
– Мама, мамочка!
– Ах ты, выблядок! – несся следом крик боли и ненависти. – Ну, я тебе устрою! Ты у меня не просто сдохнешь, ты у меня сам о смерти просить станешь!
– Мама!
Андрей со всех сил старался выглядеть естественным: испуганным, ищущим спасения в маминых руках, – а потому бандит с пистолетом никакой тревоги не проявил. Поднял ногу, упершись подошвой Звереву в грудь, с силой пихнул:
– Пшел отсюда, щенок! Идрис, возьми его.
Мальчишка еле успел резануть грабителя по ноге с внутренней стороны и отлетел на спину.
– Вот проклятье! Кажется, он меня зацепил!
Грабитель еще не понимал, что он мертв. Бедренная артерия – одна из самых крупных в теле. Коли с одетым в броню рыцарем дерешься – цель номер один. Брони под латной юбкой нет, жила на самой поверхности, дольше двух минут человек с такой раной не живет – кровь течет быстро. На бедренную артерию Пахом всех холопов в первую очередь натаскивал.
– Вот гаденыш! Идрис, поймай его! Я хочу увидеть, как его кишки наматываются на твой нож!
– Не-ет!!! Не трогайте его!
– А ты заткнись, сука!
Бородатый Идрис шагнул к Андрею – но тот, пользуясь малым ростом, нырнул под стол и быстро пополз под высоким диваном у самой стены. Судя по мебели, Лютобор заслал его куда-то в пятидесятые годы двадцатого века. Может, в Советский Союз, может, в Европу или Америку. Бандит легко поднял диван, отшвырнул в сторону, ломая стулья, – но Андрей, пока руки того были заняты, проскочил к окну и побежал вдоль шкафа к женщине. Тать с пистолетом уже начал что-то понимать, тупо глядя в растекающуюся на полу лужу крови. Раны от острых клинков опасны еще тем, что боли от них зачастую и не чувствуешь, особенно в горячке боя. Думаешь – царапина, а на самом деле…
Бандит начал медленно сгибаться, взгляд его потух, тело обмякло – и он шумно грохнулся на пол; пистолет вылетел из руки, стукнулся рукоятью о паркет, подпрыгнул и закрутился на месте. Андрей сделал шаг к нему, поднял взгляд на Идриса. Тот мигом кинулся вперед, наклонился за оружием – и Зверев, облегченно вздохнув, сбоку ударил его ножом в горло, резанул вниз, вспарывая жилы, трахеи и артерии:
– Молодец. Иначе мне тебя было бы не достать, бугая такого.
Тать еще смог выпрямиться, слепо водя пистолетом – из широкой раны на горле лился густой поток черной жижи, словно зарезан был не человек, а горный тролль, – но через мгновение откинулся назад и распластал руки. Жить осталась только нога, что мелко постукивала каблуком по спинке сломанного стула. Андрей присел рядом, отер о джинсы мертвеца клинок, вынул у него из руки пистолет, поразительно похожий на «ТТ», но с какими-то импортными буквами на боковине ствольной коробки, поднялся, разрезал веревку на руках жалобно всхлипывающей женщины, погладил ее по голове:
– Ну все, не бойся. Все позади.
В этот момент распахнулась дверь, в проеме появился еще один бородач в джинсе, с двустволкой в руке:
– Что тут у вас за… – Он осекся: трупы на полу объяснили бандиту все до последней мелочи.
Зверев вскинул «ТТ», нажал на спусковой крючок…
Нажал…
Нажал…
– А-а-а! – Пружина пистолета оказалась слишком тугой для детских пальчиков, и Андрей, глядя, как поднимается в его сторону охотничье ружье, сунул оружие женщине: – Стреляй!!!
Грохот выстрела распустился в голове множеством алых искр, словно залп победного салюта, горло перехватило от неожиданного холода…
– Ты здесь, мудрый волхв? – поинтересовался Зверев, пялясь в непроглядную темноту.
– Опять вернулся, чадо?
– Опять, Лютобор, опять. – Андрей сел на камне, обхватив колени, передернул плечами. – Быстро на этот раз. Минуты три, наверное, всего там и побыл. Раньше на дни счет шел. Или хотя бы на часы. Недодумал ты что-то со своим колдовством, волхв. Каждый раз, когда ты отправляешь в будущее одну лишь душу, без тела, я оказываюсь в голове очередного бедолаги, оглушенного до полусмерти. Кто на мину наступит, кто от бандита оплеуху схлопочет. В общем, обязательно среди пекла какого-нибудь оказываюсь, а не дома. И долго после этого не живу. Хорошо хоть сюда возвращаюсь, а не на небеса возношусь. Раньше, уходя в будущее вместе с телом, мне удавалось зацепиться там крепче. И меня стремились убить не так активно. Пожалуй даже, меня ни разу не удавалось убить. Хотя я и проваливался обратно сюда. Давай не будем больше вырывать мою душу? Давай снова попытаемся перенести меня домой вместе с телом?
– Ох, и упрям же ты, чадо, – покачал головой старик. – Сказывал же я тебе, попасть можно лишь в то будущее, которое на самом деле существует. Страна сказочная, о коей ты мне молвил, сказка и есть. Нет ее. Вот потому будущее тебя назад и не берет. К себе ты возвертаться не желаешь, а другого мира у меня для тебя нет.
– Кто лучше знает о будущем – ты или я? – Зверев спрыгнул с алтаря и начал одеваться.
– Лучше всех о будущем ведает зеркало Велеса, отрок, – вздохнул Лютобор. – Твои же сказки, хоть и ласкают сердце мое, но к истине отношения никак не имеют.
Колдун наклонился к костру, дунул на него, словно на свечу, – и огонь сгинул. Не погас, а именно сгинул, и угольков не осталось.
– Будь по-твоему, чадо. Еще раз попробую душу твою во времена иные вернуть. Коли опять не выйдет, к прежним чарам вернусь. Вместе с телом перемещать стану. Но час полнолуния ушел. Придется ждать нового.
– И на том спасибо, Лютобор, – поклонился во мрак Андрей. – Что хоть попытался. Я к тебе завтра заскочу, мяса копченого и вина завезу. А то, заметил, не ходят к тебе теперь селяне. Видать, тропы совсем непролазными стали. Боятся.
– Яйцо сырое тогда прихвати, чадо, и жены своей волос длинный. На будущее ее поворожим. На проклятие. Глядишь, чего важного откроется. Ныне же прощай.
Во мраке стало пусто. Исчезли еле слышный шелест одежды, звук дыхания, похрустывание снега под ногами и всегда ощутимое, пусть и на расстоянии в пару шагов, человеческое тепло. Андрей остался один.
– И тебе всего хорошего, чародей, – пробормотал Зверев. – Хотя свет ты, колдун, выключил рановато… – В темноте он нашарил на камне ферязь, накинул на плечи, застегнул крючки. Сразу стало теплее. Побродив туда-сюда по снегу, он собрал колчаны, нашел пояс с оружием, заправил в рукав кистень. – Кажется, ничего не забыл… А то ведь монахи найдут – со свету сживут опосля… Нет, вроде все…
И он двинулся к усадьбе, над воротами которой, словно путеводные звезды, горели факела сторожей.
Обычно Звереву удавалось проникнуть домой незаметно. Сторожа, избалованные длящейся долгие месяцы безопасностью, особой бдительностью не отличались, а если и подавали голос на стук засова, то отклик молодого боярина их легко успокаивал. Посему и в этот раз Андрей, особо не беспокоясь, привычно сосредоточился, положил крест-накрест руки на ворота, мысленно сливаясь руками с запором, и тихо произнес заговор на одоление замков, засовов и прочих рукотворных препятствий:
– Встану утром рано, опущусь утром низко, подниму пояс железный, надену шапку медну, надену сапоги булатны. Поклонюсь на север, поклонюсь на юг, поклонюсь на запад да пойду на восток. Пойду в сапогах булатных, в поясе железном, в шапке медной. Пройду тропой мышиной, пройду трактом широким, пройду тропинкой извильной. Пройду сквозь гору высоку, пройду сквозь лес черный, пройду сквозь море глубоко… И тебе, воротина, меня не остановить! – Зверев резко развел положенные на ворота руки, услышал по ту сторону приглушенный стук упавшего засова и потянул на себя створку.
– Кто там шумит среди ночи? – грозно окликнули из терема. – А ну, покажись, не то сулицу метну!
– Факел сперва брось, – хмыкнул Андрей. – Вслепую копья раскидывать много ума не надо. Я это, я. Князь Сакульский, боярин Лисьин. Так что оружие хозяйское ты побереги.
– Нашелся! – неожиданно громко закричал караульный. – Здесь он, у ворот стоит.
Зверев не успел запереть за собой створку, как внутренние ворота распахнулись, мелькнула темная тень, и молодой человек сдавленно крякнул от повисшей на шее тяжести: супруга весила минимум вдвое больше Андрея, даже считая оружие и оставленные в светелке байдану и куяк.
– Милый мой! Суженый мой! – Лицо Зверева стали покрывать влажные поцелуи. – Нашелся, соколик мой ясный, нашелся единственный мой! На кого ты меня покинул, на кого оставил?!
Андрей, обняв ее, стиснул от натуги зубы и ничего ответить не мог.
– Да уж, заставил поволноваться, сынок. – В воротах, в сопровождении двух холопов с факелами, появился Василий Ярославович. – Где же ты был так долго, чего засветло не вернулся?
– Родненький мой… – Полина наконец опустила ноги на землю и прижалась головой к его груди.
Князь Сакульский облегченно перевел дух, хрипло выдохнул:
– У дуба с луком упражнялся да прозевал закат. В сумерках с дорогой промахнулся и через лес продираться стал. А там снега по грудь. Вот и застрял. Пока еще оттуда выберешься! Вы-то чего беспокоились? В темноте даже тати и ляхи спят – чего опасаться? Ну, поспал бы в сугробе, вернулся утром. Одет тепло, не простудился бы. Сколько раз мы так в походе ночевали, отец!
Боярин промолчал, а вот княгиня отпрянула и горячо зашептала:
– Да ты и не ведаешь, от беды какой тебя Господь всемилостивый отвел! На Сешковской-то горе караульные сполохи алые видели да тени летучие! То, сказывают, нежить бесовская дела свои черные творит, люд христианский извести пытается. Не иначе, душу чью-то в сети свои заловили да пожирали в час полуночный, победу новую праздновали, погибель чью-то человечью. А тебя, милый мой, дома-то и нет! – Молодая женщина опять прижалась к его груди.
Андрей поймал на себе внимательный взгляд боярина. Василий Ярославович наверняка подозревал, что без его сына бесовские посиделки не обошлись – но после того, как Лютобор исцелил его жену от бесплодия, хозяин усадьбы предпочитал не замечать дружбы Андрея со здешним колдуном. От церкви не отрекается, к причастию и на исповедь ходит – стало быть, души своей не погубил.
– Да какая там в дубраве нечисть? – отшутился Зверев. – В тамошних сугробах сам леший ногу сломит. Спит, небось в берлоге своей и про ваши страхи не ведает.
– Да ты, поди, голоден, Андрюшенька, – вдруг спохватилась Полина. – Ведь и к ужину тебя не дождались, и с собой ты ничего не брал. Без росинки маковой весь день маешься. Идем, идем скорее! Не велела я в трапезной убирать, холодную снедь стряпуха оставила и пива кувшинчик. Идем, соколик.
Крепко ухватив мужа за руку, она провела его мимо боярина и быстрым шагом увлекла в дом.
– Ворота заприте, – услышал Зверев спокойный приказ хозяина, – да спать ступайте. Сын прав, в такой мгле даже нечисть пакости творить не ходит. Хватит караульных в тереме. Пусть по стене доглядывают, и ладно.
В трапезной экономно горела масляная лампа с приспущенным фитилем. А вот стол был накрыт минимум человек на десять. Пара кувшинов – один, верно, с пивом, а другой – с квасом, с яблочным супом, как тут называли обыкновенный компот, либо с сытом. На закуску – пряженцы, расстегаи и ватрушки, копченая рыба, моченые яблоки, ветчина, нарезанный ломтями сыр, лотки с запеченной зайчатиной, соленые грибы, капуста квашеная и рубленая, изюм, хурма, курага в глубоких мисках…
– Гостей ждала? – не удержался от сарказма Андрей.
– Как же ты изголодался, верно, бедненький, – не то не расслышала, не то не поняла ехидства в голосе супруга Полина. – Ты кушай, кушай. Страшно, верно, в лесу-то было?
Она схватила пирожок и стала жадно жевать, глядя на Зверева круглыми, словно от ужаса, глазами.
– Страшно? – От удивления брови Андрея сами собой дернулись вверх. – С чего бы это?
– Ну, мало ли чего… Душегубы какие встретятся али нечисть лесная.
– Я, Полина, если ты не заметила, русский боярин, а не поросенок бездомный, – сухо ответил Зверев. – Боярин – значит, человек боя. Если душегубы меня в лесу встретят, это им бояться нужно. Да и нечисти лесной лучше сторонкой меня обходить. Скажешь тоже: страшно! За кого ты меня приняла, милая?
– Ну, – смутилась женщина. – Ты ведь все же не такой, как отец. Вон, еще и борода с усами не проглядывают. Молодому и испугаться не грех.
– Пусть ляхи боятся, – фыркнул Зверев, – а я уж в три похода сходил, не считая мелких стычек. Мне, Полина, семнадцатый год уже пошел. Чай, не ребенок. Александр Невский в мои годы уже шведов разгромить успел. А мне что – темноты в лесу бояться?
– Так он князем был, Александр-то!
– А я кто?
Ответ заставил женщину надолго погрузиться в раздумья. Зверев же тем временем придвинул к себе лоток с зайчатиной и принялся жадно обгладывать косточки – перекусить ему и вправду хотелось. А заяц – он только в шкуре да на бегу большим кажется. На деле – задние лапы, как у петуха, а больше и есть-то нечего. Как раз голодному мужику один раз перекусить.
– Он был святым! – наконец нашла дама достойный аргумент.
– Ох, Полина, какие наши годы… – налил себе в оловянный кубок пива Андрей. – Может, и мы с тобой еще святыми заделаемся!
– Мучениками?
– Типун тебе на язык, – поперхнулся пивом Зверев. – Лучше так… За деяния всякие. Сотворим чего-нибудь доброе и душевное. Храм великий построим или пленников из неволи выручим.
– Выкупим?
– Выкупать нельзя, – покачал головой Андрей. – Этак мы всяких выродков только прикормим. Они жить на том станут, что русских людей воровать, а потом выкуп просить. Нет, освобождать надобно саблей. Чтобы от похитителей только могилки безымянные оставались.
Он допил пиво, наколол на нож ломтик ветчины, сыра, сунул в рот и вернул клинок в ножны:
– Ну что, не пора ли нам на боковую? А то уж утро близится, а ты еще не ложилась.
– Так и ты не ложился, сокол мой ясный.
– Да я-то что? Все мужчины бродяги от природы. Сегодня в одном месте, завтра в другом. Сегодня засветло лягут, завтра токмо перед рассветом. Ты-то дома. Чего себя мучаешь?
– Как же я без тебя, суженого своего, мужа венчанного?
Полина опять прочно ухватила его чуть выше запястья, задула светильник и потянула за собой. В чужой усадьбе она ориентировалась на удивление уверенно: в кромешном мраке провела его через коридоры и горницу, без ошибки нашла лестницу, поднялась на второй этаж, повернула к их светелке – бывшей личной опочивальне боярского сына. Ни свечи, ни лампы здесь не горело, однако промахнуться мимо кровати, занимающей половину комнаты, было невозможно. Послышался шелест снимаемого платья, легкое постукивание и позвякивание – на сундук легли черепаховый кокошник и тяжелые золотые ожерелья. Зверев поставил к стене колчаны, нащупал верхний штырь и повесил на него пояс с саблей. На сундук внизу кинул ферязь, войлочный поддоспешник, рубаху, стянул сапоги, порты и тоже забрался под одеяло, с наслаждением вытянувшись в чистом постельном белье.
– Святитель Иммануил, как же я испугалась сегодня, – привалилась сбоку Полина. – Ладно ужин, но уже и сумерки, и ночь настала, и к полуночи дело тянется, а тебя нет и нет, нет и нет…
Андрей честно собирался спать. У него не было никаких посторонних мыслей ни раньше, ни сейчас, когда мягкая грудь молодой женщины лежала у него на изгибе локтя… И кажется, сквозь тонкую рубашку упиралась соском в самую ямочку. Когда горячее колено Полины касалось его бедра, но никак не находило себе места. Он вообще находился рядом с этой дамой лишь по велению долга и в интересах боярского рода Лисьиных. Однако ему было всего шестнадцать, ей – не больше. Они лежали рядом, они ощущали близость друг друга – и тело Андрея Зверева решило не обращать особого внимания на соображения столь незначительного рудимента, как разум.
Молодой человек ощутил, как внизу его живота выросло и напряглось нечто сильное и живое. Оно становилось все крепче, а напряжение начало растекаться во все стороны, разгорячая ноги, сводя мышцы живота, заставляя сердце биться туго, но как-то невпопад, и сбивая мысли с сонных и вялых на желание хорошенько подвигаться, взорваться, разрядить это напряжение. Причем он отлично знал, где находится источник, который принесет ему покой и сладость.
– …я уж всякое передумала. И про татар думала, и про свенов думала, и на колдовство грешила…
Зверев повернулся к ней, начал целовать ее глаза, брови, маленький носик, шею, а руки скользнули по телу, жадно сжимая грудь, гладя ее бедра.
– Ой, Андрей… Андрей, ты чего?
– Ты рассказывай, рассказывай, – посоветовал Зверев, впился ей в рот долгим поцелуем, потом снова поднялся, касаясь губами век.
– Я испугалась… испугалась… Что ты делаешь?
Андрей сперва просто приподнял подол ее рубахи, а потом решительно стал сдирать эту деталь туалета, чтобы не мешалась.
– Что ты делаешь? Тетушка сказывала, что это грешно!
– Ты больше не принадлежишь тетушке, – напомнил ей шепотом в самое ухо муж. – Ты принадлежишь мне! Ты поняла это?
– Да… – прошептала молодая женщина.
– Повтори!
– Я принадлежу тебе, суженый мой, только тебе… – Полина откинулась на спину, отдаваясь во власть своего супруга, во власть, обещавшую неземную сладость и взрыв наслаждения, способный надолго лишить всех сил и даже разума. – Я твоя, господин мой, только твоя…

* * *

Как не раз случалось после полуночных чародейств на Сешковской горе, утреннюю разминку с оружием Андрей проспал – частично компенсировав ее напряженной тренировкой в спальне, – однако к завтраку все же вышел, ведя под руку румяную, слегка сомлевшую супругу.
Глядя, как она жадно отпивается квасом, Василий Ярославович понимающе улыбнулся, откинулся на спинку кресла:
– Вижу, у вас, молодые, тишь да ряд? Муженек среди ночи к благоверной своей под крылышко пробивался, сил не жалеючи?
– Не жалуемся, батюшка, – обтекаемо ответил Андрей. Полина же зарумянилась и опустила взгляд, словно ее уличили в чем-то неприличном.
– Оно и хорошо, что не жалуетесь, – прихлебнул из кубка боярин. – Гляжу на вас – и сердце радуется, себя с Ольгой Юрьевной вспоминаю. Прямо не знаю, что и делать.
– Случилось что-то, отец? – тут же напрягся Зверев.
– Нет, все спокойно пока, – покачал головой боярин. – И время до посевной еще имеется, и лед на реках пока крепок.
– Это хорошо или плохо?
– Решили мы с матушкой подарок вам, дети наши, сделать, – наконец перешел к сути дела Василий Ярославович. – Подарок дорогой, однако же и нам посильный, и вам нужный. Но, боюсь, разлучиться вам придется. Путь долгий, ночи пока еще холодные. Как бы не захворала невестка наша.
– Что же это за подарок? А далеко за ним ехать? – в один голос спросили молодые.
– Помыслили мы, – накрыл Василий Ярославович руку супруги ладонью, – что тяжко вам в княжестве летом придется. Ведомо нам, нет в тамошних местах никаких дорог. Все земли за Невой, почитай, на островах раскиданы. И захочешь – пешим оттуда к жилью иному не выберешься. Оттого и порешили мы подарить вам ушкуй. Зимой, понятное дело, по льду отовсюду выкатишься. Но так земля наша русская устроена, что и по воде до любого уголка доберешься. С ушкуем добрым для вас в любое время все пути открыты станут. А покупать его, знамо дело, кроме как в Новгороде Великом, больше негде. Там, знамо, лучшие корабелы обитают. И работают, сказывали, не токмо на заказ, но и для продажи суда завсегда имеются.
– Я доберусь, батюшка Василий Ярославович, – всплеснула руками княгиня. – Нечто не ездила я по путям нашим? И в Москву не раз меня возили, и к дядюшке Юрию Семеновичу, и в Новгороде была. Конечно же, с Андреем поеду. Чай, не в поход ратный сбираемся, опасаться нечего.
– А ты чего загрустил, сынок?
– Ушкуй – это здорово, – потер подбородок Зверев. – Парус, весла… Вот только я ни разу сам под парусом не ходил, править им не умею. А ты, отец?
Боярин поставил кубок на стол, зачесал в затылке.
– А ты, Пахом? – повернулся к своему дядьке боярский сын.
Тот развел руками.
– Может, хоть ты в этом смыслишь, Звияга?
– Прости, княже, – привстал из-за стола вывезенный из-под Мурома холоп, – токмо на реках ладьи видывал.
– И на что нам ушкуй, отец, коли никто из нас им управлять не умеет? – повернулся к родителю Андрей. – А в Новгороде команду нанимать – так нам никакого серебра содержать ее не хватит. Мы ведь торговлей не занимаемся, в походы на ушкуе не пойдем. Чем серебро оправдывать станем?
– А дядюшке моему надобно поклониться, – неожиданно встрепенулась Полина. – У него судов штук пять будет, коли не более. Нечто он нам людей знающих не одолжит?
– Надо ли беспокоить… – поморщился Зверев, которому после осмотра приданого никак не хотелось встречаться с хитрожопым князем Друцким.
Однако боярин уже решил все по-своему:
– Захар, вели седлать коней! Пахом, Вторуша, Звияга – с нами. Одно седло женское положите. К дядюшке без племянницы его отправляться грешно.
– Зимники-то все растаяли, – сделал Андрей последнюю попытку остановить Василия Ярославовича. – Куда сейчас ехать?
– Ничто, – отмахнулся боярин. – Лед покамест крепкий, Пуповский шлях сильно раскиснуть не мог, морозы все же держатся. А уж от тракта до княжеской усадьбы верхом как-нибудь доберемся…
Извечная палочка-выручалочка усадьбы, река Окница пряталась меж высоких, почти до пояса, берегов, а потому солнце до ее поверхности добраться еще не успело, лед стоял толстый и крепкий, как в крещенские морозы. По нему, по льду, и помчалась во весь опор вереница всадников, спустившихся из ворот усадьбы по уже протаявшей дороге. За сорок минут они добрались до ведущей в Литовское княжество дороги. Она, естественно, была раскатана до коричневой глины, с готовностью размякшей под весенними теплыми лучами, но грязи здесь оказалось еще не по колено – не то что верховому, даже на телеге проехать можно. Распутица напоминала о себе, но вступить во власть над русскими дорогами еще не успела.
Здесь путники перешли на шаг – и на самих меньше грязи летит, и коням передышка. Версты три ехали без спешки – а потом свернули в пролесок и двинулись рысью, стараясь держаться снежной полоски у края глянцевого, гладкого, как стекло, зимника. На нем в такую погоду лошадь, пусть и подкованная, поскользнуться может, либо ногу сломать, коли наст подтаял и под ним до земли узкая ямка. Поди тут угадай, как солнце и тени от голых ветвей со снегом играют!
Где-то через час путники выехали в широкое поле. Здесь колея дороги протаяла до земли, и по ней, мягкой пока от силы на пару пальцев, всадники помчались галопом, уже не опасаясь никаких подвохов, обогнули поросшую осиной низину и оказались в виду усадьбы князей Друцких. Крепостица, что огородилась трехсаженным рвом и тыном на взгорке возле изогнутого ятаганом озера, размерами не превышала усадьбы боярина Лисьина. Но Зверев знал, что, помимо этой скромной обители, у Юрия Друцкого имеется дворец в полудне пути на запад, на берегу озера в Верятах, а также дом в Варшаве, подворье в Великих Луках и еще одна усадьба на литовской стороне. Если, конечно, ее Сигизмунд не разорил после перехода князя под московскую руку. По закону и обычаю – не должен был. Но закон, известное дело, всегда на стороне сильного.
Путники натянули поводья, пустили скакунов шагом. Караульные в усадьбе наверняка должны были их заметить, и требовалось дать время хозяевам привести себя и дом в порядок, разобраться с насущными делами, обдумать встречу. Ведь падать так, как снег на голову, – и грешно, и непорядочно. А ну, хозяин парится, хозяйка в погребе припасы досматривает, посреди двора добро попорченное для разбора свалено. И тут – на тебе, гости! Застанут людей в таком виде – кто виноват? А стыдно кому после сего? Так что Василий Ярославович не только подъехал к усадьбе неспешным шагом, но еще долго молился, спешившись, на выцветшую надвратную икону, желая дому сему радости и процветания.
Когда же он наконец шагнул в распахнутые ворота, их уже ждали. Дворня вроде как занималась своими делами, но переодета была в чистое, а двор усадьбы засыпан желтым слоем рыхлой свежей соломы. На крыльце оказалось пусто, но толстые дубовые двери тотчас отворились, появился сам князь Друцкий в собольей московской шубе, неприятно подчеркивавшей его худобу, за ним – его сын Федор в бобровом охабне и румяная княгиня в шитой серебром душегрейке поверх темно-зеленого бархатного платья, в белоснежном пуховом платке, сквозь который поблескивала жемчужная понизь. В руках она уже держала деревянный корец. Судя по тому, что пара над ним не крутилось, – не со сбитнем.
– Ба, какая радость нежданная! – всплеснул руками хозяин и торопливо спустился со ступеней, демонстрируя высшую степень уважения. – Боярин Лисьин! Князь Сакульский с супругой! Настенька, подай гостям испить с дороги!
Женщина, спускавшаяся за спиной мужа, выступила вперед, подала Василию Ярославовичу деревянный резной корец, отделанный на кончике рукояти и на носике емкости серебряными соколиными головами, склонила голову.
Боярин сделал несколько больших глотков, сдавленно крякнул, отер усы, протянул ковш сыну. Андрей повел носом, почуял явный спиртовый дух. Ох, уж эти боярские шалости! Кто для смеха медведя дикого заместо ручного на пиру выпустит, кто коню чужому репей под хвост сунет, кто хлебного вина, как тут водку называют, вместо сбитня гостю поднесет. А отказаться от угощения нельзя – оскорбление хозяину. Он сделал вдох, поднес ковш к губам, начал пить.
На вкус, кстати, водка оказалась довольно приятной – розоватого оттенка, она имела сильный вишневый аромат и пилась довольно легко. Сделав несколько глотков, он собрался было передать емкость дальше – и тут спохватился, что Полине-то в ее положении алкоголь употреблять не стоит. Андрей крякнул, совсем как отец, после чего снова приложился к ковшу, торопливо осушил его до дна и перевернул, демонстративно стряхнув на землю последнюю каплю.
– Благодарствую, хозяюшка! – Зверев протянул ковш хозяйке, мысленно прикидывая, сколько ему досталось. Получалось, не меньше полулитра.
– Здрав будь, Василий Ярославович, – подходя по старшинству, князь Юрий Друцкий обнял отца, затем крепко сжал сына, похлопал по спине, шепнул в ухо: – Здоров ты угощаться, зятек.
– С Полиной так не балуйте, – так же тихо ответил Зверев. – Ей нынче ничего подобного нельзя.
– Да ты что? – отпрянул Друцкий, перевел взгляд на молодую женщину: – Иди ко мне, девочка моя.
Дядюшка с племянницей обнялись, причем сделали это вполне искренне. Андрея даже кольнула иголочка ревности – но тут его внимание отвлек долговязый Федор Друцкий:
– Ну, здравствуй, сосед! Глянь, как Господь с нами шутит. О прошлый раз ты боярином был, а я княжичем. Ныне же я княжич, а ты ужо князь. И каково тебе в новом звании?
– Звание красивое, а башка прежняя, – схватил его за руку Зверев. – Покажи мне тут тихий теплый уголок, пока ваше угощение по мозгам не ударило. А то я, почитай, в одно горло все выпил.
– А чего же ты так…
– Тебе папа потом объяснит. А сейчас отведи меня куда надо. Не хочу у всех на глазах в ногах запутаться.
– Ну, ладно… – пожал плечами Федор, – пойдем.
Он поднялся на крыльцо. Андрей поторопился следом, чувствуя уже шум в ушах и легкую слабость в конечностях. Они прошли на второй этаж, миновали короткий коридорчик и оказались в просторной светелке, сплошь выстеленной теплыми и мягкими персидскими коврами.
– Вот, сестра здесь всегда останавливалась. Мыслю, и ныне отец здесь вас разместит.
– Да, хитер у тебя папочка… – Андрей позволил себе немного расслабиться, и его тут же повело к стене. Он бухнулся на сундук, начал стягивать сапоги. – Ты знаешь, каково оно, имение княжеское, Сакульское?
– Отец сказывал, – спокойно кивнул княжич. – Там вроде двадцать дворов всего, да и те без мужиков. Говорил, по-первости, вестимо, придется подмогнуть вам с Полиной, полста воинов вместо вас выставлять. Года три-четыре поможем, а там видно будет. Либо поднимешься, либо не будет с тебя вовсе никакого прока.
– С меня? – Зверев нахмурился, пытаясь осознать услышанное, но в хмельной голове одна мысль никак не хотела попадать в другую. Вроде князь Друцкий его и вправду дурить не собирался, а вроде и обозвал нехорошо. – От меня сейчас проку нет. Извини… – Он расстегнул крючки ферязи, кинул ее в угол, а сам повалился в другую сторону: – Хорошо тут у вас. И кровать искать не нужно.
– Понятно, – услышал он над головой, – на охоту ты сегодня не поедешь…

* * *

В себя он пришел от холодного влажного прикосновения ко лбу. Андрей разлепил глаза и увидел пухлое румяное личико своей благоверной.
– Проснулся, ладный мой? – На крохотных пухлых губках появилась радостная улыбка. – Дядюшка мой все беспокоится, выйдешь ли к пиру. Уж и не рад шутке своей. Мыслил, токмо приятнее вино в мороз гостям будет. Ан вон оно как получилось.
– Пир? – изумился Зверев. – А разве я его не проспал?
– Нет, Андрюшенька, то всего лишь обед был. А пир в твою честь князь вечером затеял.
– Почему в мою?
– Ты же муж мой, Андрюшенька… – Полина, хотя это и казалось невероятным, зарумянилась еще сильнее.
– Понятно… – Зверев попытался сесть, но его тут же повело в сторону. Он обратил внимание, что все еще валяется на полу, на ковре, снова сел, привстал и не столько перешел, сколько упал на кровать. – Понятно. Пир, стало быть, не в мою честь, и не в твою, а в честь того, кто у тебя в конце лета на свет появится.
– Может, и не в конце, может, осенью, – стала и вовсе пунцовой молодая женщина.
– Да ты чего, родная, не знаешь, откуда дети берутся? – не выдержал Андрей. – Смущаешься, словно грешное что-то сотворить намерена.
– Так ведь грех первородный, Андрюша, – назидательным тоном сообщила женщина. – Господь наш за грех этот на крест пошел, на себя его принял. Потому как в похоти жизнь новая зарождается, и отмаливать ее весь век свой надобно…
– Это тебя тоже духовник твой научил? – чуть не зашипел от возмущения Зверев. – Вот ведь крыса бесплодная. А ты запомни: нет более святого мига, нежели тот, во время которого жизнь новая появляется. Ибо никто, кроме Бога, вдохнуть жизнь в тварь земную не может. А потому в тот час, когда женщина новую жизнь порождает, она сама равной Господу нашему становится. Какая похоть, какой грех?! Чудо это высшее, что на земле происходит, а не грех!
– Да что ты сказываешь, родный мой, – испуганно закрестилась Полина. – Да про грех первородный тебе всяк расскажет, о нем и дети малые знают. Батюшка, духовник мой, сказывал, на понимании греха своего вся вера Христова держится!
Андрей помолчал несколько секунд, не решаясь грубить сразу. Ведь учение о чуде первородном он от Лютобора, а не из Библии почерпнул, и все же не утерпел:
– Твой духовник пусть сперва хотя бы кошку родит, а уж потом других уму-разуму учит.
– Да как ты можешь?! – возмутилась женщина. – Он себя всей жизнью, всей судьбой своей служению Господу посвятил, а ты его, не зная, поносишь.
– Ой, бедная моя голова, – поморщился Зверев. – Господь, помнится, завещал прародителям рода человеческого плодиться и размножаться. И много детей у твоего духовника? Ни одного? Значит, хреново служит.
– Трое у него детей. Мальчик и две девочки.
Это был нокаут. Выросший в двадцатом веке Андрей совсем забыл, что православные священники, в отличие от схизматиков, имеют право жениться и детей в большинстве своем имеют. Так что похоть Полинин священник себе все же дозволял. Но потом, конечно же, старательно замаливал. Небось власяницу весь день носил, вериги. А вечером – к попадье под одеяло, под теплый бочок…
– Ох, прости Господи, что за мысли идиотские мне спьяну в башку лезут?! – теперь искренне перекрестился Андрей. – Прости, Полина, это зеленый змий, а не я дурные речи ведет. Когда там князь пир собирается затеять?
– Да уж на стол накрывают.
– Тогда вот что, милая моя. Пришли мне Пахома и крынку сыта холодного. Баню, я надеюсь, нам еще не топили?
– Не слыхала о том…
– Это хорошо. Тогда я еще и ополоснусь…
Баня для Андрея была важна еще и тем, что топили ее у князя, разумеется, не чем попало, а дровами легкими, березовыми. И в печи не могли не остаться хотя бы мелкие угольки.
Рецепты старого волхва Лютобора были далеко не всегда приятны, но почти неизменно эффективны. Оставшись с Пахомом в бане, Зверев сожрал полгорсти растертого угля, запив его чуть сладковатым сытом, облился для бодрости двумя шайками холодной воды, растерся щелоком, снова окатился – на этот раз для чистоты, – еще раз пожевал угля и, одеваясь, чувствовал себя уже вполне вменяемым человеком.
– Куда идти, знаешь? – поинтересовался у дядьки Андрей, застегивая крючки ферязи.
– А то, княже. Здравицы уж не раз кричали, на весь двор слышно.
– Отлично, – пригладил Зверев мокрую голову, уже поросшую коротким ежиком. – Бриться пора, я и забыл. Прямо отрок малой, а не боярин.
– Ничего, княже, под тафьей не видно, – протянул ему бархатную тюбетейку холоп. – Да и гости давно хмельные, не заметит никто. Пойдем.
Трапезная в усадьбе Друцких была вдвое больше, нежели у бояр Лисьиных, примерно с половину баскетбольной площадки. Посередине крышу поддерживал могучий столб, оштукатуренный и расписанный понизу зайцами, а поверху – раскинувшими крылья соколами. Стены же оставались бревенчатые. Слюдяные окна от духоты распахнули настежь: за столом, составленным в виде перевернутой буквы «Ш», собралось человек пятьдесят, не меньше. Правда, на той стороне, что напротив входа, спиной к окнам сидели всего восемь: Василий Ярославович, сам князь, его сын, а также четыре женщины: похожая на одетого в сарафан хомячка Полина, Анастасия – жена князя Юрия Друцкого, Прасковья – супруга Федора Юрьевича, и Елена – дочь князя. Их всех Андрей видел на соколиной охоте. А вот с сорокалетним на вид, с длинными, с проседью, волосами боярином он знаком не был. Глаза незнакомца были пронзительно-черные, нос острый и чуть загнутый, похожий на клюв коршуна, щеки впалые, на подбородке торчала короткая козлиная бородка. Скорее всего, чужестранец откуда-то из немецких земель. На Руси бояре волосы отпускали только в знак траура, да и бороды предпочитали не уродовать.
– Это он! – Увидев в дверях Зверева, князь Юрий хлопнул ладонями по столу, встал: – Вот он, муж племянницы моей, Полинушки, князь Сакульский! О прошлой весне под Островом един тысячу ляхов одолел!
– Ну, не тысячу, всего несколько сотен их было, – смутился от такого напора Андрей. – Да и не один я был. Федор Юрьевич, вот, тоже рядом бился.
– Было дело, – признал княжич. – Однако же вместе мы всего пару часов выстояли. Опосля я ушел рать для атаки собирать.
Все же было видно, что ему приятно: ратный товарищ друга не забыл, себе всю славу присвоить не пытается.
– Вы гляньте на него, – продолжил похвальбу хозяин дома. – Всего пару часов назад един четверть вина хлебного выпил, а ныне уже стоит, бодр и строен, ровно скакун туркестанский!
Насчет четверти князь, разумеется, загнул – трех литров Зверев никак не принял. Однако хвалить так хвалить – отчего и не приврать раза в три-четыре? Непонятно только, ради кого вельможный князь старается. Не для детей же боярских?
Андрей уже неплохо разбирался в нравах этого мира, чтобы понять, кто есть кто. Внизу стола обычно сидели люди самого низкого положения. Иногда туда даже нищенок и бродяг пускали, коли место и угощение на пиру оставалось. Сейчас здесь сидели крепкие мужики в атласных и шелковых рубахах, некоторые – в шитых катурлином душегрейках и поддоспешниках. Это, понятно, были холопы. Ближе к хозяину разместились гости с бритыми головами в тафьях, украшенных серебряным и золотым шитьем, парчой и шелком, в ферязях с самоцветами и дорогими вошвами, – ясно, дети боярские. Те, кто живет на землях князя, ходит под его рукой, выступает в походы и на смотры по его приказу. В дети боярские попадали те бояре, кто разорился, кто обеднел, кто оказался при дележе наследства с пустыми руками. Они могли происходить из самых знатных родов, но по сути – все равно являлись княжеской дворней. Во главе же стола место нашлось только для бояр вольных, для тех, кто отчет лишь пред Богом и государем держит. Перед дворней Друцкий распинаться не станет, да она и сама наверняка с ним в поход ходила, ей по чину положено. Перед Василием Ярославовичем сына нахваливать тоже глупо, он и так наследника любит. Получается… Неужели для иноземца старается?
– Что нам четверть? – подняв руки, Зверев небрежно тряхнул ладонями. – Разве с дороги согреться да усталость снять. А для настроения уж поболее выпить надобно.
– Вот он, витязь настоящий! – обрадовался хозяин. – Егор, поднеси чарку князю Андрею Сакульскому!
И Друцкий хлопнул по столу своим серебряным кубком. Один из холопов на конце стола подпрыгнул, пробежал до хозяина, из его покрытого тонкой чеканкой кувшина с высоким горлышком наполнил до краев емкость и, затаив дыхание, через весь зал донес до гостя. Зверев принял подношение и в наступившей тишине, под десятками изумленных взоров начал пить. В кубке опять была водка, и опять – с густым вишневым вкусом. В этом Андрею повезло – обычную «Столичную» выпить мелкими глоточками бутылку зараз он бы ни за что не смог. А так…
Зверев откинул голову назад, немного постоял, после чего отвел кубок таким, как есть, – перевернутым – в сторону. На пол сиротливо уронилась крохотная розовая капля.
Трапезная взорвалась приветственными криками, а князь Сакульский легкой походкой обогнул комнату и занял место справа от князя, рядом с его сыном, но перед отцом. Как говорится, без обид: ныне он Друцким родственник, а вот Василий Ярославович – нет.
– Что-то в горле пересохло, – заглянул себе в кубок Андрей. – А надо бы нам за хозяина по полной выпить.
Бояре опять восторженно заревели: умение пить и при этом твердо стоять на ногах на Руси ценилось всегда. Вряд ли кто из них мог сейчас подумать, что половина желудка и треть кишечника юного гостя забиты перетертым в ладонях углем. И что уголь этот еще вдвое больше хмеля всосать способен, нежели Андрей у них на глазах выпил, прежде чем хоть что-то в кровь попадет.
– Молодец, княже, ой, молодец! – Друцкий, пригладив свою жиденькую бороденку, наколол на уже полупустом опричном блюде крупный кусок мяса, протянул Звереву. Тот, выхватив нож, стряхнул угощение себе на круглый золотой поднос с двумя кусками хлеба, а хозяин тут же наколол и подал ему еще кусок. – Молодец! Помню, ты мне сразу, едва я тебя первый раз увидел, понравился.
Похоже, Юрий Друцкий со-овсем забыл, как при первой встрече Андрей чуть не порубал его холопов вместе с хозяином. А вот Зверев после оскорблений, услышанных тогда в Свияжске и перед битвой возле уже упомянутого Острова, после наглого обмана с приданым ни малейшей привязанности к своему новому родичу не испытывал. Даже теперь, когда знал, что князь Друцкий намерен первые годы поддерживать молодых, выставляя вместо него, Андрея, положенные с княжества полста воинов на царскую службу. Но что поделать, коли судьба сводит с теми, кто неприятен, и разводит с теми, к кому тянешься всей душой? Женитьба на Полине спасла Лисьина-старшего от судебной тяжбы, а ему принесла титул. Теперь, чтобы выкрутиться, спастись от проклятия и нищеты, полагаться придется на новых родственников, нравятся они или нет…
– За здравие хозяина земель здешних, славного князя Юрия Друцкого хочу выпить, – поднял кубок Андрей. – Долгие лета князю, доброму соседу нашему, отважному воину, честному христианину и славному человеку!
– Долгие лета!
Бояре, повскакав с мест, вскинули кубки, ковши, ковкали, чаши и чарки, дружно выпили. Хозяин тоже – правда, не вставая, но благодарно кивнув. Отставив кубок, Друцкий спохватился:
– Да, княже, познакомить тебя хочу. Гость мой, из датских земель приезжий. Барон Ральф, владетель Тюрго, знатный и богатый боярин европейский.
Крючконосый чужестранец вскочил и сотворил красивый реверанс. Андрей, встав, ограничился поклоном.
Барон, владелец Тюрго… Если Звереву не изменяла память, баронов, владеющих большими землями, на западе называли графами. Значит, о знатности своей гость сильно прихвастнул. К тому же его кожаный, а не суконный, пурпуан – пусть даже в кокетливые разрезы на рукавах и проглядывал алый шелк, – был одежкой недорогой и практичной. Шелком в вечно нищей Европе кого-то удивлять можно, но никак не на Руси. Последний сын боярский за этим столом впятеро богаче одет был. Так что поместье Тюрго приносило своему владельцу не больше дохода, нежели могло принести Сакульское княжество. Скорее всего – только титул и право на место за княжеским столом. Вот и шастает барон по свету, ищет, где меч свой подороже продать да перекусить на халяву…
Вернувшись на скамью, Андрей наконец-то взялся за еду, но не успел прикончить и первый кусок давно остывшего мяса, как его толкнул локтем в бок молодой Друцкий:
– Ну что, княже, айда завтра на охоту? Бо засиделся я тут, тоска смертная. Все при делах да хозяйствах, меня же отец все не допускает, за малого держит. А одному в поле скучно.
– Какая нынче охота? – пожал плечами Андрей. – Снег кругом. Перелетная птица не вернулась, до лесной не добраться. Токмо соколов понапрасну морозить.
– Полина сказывала, ты до заячьей охоты большой любитель. Вот на нее и поскачем.
– Снег же вокруг, Федор Юрьевич! Какие зайцы? Завязнем!
– За Золотым холмом на южной стороне уже трава пробивается, Андрей Васильевич! – горячо зашептал Друцкий. – А понизу заросли ивовые, тоже все растаяло давно. Где сейчас еще косым обитать, как не прутья ивовые грызть? Поехали, все едино корабелы, коих батюшка вам дает, токмо через день сюда доберутся.
– Корабелы? – Зверев повернулся к Василию Ярославовичу. – Вы никак сговорились уже, батюшка?
– Был за обедом разговор, – хмуро ответил боярин и опрокинул в себя кубок. – Посмотрим.
– Морской, морской ушкуй вам покупать надобно! – встрял в разговор хозяин дома. – Токмо морской! По Ладоге на обычном никак плавать нельзя. Шторма там – на море Северном таких не бывает. Обычный ушкуй враз разобьет, первой же волной. Сгинете, и слова за вас пред Богом никто замолвить не успеет.
– Морской? – Причина хмурости отца стала понятна. Обычный ушкуй – это просто большая плоскодонка. Морской же – настоящий корабль с носовыми и кормовыми надстройками, со съемной мачтой, с косыми и прямыми парусами. И стоит он соответственно. На подобные расходы Василий Ярославович, видимо, не рассчитывал.
– Так едем, друже? – опять пихнул Андрея в бок княжич. – Завтра с рассветом на охоту?
– Едем, – кивнул Зверев.
– Ура, бояре! – рубанул рукой воздух младший Друцкий. – На охоту завтра отправляемся! Повеселимся по последнему снегу!
– Повеселимся! На охоту, на охоту! – поддержали Федора несколько голосов.
Прямо не боярские дети, а пацаны малые. А то без Андрея их никто на охоту не пускает! Хотя, с другой стороны, – тяжело трезвому среди пьяных. Зверев с тоской заглянул в кубок, сделал пару глотков зелья, от которого сам же надежно защитился древним колдовством, и уныло вздохнул:
– На охоту так на охоту.

* * *

На рассвете Андрей проснулся сам. Привык уже в этом, не избалованном развлечениями, мире посвящать утренние часы тренировке с оружием. Полина пристроилась рядом и тонко, как мышка, сопела, положив голову ему на плечо. От нее припахивало чем-то кислым. Видать, не удержалась-таки вчера, приложилась к вину на шумном пире. То-то глаз теперь не разомкнуть: супруг поднялся, а она и не заметила, подушку вместо него обняла.
Андрей пригладил ежик на макушке – ох, побриться надо было перед отъездом. Да только с Василием Ярославовичем разве угадаешь, когда в дорогу сорвешься? Князь Сакульский надел тафью, после чего натянул полотняные порты, татарские мягкие войлочные шаровары, влез головой в ворот пронзительно-сиреневой атласной косоворотки с алой вышивкой вдоль ворота и по подолу, опоясался непривычно легким без сабли ремнем. Не в поход ведь собирались, в гости к соседу и родственнику. Все-таки кистень Зверев в рукав уронил – как же совсем без оружия, всего с двумя ножами? Затем он намотал портянки и обулся в темно-синие, из мягкой козьей кожи, сапоги, кинул на плечи суконную, подбитую нежным колонком, ферязь с длинными рукавами. Ради холодной погоды поверх тюбетейки Зверев натянул простенький рысий треух с длинным рысьим же хвостом у левого уха и продолговатой золотой пластиной с сапфиром в центре, на лбу. Осталось просунуть руку в петлю хлыста – и русский князь мог показаться на люди.
Разумеется, родовитому боярину не мешало бы еще иметь и три-четыре толстые золотые цепи на шее, и по массивному перстню на каждом пальце, но тут Андрей как-то во вкус своего звания пока не вошел и носил только одну «гайку»: подаренное государем Иоанном Васильевичем кольцо с кроваво-красным рубином.
К удивлению Зверева, боярские дети не лежали пластом после вчерашнего праздника. Точнее, лежали не все: минимум полтора десятка гостей уже толклись во дворе, в охабнях, овчинных тулупах и долгополых опашнях из волчьих шкур. Фыркали лошади, суетились холопы, поднося потники и пристраивая на широкие конские спины деревянные седла с низкими луками и двумя-тремя подпругами. Местные оделись куда более практично, нежели приехавший в гости князь Сакульский. Овчинный тулуп порвется – невелика потеря, а уж шубу из волчьих шкур и потерять не жалко. Барон Тюрго даже простенький свой пурпуан поменял на стеганый ватный поддоспешник и подбитый лисицей плащ, вместо мягких суконных туфель с высоко загнутыми носками надел толстые юфтовые сапоги. Андрей даже засомневался – а не попросить ли и ему какую-нибудь крепкую кожаную куртку. Но тут на крыльце появился Федор Друцкий – в красных сапогах, алых шароварах и зеленом каракулевом зипуне, каждый шовчик которого был отделан красным шелковым шнуром, вместо пуговиц служили прозрачные янтарные палочки.
– Как вы изящны, княжич, – подобострастно склонил голову барон.
– А мы с князем из седла вылетать не собираемся! Правда, друже? – Сын хозяина подошел к Андрею, порывисто его обнял. – По коням, бояре, по коням.
Друцкому подвели скакуна – но он выждал, пока Звияга подбежит с гнедым жеребцом к Звереву, и поднялся в седло одновременно с гостем. Следом начали вставать в стремя и все остальные. Лошади затоптались, задвигались, во дворе неожиданно стало тесно. Тут открылись двери в подклети, и появились подворники в чистых рубахах, с подносами в руках. Боярские дети наклонялись, подхватывали по кубку, опрокидывали в рот, ставили обратно. Андрею при виде нового угощения стало нехорошо – но это оказался всего лишь вареный хмельной мед. С утра – как раз то, что нужно.
Ворота усадьбы наконец распахнулись, и кавалькада охотников вынеслась наружу.
– Тут рядом, – держась стремя в стремя со Зверевым, крикнул Друцкий. – До Золотого холма всего верст пять. Враз домчимся.
– А отчего Золотой? Прииск там, что ли?
– Нет. Просто в ясный день, когда хлеба колосятся, с озера такой вид на него – ну ровно купол церковный. Посему иногда его и Святым прозывают, а иногда Лысым. Деревья на нем отчего-то никогда не росли.
По дороге охотники миновали низину за усадьбой, поднялись на взгорок. Здесь стараниями зимних ветров снега было меньше, чем по колено, и всадники развернулись в широкую цепь, легко мчась на рысях. Барон Ральф начал вырываться вперед, кто-то из боярских детей возмутился такой наглости и перешел в галоп. Датский гость тоже отпустил поводья, опять оторвался. В скачку стали втягиваться и другие бояре. Даже Зверев не удержался и дал гнедому шпоры – но княжич хлопнул его по колену, кивнул в сторону, и они отвернули от прочей группы к крутой горе, на которой из-под снега тут и там выпирали седые от изморози валуны. В общем, лучшее место, чтобы переломать ноги лошадям. Однако Друцкий, пустив скакуна шагом, решительно двинулся вверх по склону, и Андрей волей-неволей отправился следом.
Минут за десять они в сопровождении трех бояр поднялись на вершину – и впереди открылся обширный, версты на три, пологий спуск, переходящий в испещренное проталинами поле, которое вполне могло оказаться замерзшим озером. Где-то посередине между вершиной и полем начинались ивовые заросли высотой примерно в полтора человеческих роста – аккурат со всадника. Заросли спускались почти на версту и расходились версты на три в стороны, плавно переходя с одного края в березняк, а с другого – в густую дубраву. От копыт скакунов до кустарника земля уже успела оттаять и лежала голая, покрытая жухлой листвой.
– Глянь, друже, – натянул поводья Федор Друцкий. – Тут уже весна.
– Это верно, – согласился Зверев. – Боюсь только, если кто в нее поверит, первой же ночью вымерзнет. Ну, и где тут хваленые жирные зайцы?
– В лесах снег еще высокий, а в кустах уже сошел. Опять же – кора. Где еще, как не внизу?
Охотники пустили коней шагом, приглядываясь к ивняку. Когда до зарослей оставалось саженей десять, у одного из косых не выдержали нервы – белый комок метнулся с края поля в низкую поросль, стремительно заскакал меж голых прутьев. Зимний мех, спасавший зверька зимой, теперь, на темных проталинах, стал его предателем.
– Ату!
Все пятеро всадников повернули следом, но Андрей оказался самым быстрым. Он промчался через молодой ивовый куст, пригнувшись, проскочил под суком высокого дерева, перемахнул какой-то сугроб, еще один. Заяц, как ни старался, а умчаться от резвого жеребца не мог. Вот до него осталось пять саженей. Три…
Зверев наклонился вперед, занося руку для удара, и… Конь вдруг ухнулся куда-то вниз, резко остановился. Андрей полетел из седла и только чудом удержался – не благодаря ловкости, а запутавшись в стременах. Гнедой, возмущенно фыркая, резкими скачками начал выбираться из низины, полной снега почти ему по брюхо, – наст, выдержавший зайца, под тяжестью всадника, естественно, провалился.
– Ты цел, княже?! – Федор Друцкий осадил скакуна саженях в сорока.
– И заяц тоже! – возмущенно ответил Андрей. – Кто клялся, что снег на горе сошел, японская сила?!
– Почти везде сошел, княже, – со смехом ответил Федор Юрьевич. – Ладно, повезло косому. Тут еще найдется. Больно резво ты пошел. Я бы упредил, что ямина тут старая.
– Заяц! – Двое бояр отвернули влево, кони их, срываясь с места в карьер, сделали несколько прыжков.
– Скорее, княже! – заторопил Друцкий. – Нагоним!
Но к тому времени, когда гнедой, фыркая, выбрался наконец в ивовую поросль, охотники, грустные, уже возвращались.
– Ушел, бестия! Как сквозь землю провалился!
И тут у них прямо из-под копыт порскнул в сторону белый комок.
– Стой! – Бояре помчались следом.
Андрей рванулся наперехват. Ушастый зверек нырнул под корни довольно высокого кустарника. Зверев пустил коня левее и по ту сторону едва не столкнулся лоб в лоб с детьми боярскими, насилу разминулись. Однако заяц исчез, только его и видели. Один из бояр не поленился спешиться, пошарил под кустами:
– Нету! И куда только делся, нечистая сила.
– Не, с соколами проще, – подъехал Друцкий. – Сокол сам дичь достанет, только спусти. А тут я и коня поворотить не успеваю, как вы уже умчались. За ловчими, что ли, послать?
Они начали выбираться из растущего выше стремени кустарника в поле, как вдруг краем глаза Андрей заметил внизу какое-то движение. Едва не разодрав губы коня, он рванул правый повод, повернул за косым, дал шпоры. Тот успел оторваться всего на десяток саженей и уйти далеко не мог, никак не мог – не будь он князь Сакульский!
– Ату, ату его, ушастого! – разворачивались позади него в погоню боярские дети.
– Давай, давай, родимый, – взмолился, уговаривая гнедого, Андрей. – Не дай сухим вернуться.
Скакун, тяжело дыша, мчался во весь опор, стаптывая молодые ветки и раздвигая грудью кусты.
– Давай, чуть-чуть осталось.
Косой, словно услышав предупреждение, резко повернул к старому высокому кусту, метнулся под корни.
– Шайтан! – Зверев, никуда не сворачивая, отпустил поводья и дал шпоры коню. Гнедой взметнулся, как стартующий «Миг», с шелестом проломился сквозь ветви, ударился передними копытами в снег – но под тонким настом оказалась земля, и скакун тут же прыгнул снова, уже через лежащее поперек пути деревце, помчался по низким кустам, меж которыми мелькала белая спина.
Позади послышался треск, ржание, крик – но охвативший князя азарт не позволил ему оглянуться. Гнедой скакнул, перелетая еще один куст, и приземлился аккурат рядом с прижавшим уши, мчащимся во весь опор зверьком. Косой метнулся было вправо, но не успел: едва не выпав из седла, Зверев наклонился вниз, взмахнул рукой, и вылетевший из рукава грузик кистеня опустился бедолаге точно между глаз. Беляк закувыркался, но Андрей успел поймать его за шкурку, подбросил вверх и перехватил левой рукой. Он потянул на себя поводья, предупреждая скакуна, что можно больше не торопиться, вернул кистень на место, взял обмякшую добычу за уши и поворотил назад.
К склону Золотого холма, оказывается, уже успели добраться остальные охотники, ехавшие кружным путем.
– Тут зайцев, как комаров летом! – гордо показал им добытую дичь Зверев, и под одобрительные выкрики кинул в чересседельную сумку.
Бояре, то и дело вставая в стременах, чтобы дальше оглядеться, начали разъезжаться по кустарнику, и вскоре у левого края поля уже разгорелась погоня.
– С почином, Андрей Васильевич, – поздравил Федор Друцкий. – Токмо где ты бояр моих потерял? Ужель из-за косого повздорили?
Князь Сакульский непонимающе вскинул брови, потом развернул гнедого, поскакал к месту удачной охоты. Навстречу уже выезжали боярские дети… Двое выезжали, один, хромая, шел следом.
– Что там, служивые?! – бодро поинтересовался княжич.
– Мерина прирезать пришлось, – сообщил один из всадников. – Ноги передние переломал среди корней. Через голову упал, да еще на боярина Семеновского. Хорошо, не сломал ничего.
– Вот проклятье! – вздохнул Зверев. – И конь вроде красивый был. Туркестанец?
– Все одно засекался мерин, – махнул рукой Друцкий. – Оттого и оскопили туркестанца.
Андрей понял, что скакун был из княжеской конюшни. Похоже, косой смог вывести из строя одного из хозяйских телохранителей.
– Берегись!
Слева от них, высоко выбрасывая из-под копыт комья грязи, неслась конная лава. Всего семь всадников – но затоптать с ходу враз способны. Возглавлял «атаку» среднего размера беляк, решивший, что уйти от преследователей в поле будет проще, нежели в кустах. К счастью, увидев впереди новых врагов, он изменил свое мнение и повернул к ивам. Княжеские телохранители, не утерпев, понеслись следом. Андрей, поколебавшись всего секунду, тоже пустил гнедого во весь опор.
Косой – видимо, у них тут был практикум по избавлению от охотников – по знакомой дорожке лепетнул к старому кусту. Пока прочие бояре помчались вокруг, Андрей отпустил поводья, дал шпоры, знакомо взметнулся сквозь крону, тут же скакнул еще раз через поваленное дерево, прицелился взглядом в близкий комок – и тут услышал позади треск и громкие вопли.
На этот раз он оглянулся: обходившие куст с двух сторон бояре сошлись на тесном пространстве лоб в лоб. Одна из лошадей теперь билась на земле, пара охотников вылетели из седел. Когда же Зверев снова глянул вперед – заяц уже исчез, словно в воздухе растворился.
– Вы там на длинноухих охотитесь или с горными троллями деретесь? – охнул Друцкий, услышав о новых пострадавших. – Это всегда так, князь Андрей, али мы не так что-то делаем? Вы с отцом сколько холопов за сезон теряете?
– Это у вас, видать, зайцы особо матерые, Федор Юрьевич, – развел руками Зверев. – Опять же дома я обычно один в поле езжу.
– Смотрите, заяц!
Возле пострадавших остались только барон, Андрей, Друцкий и двое телохранителей – прочая толпа, забыв обо всем на свете, сорвалась в новую погоню.
– Нет, – решительно покачал головой сын хозяина именья, – есть в увлечении твоем некая лихость, княже, спорить не стану. Но соколиная охота изящнее будет. Птица дичь и выследит, и свалит, а тебе токмо подобрать ее останется да зрелищем бойцовым насладиться. Боярин Савелий, сделай милость, скачи в усадьбу, вели лекаря нашего прислать, трое саней и сокольничьего моего с Чулагой. Чулага, помню, зайцев для меня брал. И пусть Расстегу и Крошу захватит, Чулага с ними работал.
– Сделаю, княже, – поклонился один из телохранителей и поскакал вверх по склону.
– Заезжие купцы рассказывали, – сообщил барон, – что ловчие птицы герцога Анжуйского брали даже волков, причем самых матерых.
– Видать, мелковаты матерые волки у вас во Франции, – хмыкнул Зверев.
– Это не у нас, князь Андрей, – спокойно парировал чужеземец. – В датских землях на волков не всякий охотник в одиночку рискнет выйти. Пусть даже на то и соизволение господина имеется.
– Есть, есть почин! – выбрались из кустарника разгоряченные погоней охотники. Один из них нес на вытянутой руке мелко вздрагивающую тушку зверька. – Под ели на опушке уйти хотел, да прыти не хватило!
– Потери есть? – деловито поинтересовался Друцкий.
– Да чего там, легко взяли. Только погоняй!
Боярские дети наперебой хвастались своей добычей, и Зверев, пользуясь моментом, отъехал в сторону, двинулся по границе поля и кустарника. Ведь не может же быть, чтобы в таком ивняке всего двое косых водилось! Где-то здесь должны быть еще!
Поиски увенчались успехом уже минут через десять: приближение всадника спугнуло затаившегося у небольшой елочки русака. Заяц, петляя, кинулся наутек – это его и сгубило. Андрей пустил гнедого прямо, легко пробиваясь через кустарник, что едва доходил коню по грудь, через сто саженей догнал бедолагу и оглушил с седла тяжелым грузиком. Правда, подхватить добычу Зверев сразу не успел и пришлось возвращаться. К его удивлению, возле тушки охотника поджидал барон Тюрго.
– Ловко у вас это получается, князь, – вежливо склонил голову чужеземец. – Просто удивительно: так точно наносить удары столь капризным оружием!
– Жить захочешь – научишься, – резко наклонившись, прямо с коня подхватил добычу Андрей. – И вам настоятельно рекомендую потренироваться, барон. Когда в битве встречаетесь с рыцарем, то о его доспехи можно сильно попортить заточку клинка. Между тем один точный удар кистеня по ключице – и это уже не враг, а игрушка для холопов. Они и добьют. Колотите прямо по кирасе. Мне пока не встречалось ни одной, чтобы не прогнулась.
– Да, это неодолимое противоречие, – с готовностью признал барон. – Коли выковать броню, неуязвимую для удара, ее оказывается невозможно ни поднять, ни носить. А коли ковать ту, что не утомляет в битве, – ее легко проткнуть любым стилетом. Вы знаете, князь, швейцарские наемники вовсе никогда не носят доспехов. Они утверждают, что в бою легче выжить подвижному воину, нежели закованному в железо. И уже не раз наносили поражение лучшим армиям Швабского союза.
– Забавно, – рассмеялся Андрей. – Похоже, им никогда не доводилось стоять под татарскими стрелами или в плотном строю.
– Вы с ними не согласны, князь? – пристроился рядом с едущим шагом Зверевым барон. – Я слышал, русские тоже не носят брони.
– Русские не носят кирас и доспехов, – поправил Андрей. – Мы предпочитаем гибкую броню. В ней и из лука стрелять сподручнее, и в сече вертеться проще. Опять же мало кто носит поножи и наручи, предпочитаем сделать бахтерец покрепче.
– Но ведь так легко лишиться руки или ноги!
– Ничего не поделать, барон. – Зверев потрепал отдыхающего на медленном шаге гнедого по шее. – Нельзя повесить на человека больше двух пудов железа и надеяться, что он сможет сражаться. А значит, придется делать или одну толстую железку, или много тоненьких. Потому-то и кирасы у вас толще миллиметра не куются, что еще наручи и поножи рыцарю привесить нужно. У нас же на трехслойном бахтерце каждая из пластин крепче будет. А они еще и перехлестываются!
– Ваши речи выглядят куда старше вас, князь Андрей, – согласился барон Ральф. – Мне не часто приходилось встречать таких мудрых людей. Я уверен, мой король, Кристиан Ольденбургский был бы рад видеть вас среди своих друзей.
– Мое почтение королю датскому, – широко усмехнулся князь Сакульский, – но, боюсь, мы никогда не увидимся. Вряд ли я когда-либо попаду в Данию, и вряд ли его величество когда-либо навестит мое княжество.
– Кто знает, кто знает, – не согласился иноземец. – Жизнь длинна, а повороты ее иной раз столь затейливы… К тому же дружба с королями порою бывает весьма выгодна. Например, некие земли в русских имениях удивительно безлюдны. И где может найти для себя рабов обычный боярин? В стычках на востоке ничем не разживешься, кочевника невозможно превратить в пахаря. Его проще убить, нежели запрячь в соху. На западе каждый шляхтич готов скорее зарезать своих смердов, нежели отдать московитам. Без большой войны здесь пленников не добыть. Ведь так, княже?
Андрей промолчал. Все перечисленные способы увеличить население княжества долгой зимой обсуждались им с боярином Василием Ярославовичем не раз – и каждый раз отвергались как раз по этим причинам.
– Между тем на рубежах моей любимой славной Дании не первый год кипит смута, – продолжил барон. – В лоне церкви лютеране и кальвинисты бунтуют против римской власти и ее таинств, вне церкви одни христиане именем Христа убивают и разоряют других христиан, тысячами продавая несчастных в рабство, и изрядная часть этих рабов попадает на рынки Орхуса, Свенборга и Гессера. И хотя продавать людей в Московию запрещено во всех ганзейских и датских портах, слово короля может иметь очень большое значение. К тому же для своих друзей король может пойти на некие расходы и одолжить, скажем, сто талеров серебром. Этого вполне хватит, чтобы заселить среднюю датскую деревню.
– Король Кристиан намерен платить русским князьям? – не поверил своим ушам Зверев. – Он надеется набрать здесь армию? Боюсь, его казны не хватит даже на татар. Я не раз слышал об английских, немецких, французских, шведских наемниках, что служили на Руси, но никогда не читал о русских наемниках в Европе. К тому же мы привыкли проливать кровь не за золото, а за честь. Честный же человек может служить только России.
– Ну, что вы, князь, – засмеялся барон. – У короля и близко нет таких мыслей. Он не пытается перекупить вас, князь Андрей. Это серебро будет всего лишь знаком дружбы. Подумайте, князь. Сто талеров – это цена целой деревни. Это стоимость воинского снаряжения от лучших мастеров либо половина цены добротного ганзейского кога.
– Вы хотите сказать, барон Ральф, что датский король успел узнать про меня так много, что готов не глядя осыпать золотом? – как можно спокойнее поинтересовался Зверев.
– Не обязательно о вас, князь, – медленно, взвешивая каждое слово, ответил датчанин. – Имелись рекомендации многих знающих людей. Опять же, слово князя Юрия Друцкого значит очень и очень многое.
– Друцкий… – задумчиво пробормотал Зверев. – Вот, значит, чья тут лапка волосатая проглядывает.
То, что его вербовали, покупали самым беззастенчивым образом, Андрей понял уже давно, с первых фраз. Барон не разговаривал – барон подлизывался, втирался, как сальный винт в колесную чеку. Не понимал Зверев одного: зачем он мог понадобиться датчанам? Какое им дело до хозяина затерянного среди каменистых карельских проток безлюдного княжества? Или ловкий родич просто давал возможность молодым супругам поправить свои дела за счет чужой казны? Сто талеров… Сто талеров на дороге не валяются. Особенно в их положении. Это целая деревня с населением из пятидесяти, а то и ста смердов – смотря почем сейчас идут невольники в Европе. Это морской ушкуй, на который у отца не хватает денег. Но что взамен? Как ни ловок князь Юрий, датчане тоже не такие дураки, чтобы одаривать щедрой рукой совсем ненужного человека. Что-то они должны на этом иметь…
«А вдруг… – Андрей похолодел от неожиданной мысли. – А вдруг большая война уже готовится? Но начнется она не с Польшей и Османской империей, а здесь, на севере? Быть может, датчане готовят измену уже сейчас, заранее? И когда армии сойдутся для битвы, окажется, что половина русских воевод не намерены побеждать своих поработителей? Несколько сотен князя Друцкого, полсотни боярина Лисьина, еще столько же его, князя Сакульского. Сотня там, сотня здесь – что будет с Русью, если хотя бы половина бояр в решительный час вдруг откажутся идти в битву?»
– Ваши посулы, барон, очень похожи на приглашение к предательству, – немедленно отчеканил Зверев. – Для меня нет иного господина, кроме московского царя, и иной родины, кроме Руси. Я достаточно ясно выразил свою мысль?
– Какое предательство, помилуй Бог?! – всплеснул руками иноземец. – Вы же вольный дворянин, княже! Свободный человек!
Как ни забавно это звучало, но это было правдой. Средние века жили иной моралью, нежели станут жить далекие потомки. Это в двадцатом веке англичанин, перешедший к немцам, или вьетнамец, служащий американцам, однозначно считались предателями, подонками и безродным отребьем. В нынешнем времени дворянин имел право сам выбирать господина. Вот перешли князь Друцкий и князь Воротынский из-под литовской руки под московскую – ну и что? Такова их вольная воля. Какая разница, воюет Москва с Литвой или нет? Воевали на одной стороне честно, теперь так же честно против бывших друзей драться станут. И ведь такое, случалось, прямо во время битвы «вольные дворяне» отчебучивали!
– Я уже год, как не свободный человек, – покачал головой Зверев. – Я дал клятву верности государю московскому Иоанну Четвертому. У меня есть только одно честное слово, барон. И я его уже дал!
Князь Сакульский отпустил повод и помчался сквозь кусты к яркой, похожей в солнечном свете на огромный изумруд, фигуре Федора Друцкого в нарядном зипуне, так ни разу и не заехавшего с поля в кустарник. Княжич гарцевал неподалеку от своих людей, дожидавшихся помощи после схватки с длинноухими трусишками.
Андрей спешился возле них, присел рядом с телохранителем хозяйского сына, прощупал ногу, на которую тот прихрамывал, повернул из стороны в сторону:
– Вроде целое все, боярин. Чего болит?
– Да вот, от бедра. И дышать больно за грудиной.
– Понял. С ногой скорее просто ушиб, а вот ребра могли и пострадать. Надо плотно грудь обмотать, чтобы не сдвигались, коли сломаны. Есть ткань какая-нибудь?
– Откуда, княже? Чай, не в поход ратный, на охоту сбирались.
– Да, охота нынче удалась… – Зверев повернулся, без предупреждения схватил подвывающего бородача лет сорока чуть выше ступни и со всей силы рванул к себе.
Тот вскрикнул, схватился за колено:
– Больно же, князь!
– Было больно, – улыбнулся Андрей. – А теперь вставай. Вывих это был. Небось, лошадь через ноги перекатилась?
Боярин согнул ногу, недоверчиво постучал ступней по земле, встал, опять постучал:
– Да ты кудесник, княже!
– Какой кудесник, костоправство обычное, – отмахнулся Зверев.
В учении Лютобора как раз лечение ран, переломов и вывихов было самой простой из наук. Порошком из ноготков присыпать, сухой мох болотный примотать – и все. Или кость сломанную в лубок уложить. А вот попробуй все травки лечебные запомнить! Они же все ядовитые, целительные или бесполезные одновременно – в зависимости от того, когда собираешь, как запасаешь и где хранишь. Причем рецепты совершенно разные получаются. Девясил отваром от ревматизма помогает, порошком, замешанным с мукой и медом в шарики, – от болотной лихоманки, по признакам больше похожей на грипп, а в виде винного отвара – от заворота кишок. Обычная гречка, оказывается, ядовита страшно – правда, в малых дозах как снотворное или просто успокаивающее средство годится. А если цветы скотине подсыпать – то у той шерсть начинает клочьями выпадать. Можжевельник от чесотки помогает, от женских болезней и как мочегонное. Он же имеет свойство нежить отпугивать видимую и невидимую, порчу отводить. Рябина способна порчу, проклятия и некие заклинания впитывать, и на ней колдовство можно обратно «автору» отнести. Она же как противозачаточное средство используется и от цинги хорошо спасает. Опять же в виде таблеток на меду. Даже ряска, если с умом заготовить, от затуманивания в глазах помогает, от головной боли. Как заподозрил Андрей – от болячек, связанных с повышенным давлением. Живка полевая от желтухи и глистов применяется, а если порошок с приговором под лунным светом в солнцеворот подержать, то человека им на целый день заворожить можно и заставить любые желания по своей воле исполнять. А из обычного сельдерея приворотное зелье готовится, против которого ни один мужик устоять не способен. Для приворота же девиц мать-и-мачеха нужна…
Зверев, наверное, и десятой доли выучить не успел – а голова уже от науки пухла. Что по сравнению с этим простое костоправство? Да половина бояр, несколько сражений пройдя, сами могли и при переломе, и при вывихе первую помощь оказать.
– Никак, княже, хлеб у лекаря нашего решил отбить? – поинтересовался с седла Друцкий. – Эй, Лука Ильич, ты куда?
– Я этого паразита ушастого все равно споймаю, Федор Юрьевич! – коротко поклонился княжичу исцеленный от вывиха боярин, ловко запрыгнул на коня и помчался в кустарник.
– Надо же, как завело старика! – удивился хозяйский сын.
– А сам не хочешь попробовать, пока дети боярские весь ивняк не вытоптали? – поднялся в стремя Андрей.
– Сейчас сокола привезут, тогда и я побалуюсь. Почто ноги ломать, коли птица есть? Еще посмотрим, у кого добыча больше окажется.
– Распугают дичь твои бояре, пока сокольники прискачут, ох, распугают, – заранее дал другу повод к оправданию Зверев и решил про своего второго косого пока не говорить. А то ведь останется княжич с пустыми руками – еще обиду затаит. Зачем отношения с приятелем зря портить? – Кстати, Федор Юрьевич, а что это за барон у вас гостит?
– Странный, правда? – тут же согласился Друцкий. – Одет что церковная нищенка, а письма рекомендательные отцу от самых знатных родов показал. Слуга у него немой, с горбом, с бельмом на глазу, в плечах шире, нежели ростом вышел. На него глянешь – и в церковь тянет, от скверны очиститься. От сумок хозяйских, что пес цепной, не отходит… Едут!
Княжич увидел огибающий холм обоз и помчался навстречу. К нему рванулись, радостно виляя хвостами, две низкорослые лохматые псины темно-коричневого окраса.
– Привет, зверята мои, привет, хорошие, – наклонился к ним с седла хозяин. – Заскучали по полю? Векша, Чулагу привез?
Веснушчатый холоп в толстом кожаном поддоспешнике, покрытом на плечах десятками глубоких царапин, поднял перед собой клетку с крупной птицей, голову которой прятала шапочка с алым матерчатым хохолком.
– Отлично, давай… – Княжич выдернул из сумки на луке седла кольчужную рукавицу, натянул на правую кисть.
Сокольничий открыл клетку, пересадил птицу ему на руку. Федор Друцкий залихватски свистнул, медленным шагом двинулся к ивняку. Боярские дети, прервав свои метания среди кустов, торопливо выбрались на поле. Кони их хрипели, роняя с губ и из-под сбруи капли серой пены.
– Да, похоже, увлеклись мужики, – пробормотал князь Сакульский. – Забыли, что лошади не железные.
– Сейчас, сейчас настоящую охоту увидишь. – Федор Юрьевич опять присвистнул, но уже тихо и коротко, с переливом. Собаки замерли, насторожив уши. – Расстега, Кроша, ату!
Друцкий указал на изрядно переломанный ивняк, и псы послушно кинулись в нужном направлении. Уже через пару минут звонким лаем они сообщили, что подняли дичь. Федор Юрьевич торжествующе улыбнулся, снял с сокола колпачок и подбросил птицу вверх. Та взмахнула крыльями, клекотнула, словно несмазанная калитка, и, крепко сжав лапы, удержалась на кольчужной рукавице. Княжич снова подкинул сокола – но тот, недовольно клекоча, все равно остался на своем месте.
– Что такое, Векша? – тихо и зловеще спросил холопа Друцкий.
– Дык, Федор Юрьевич, – почему-то просипел сокольничий. – Не сказывал же никто, не упреждали. Гонял я сегодня на рассвете птицу-то. И кормлена она.
– Ах ты… – Друцкий сунул сокола обратно и принялся со всей силы и злости лупцевать холопа плетью. Тот вздрагивал и терпел, спешно убирая крылатого охотника в клетку. Хотя почему и не потерпеть в поддоспешнике-то?
– А цепко зверя собачки взяли, – негромко отметил барон Тюрго. – Уходят. Не потерялись бы…
Княжич мгновенно забыл про провинившегося холопа и встал на стремена, прислушиваясь к далекому лаю:
– К Чавкиной пади уходят… Ведут зайца… Ну, Векша, коли и собак сгубишь…
Барон, стегнув своего каурого коня, помчался на звук, через заросли. Мгновением позже сорвались с места и прочие бояре, Андрей в том числе. Гнедой, поначалу шедший где-то посередине охотничьей кавалькады, уже через сотню саженей вырвался вперед, отставая только от иноземца. Их лошади легко перемахивали встречные сугробы, проламывали низкие заросли, огибали отдельные деревья. Скакуны детей боярских, вымотанные до предела, сравняться с отдохнувшими конями никак не могли.
Лай ненадолго затих, потом сместился влево. Зверев повернул туда, выиграв на повороте с десяток саженей у барона Ральфа, и с удивлением увидел чуть в стороне несущихся во весь опор княжича и его телохранителя.
Зверек пытался уйти, петлял. Голоса гончих смещались то в одну сторону, то в другую. Охотники тоже поворачивали: перепрыгивая поваленные деревья и кустарники, раскидывая копытами крупитчатые весенние сугробы, проскакивая под низкими ветвями, пробиваясь через плотную стену лещины. Погоня давно перешла из ивовых зарослей в застарелый осинник, копыта проваливались в жесткий наст на глубину полуметра, и Андрей молил всех богов сразу, чтобы под ним не оказалось ямки или гнилого деревца – ноги гнедому переломать можно враз. Но пока судьба благоволила ему, а вот телохранитель княжеского сына куда-то отстал. Лай слышался совсем рядом, где-то в сотне саженей.
Поперек пути оказалась сломавшаяся на высоте полутора сажен березка. Оба князя повернули, обогнули дерево, барон же перемахнул через него и теперь оказался первым. Андрей чертыхнулся, прижался к шее гнедого, погоняя скакуна:
– Не отдадим иноземцу русского зайца!
Лай опять послышался в стороне, охотники устремились туда, упали набок, проскакивая под толстой низкой веткой, выпрямились:
– Вот они!
Собаки настигали по прочному насту рыжего остроносого зверька.
– Лисица!
Рыжая кинулась влево, шастнула под ветви орешника, по упавшему деревцу перемахнула канаву, рванулась в другом направлении. Собаки с лаем понеслись следом. Всадники тоже не отступили: послали лошадей в прыжок через орешник, тут же скакнули через извилистое русло ручья, повернули. До добычи оставалось всего десяток саженей, барон начал даже раскручивать свою семихвостую плеть.
Сугроб – лиса нырнула в темную дыру под ним, собаки промчались следом. Датчанин, заподозрив неладное, послал каурку в прыжок. Она взметнулась над белым гребнем, опустилась по ту сторону и сбилась на шаг, зарывшись в снег почти по брюхо. Иноземец заругался на каком-то незнакомом языке – но изменить ничего не смог. Скакавшие следом князья обогнули сугроб чуть правее, одновременно перепрыгнули широкий пень, прикрытый оплывшей ледяной шапкой, и оказались впереди.
– Ату ее! – закричал Друцкий, поравнявшись с собаками. – Ату!
Зверек, надеясь на чудо, свернул под куст с высокими голыми ветвями, но охотники, уже обогнав собак, послали лошадей следом, перелетели крону и опустились рыжей почти на голову. Андрей взмахнул рукой, впечатывая кистень ей в макушку, хищница закувыркалась. Резко нагнувшись, княжич поймал ее за хвост, но тут подоспевшие псы, забыв приличия, тоже прыгнули, вцепились в тушку – и в руке Федора Друцкого остался лишь хвост. Тушку уже раздирали в клочья его любимцы Расстега и Кроша.
– Вот шкодники! – беззлобно засмеялся разгоряченный погоней княжич. – Всю охоту испортили! Чего теперь людям покажем?
– Скажем, честно поделили, – осадил гнедого Зверев. – Половину нам, половину им. По длине мерить – как раз так и выходит.
– Да, – вздохнул княжич и протянул хвост гостю: – Кажется, это твоя добыча, княже. Ты ее сбил.
– Кто первым схватил, того и добыча, – отказался Андрей. – Закон охоты. Собаки, вон, и вовсе считают, что это они главные. Кому что досталось, тому и принадлежит.
– Как скажешь, княже. – Друцкий продел хвост в кольцо уздечки, привстал на стременах: – Архип! Архип, ты где? Барон, вы не видели моего боярского сына?
– Помнится, он еще с милю назад отстал, Федор Юрьевич, – вежливо склонил голову в горностаевой шапке иноземец.
– Нехорошо… – потянул левый повод княжич. – Поехали по следу, глянем, куда делся.
– А как же собаки?
– Пусть их, – отмахнулся Друцкий. – Догрызут, нагонят. Азарта в них больше нет, не потеряются. А вот Архип…
К счастью, уже через несколько минут они увидели скачущего по взрыхленному снегу боярина. Шагов за пять тот скинул шапку, поклонился:
– Прости, княже, ветки не заметил. Пока поднялся, пока мерина поймал, пока в седло… Вас уже и не видать. Как ветер, неслись.
– Не зря неслись, – выдернул из кольца лисий хвост Федор Юрьевич. – Вот, красного зверя взяли. Держи, жалую.
– Благодарствую, княже, – поклонился боярин и спрятал подарок за пазуху.
Может, и безделица – но дорого внимание. Да и дело для пушистого хвоста найдется. Кто их по десятку на шапку нашивает, чтобы уши да щеки в мороз не стыли, кто на одежду или упряжь – для красоты. А кто и писарю отдаст – песок с грамоты смахивать после того, как чернила высохли. Тут ведь прикосновение нежное требуется: присохшие крупинки стряхнуть, но чернила не смазать.
Назад охотники пробирались шагом, а потому выехали на поле где-то часа через два. Здесь, оказывается, все уже переменилось. Пострадавшие и провинившийся сокольничий исчезли, зато на траве раскинулось покрывало, уставленное блюдами с пирогами, кусками убоины, полными пенного пива кубками. Что было неприятно: подтаявшая на солнце земля вокруг оставалась еще сырой и холодной – возле угощения не приляжешь. Однако Федор Юрьевич без предисловий подскакал к столу, наклонился с седла, ловко подхватил один из кубков и, не пролив ни капли, тут же опрокинул в рот. Бояре захлопали, приветствуя ловкость хозяйского сына, перевели взгляд на Андрея. Ему, князю Сакульскому, всяко полагалось «подходить к столу» прежде них.
– И-и-и-эх! – Нацелившись на самый крайний, серебряный кубок, Зверев подскакал к нему, с силой сжал ноги, качнулся почти до земли и, расставив пальцы, подхватил сосуд под днище. Выпрямился, одновременно поднося его к губам. От резкого рывка часть напитка выплеснулась, но Андрей понадеялся, что на скорости этого никто не заметил. Он большими глотками выпил пиво, по примеру Друцкого отшвырнул кубок – холопы соберут, – развернулся, выдернул нож и на обратном пути метко наколол сочный кусок подкопченного мяса. Отъехав в сторонку, не торопясь поел, наблюдая за остальными.
Тут же выяснилось, что князь Сакульский в своем верховом мастерстве не так уж плох. Многие бояре, пытаясь поднять и поднести ко рту кубок, опрокидывали его на ковер, а то и на себя. Двое и вовсе выпали из седла, посбивав кубки и вызвав всеобщий смех. Наколоть на скаку кусок мяса тоже не всем по силам оказалось. Пожилые бояре, естественно, делали это легко и непринужденно. Но ведь они не то что ножом – рогатиной на всем скаку в прорезь рыцарского шлема попадали. Те же, кто помоложе, то всаживали нож так, что пробивали насквозь деревянный поднос и увозили его с собой, то втыкали клинок в ткань ковра. О смысле угощения все давно забыли. Охотники не подкрепляли силы и даже не напивались – они демонстрировали ловкость или пытались оправдаться после прошлой неудачи. Кто быстрее наклонится, кто на большей скорости подхватит кубок и не расплещет – холопы не успевали их наполнять и расставлять. Однако, выпив три-четыре кубка пива, подцепить с подноса небольшой пряженец – задача не из легких… Из седла на траву, ругаясь, вылетал каждый третий.
Веселье длилось часа два, пока не закончилось угощение. Теперь захмелевшим боярам стало вовсе не до охоты, и на измученных лошадях всадники неспешным шагом отправились в усадьбу. Здесь их ждала жаркая баня с квасным паром и медовыми жбанами, а затем охотники влились в шумную компанию остальных детей боярских, готовых продолжить прерванный накануне пир. После выпитого и съеденного, после бесконечных здравиц и заверений в любви и дружбе у Зверева возникло стойкое ощущение, что он, подобно запертой в клетку белке, попал в какое-то бесконечное кольцо, в хмельную карусель, в которой крутится уже не первый год и, похоже, будет кружиться вечно.
Правда, в бесконечность пира вплеталась одна неизбежная при таком количестве поглощаемой жидкости деталь – необходимость регулярного посещения небольшой комнаты у дальней стены с четырьмя дырами в полу и кипой сена, которое следовало кидать после себя в дыры для устранения запаха. На выходе из этой комнаты, в пустом коридоре, и заловил Андрея барон Тюрго.
– Рад вас видеть, князь! – обнял он Зверева. Не из дружбы, конечно же, а просто чтобы остановить. – Славная нынче выдалась охота. Три загубленные лошади, две сломанные ноги, несколько ребер и одна рука ради трех пойманных зайцев и одного лисьего хвоста.
– Э-э, дорогой датчанин, – отстранился Андрей и похлопал иноземца по плечу. – Ты ошибся страной, мой дорогой. У нас Родиной не торгуют!
Зверев собрался было уйти, но не рассчитал поворота и врезался плечом в стену.
– Неправда, князь, я говорил совсем о другом! – возмутился датчанин. – Постойте же, разве двести полновесных серебряных талеров не заслуживают хотя бы разговора?!
«Двести? А днем он говорил о ста…» – мысленно отметил молодой человек и решил не напоминать барону об этом, пьяно обрадовавшись своей находчивости.
– Я говорил о мире и только о мире, князь! – обрадовался иноземец, поняв, что собеседник решил задержаться. – Я лишь говорил, сколь ужасно положение нынешней Европы. Османская армия осадила Вену и приближается к Венеции. Недалек тот час, когда сарацины захватят земли до самого северного океана, покорив и Францию, и Германию, выйдя к недавно магометанской Испании. Недаром под стенами Вены ныне бьются бок о бок, забыв вражду, французские и английские рыцари. Германия же поражена смутой, и это предрекает ей весьма печальную судьбу.
– Германией больше, Германией меньше, – презрительно фыркнул Зверев и оперся спиной о стену, выставив живот. – Да мы Берлин пять раз брали! Или шесть… Правда, Париж – только раз.
– Для вас Германия далеко, а для моего короля – ближний сосед, – пропустил барон мимо ушей явный бред упившегося русского. – Турки, сарацины, смута… Моему королю нужны войска там, на западе. И поэтому он хочет мира здесь, на востоке. Теперь вы понимаете меня, князь? Разве желание мира может быть изменой?
– Миру мир и слава КПСС, – согласно кивнул Зверев. – Однако я потомственный боярин, князь Сакульский! При чем тут я?
– Разве вы забыли, князь, что ваши земли граничат с датскими рубежами? – терпеливо поинтересовался барон.
– Да? – изумился Зверев и наморщился, напрягая память. В памяти всплывали то Швеция, то Финляндия. – Датский король? Или шведский?
– По Кальмарской унии шведские и норвежские земли находятся под рукой датской короны. – Барон Тюрго скрипнул зубами, пытаясь сохранить доброжелательность.
– Да? Что же, я очень рад за датскую руку, – кивнул Андрей.
– Я слышал, у вас в имении есть некие трудности, князь. Его королевское величество очень тревожит мысль о том, что вы испытываете немалое искушение посягнуть на сопредельные земли, дабы захватить рабов для своих деревень и добычу для пополнения казны. Посему его величество готов предложить вам двести немецких талеров в обмен на клятву не тревожить его рубежей, а также удерживать от подобных нападений своих друзей и склонять своего государя поддерживать мирные отношения с королевством Данией.
– Двести талеров за то, чтобы я ничего не делал? – не очень понял Андрей.
– Двести талеров на возрождение вашего княжества, боярин, – вздохнул барон. – На возрождение княжества без ущерба для рубежей моей страны. Вы получаете серебро, а мой король – воинов, которые уйдут на запад, вместо того чтобы стеречь каменные уступы Корелии. Мы все получим то, чего желаем, без крови и ссор, и останемся добрыми друзьями, готовыми протянуть друг другу руку помощи…
Даже сквозь хмель Зверев чувствовал, что его дурят. Обманывают. Но он никак не мог понять: в чем? Двести вполне реальных немецких талеров в обмен на… На подозрения?
– И король поможет мне купить у вас невольников?
– Да, – прервав свою болтовню, четко подтвердил иноземец. – Так вы готовы дать слово не тревожить наших рубежей, князь?
– Я не вижу серебра, барон.
– О, это не вопрос, – встрепенулся датчанин. – Мы поднимемся в светелку, и я немедленно их вам передам. Токмо, князь, не обессудьте, но мне придется взять с вас расписку. Я ведь должен держать ответ перед своим королем…
Андрей хмыкнул носом и усмехнулся. Как бы ни хитрил барон Ральф Тюрго, но у Зверева тоже имелось одно секретное оружие. Лютобор, который поклялся вернуть его в двадцать первый век. И когда князь Сакульский исчезнет из этого мира – что будет проку от его расписок? А вот серебро – штука вещественная. Оно останется.
– Будет тебе расписка, лазутчик, договорились.
– Пойдемте, князь. – Датчанин, мгновенно посерьезнев, зашагал по коридору, свернул к первой лестнице, поднялся на второй этаж и двинулся направо, в сумеречную щель, освещенную слюдяным оконцем где-то совсем далеко, шагах в ста. Барон остановился раньше, стукнул два раза, один, еще два, потом толкнул створку.
В его комнатке оказалось заметно светлее, хотя окно было сделано в верхнем углу справа и закрывалось не слюдой, а просто бычьим пузырем. Наиболее темный закуток получился как раз под окном – там поблескивали два глаза и длинный полуторный меч. Видимо, сидел тот самый слуга, что покоробил своим видом княжича Друцкого.
Барон открыл сундук, достал свернутый в трубочку лист бумаги, перо, чернильницу, захлопнул крышку, разместил их сверху, широким жестом пригласил Андрея ближе. И вдруг, точно матерый фокусник, извлек прямо из воздуха два тяжелых мешочка, бросил их рядом с чернильницей, распустил узелок, открыл горлышко. Матово блеснули белые кругляшки.
– Желаете пересчитать, княже?
Андрей просто взвесил кошели в руке. На глазок в них было явно больше пяти кило. Как раз столько двести талеров весить и должны.
– Давайте возьмем четыре монеты, уголки пергамента прижмем, – предложил барон. – Так будет легче писать…
Зверев намек понял, взялся за перо:
– Я, милостью Божией князь Андрей, владетель княжества Сакульского, урожденный боярин Лисьин, сим подтверждаю получение от барона Ральфа, владетеля Тюрго, двухсот талеров серебром за… – Он поднял глаза: – За что, барон? За клятву ничего не делать?
– Оставьте так, – небрежно разрешил датчанин. – Это достаточно ясно указывает, что серебро не осело в моем кармане, а остальное не так важно. Ведь вы дворянин, королю будет достаточно вашего честного слова, которое я ему и передам. Так вы даете клятву не нападать на датские земли и не чинить урон королю, моему повелителю, своими деяниями или словами?
– Клянусь, – кивнул Зверев и широко перекрестился.
– Был искренне рад знакомству, князь. – Иноземец осторожно поставил на один край пергамента чернильницу, на другой положил нож. – Пусть подсохнет. Был искренне рад знакомству…
Андрей затянул узлы кошелей, прижал добычу локтем к телу и, покачиваясь, отправился в светелку Полины. Он собирался оставить там серебро и вернуться к пиру, но зов мягкой постели оказался столь притягателен и завораживающе могуч…

* * *

Проснулся Андрей от ужаса. Ему явился заяц размером с корову, ходящий на задних ногах, в рыцарском шлеме и со «шмайсером» на животе. Косой пытался выманить его из укрытия, разбрасывая по полянке золотые монетки и овес, после чего прятался в траву – уши торчали на высоту жирафьей головы. Как раз за уши Зверев и попытался его поймать. Но заяц встал – Андрей врезался головой в мягкий мохнатый живот, понял, что его перехитрили, и в последний, предсмертный миг открыл глаза. К счастью, это оказались волосы Полины – князь Сакульский даже обрадовался, что женат.
– С добрым утром, дорогая. – Он поднял голову и поморщился от тягучей, тупой боли в висках. – Ты уже вернулась с пира?
– Да что ты, милый! Мы с хозяйкой еще до полудня гостей оставили. Ты намедни пришел, так я уже легла. Ты еще мне под подушку мешки с серебром сунул и сказывал, будто после исчезновения твоего мне оно все останется… Только ты не исчезай, суженый мой. Как же я без тебя?
– Не бойся, не останется, – пообещал Зверев. – Потратим все в ближайшие месяцы. Ушкуй нам нужен хороший, иначе ведь до княжества не добраться. И из него не выбраться. И людишек надо прикупить, а то ведь без рабочих рук от земли никакой пользы нет… О Господи, если мне нальют еще хоть рюмку, я повешусь. Баню чем вчера топили?
– Дровами.
– Я так и думал… – Действительно, откуда княгине, хозяйской племяннице, знать, чем дворня печи набивает?
Андрей провел рукой по телу: он был в рубашке. Интересно, сам разделся или помогли? Сам бы, наверно, догола все снял – это у местных принято в рубахах до колен почивать. Он поднялся, подошел к окну, откинул крючки, потянул на себя внутренние створки, потом распахнул наружные, с наслаждением вдохнул морозный воздух. Небо светлело, но до восхода оставалось еще изрядно времени, а потому во дворе было тихо и пустынно. Даже слишком пустынно – куда могло пропасть столько лошадей? Вчера, помнится, под всеми навесами стояли.
– Прикрой окошко, любый мой, – попросила жена. – Студено мне больно.
– Похоже, разбудил я тебя рановато… – послушался ее Андрей.
– А мне, как ни разбудишь, все ко времени, – ответила Полина и стыдливо зарумянилась.
Увы, игры под одеялом были последним, о чем сейчас мог думать князь Сакульский.
– У тебя квасу не припасено случайно? На случай, если пить ночью захочется?
– Нет… Но девка вчера рассолу приносила капустного. Тебе на утро, сказывала. Вон, на сундуке крынка стоит.
– Класс!!! – Андрей впервые воспылал симпатией к предусмотрительному князю Друцкому.
Найдя в сумерках глиняный кувшин с широким горлышком, он тут же отпил с пол-литра живительной влаги – как сказали бы в его время, «полной витамина „С“, микроэлементов и имеющей оптимальный солевой баланс», – после чего, прихватив сосуд с собой, вышел из светелки.
Двор спал, а потому никто не заметил, как гость, миновав двор, скользнул в неурочное время в еще теплую баню. Там он выловил в топке несколько мелких, недогоревших угольков, растер, покидал в рот, запивая рассолом, после чего разделся и ополоснулся остатками воды из вмазанного в камни бронзового котла.
Возвращаясь, он почувствовал себя уже намного лучше – голова отпустила, мысли стали более ясными, да и память освежилась. Дверь в светелку оказалась заперта. Андрей немного удивился, сотворил заклятие на засовы, осторожно открыл створку, прокрался внутрь. Из постели доносились равномерные всхлипы, словно раскачиваемая ветром ветка скребла по оконному стеклу.
– Полина, ты чего? – удивился Зверев присаживаясь на край постели. – Случилось чего-нибудь?
– Ты меня не любишь! Не любишь!
– Чего-чего?! – изумился Андрей. – Что за глупости тебе в голову взбрели?
Насколько он помнил, в деловой финансово-родовой сделке под названием «брак» ни о какой любви даже близко не упоминалось. В длинном договоре, сопровождавшем операцию «свадьба», говорилось о принятых на себя двумя родами обязательствах, об обеспечении будущего старшего сына, о старшинстве наследников, о том, кто и чем это гарантирует, о чистопородности предков и даже об ответственности за отсутствие детей нужного пола и сроках улаживания такого спора. Но вот о любви – о любви там не имелось ни слова.
– Ты не любишь меня, Андрей! Ты бегаешь от меня, бегаешь к кому-то. Ко мне не прикасаешься, на других все смотришь. Я здесь, а ты, чуть глаза открыв, уж умчался к кому-то!
– Господи, да при чем тут это, дурочка? – фыркнул Зверев. – Спят же все!
– А к кому ты тогда бегал, а? – развернулась жена к нему лицом. – Куда мужик из супружеской постели спозаранку удрать может, кроме как не к девке дворовой?
– Думаешь, иной нужды, кроме как в девке, у человека поутру возникнуть не может? – Молодой человек покачал головой, протянул руку, кончиком пальца отер капельки у нее со щек. – Тебе лишь бы подушку вымочить, глупенькая. – Он наклонился и следующую капельку убрал уже губами. – Соленая… Солевары в Руссе ее неделями выпаривают, а ты на баловство переводишь.
– Не на баловство… – хлюпнула супруга маленьким розовым носиком.
– Беречь ее надобно, беречь… – Андрей поцеловал ее глаза, дохнул на веки, заставив затрепетать черные ресницы. Рука нырнула под одеяло, скользнула по горячему телу – и душе молодого здорового парня тоже стало горячо. Полина казалась уже не рыхлой и бесцветной, а вполне даже нормальной, приятной девушкой. Пусть и не такой желанной, как Варя или Людмила Шаховская, – но маленькие пухлые губы манили своей мягкостью и отзывчивостью…
– Ты правда ни к кому не бегал? – шепотом поинтересовалась княгиня. – Побожись!
– Еще чего! – возмутился Зверев и стащил с себя рубаху. – Я лучше докажу.
– Постой, как можно! – Молодая женщина распахнула глаза и возмущенно приоткрыла рот: – Сегодня день постный, нельзя!
– Ну, нет! – Он откинул одеяло, схватил сорочку за подол и потянул вверх.
– Да нельзя же, нельзя! – Полина чуть приподнялась, давая ткани пройти под спиной, после чего стыдливо прикрыла грудь и низ живота ладошками. – Пост. А я всего лишь спросила.
– Ерунда. – Зверев взял ее за руки и поднял их вверх, заведя жене за голову. – Путников Господь от поста освобождает.
– Но мы же не в пути, Андрюша, – прошептала женщина.
– А мы сегодня отправимся…
Князь Сакульский навис над женой, оглядывая белое мягкое тело. Груди раскатились в стороны, бедра казались шире раза в полтора, нежели в платье. Примерно четырехмесячная беременность растворилась в рыхлых формах и была совершенно незаметна.
– Ты чего, Андрей? – забеспокоилась Полина. – Что ты на меня так смотришь… Ну, перестань! Я стесняюсь.
Молодой человек промолчал и увидел, как соски быстро заострились, а грудь немного подтянулась, приподнялась, живот напрягся, ноги же, наоборот, задвигались, как будто жертва надеялась куда-то от него убежать.
– Перестань!
Он наклонился, закрыл ее рот своими губами, опустился всем телом и легко вошел каменной плотью в ждущее лоно. Женщина охнула, с неожиданной силой освободила руки – но не оттолкнула, а обняла и крепко прижала его к себе:
– Андрей, Андрюшенька… Миленький мой, желанный, единственный…
В эти минуты и она была для Зверева самой желанной и единственной, в этот миг он и сам готов был поклясться, что не способен с такой же страстью желать кого-то другого, что целует жену по корыстному уговору, а не из бесконечной и искренней любви. И чувства эти надолго сохранились даже после того, как пик сладострастия превратил сжимающие тела любовников силы в океан безмятежной слабости.
– Мне не нужен никто, кроме тебя, Поленька, – прошептал Андрей. – Никто, нигде и никогда.
– Любый мой, хороший… – повернула голову к нему женщина. – Значит, ты не бегал от меня? Правда?
– Думаешь, у меня были бы силы, трать я их на кого-нибудь другого?
– Конечно. Ты такой сильный и красивый. Наверное, тебя хватило бы и на десятерых, и все были бы счастливы.
– Десятерых? – Зверев глянул себе на живот, потом повернулся к жене, коснулся кончиком пальца ее соска, начал медленно водить вокруг него, заставив красноватую лепешечку собраться в небольшую пику. – Хорошо, я докажу…
– Только нам уехать сегодня надобно обязательно! – предупредила Полина. – А то ведь – грех.
К тому часу, когда дворовая девка постучала в дверь светелки, Андрей, кажется, сумел убедить супругу в своей честности. Если не числом, то хотя бы старанием. Правда, избавиться от накопившейся приятной слабости он уже не мог и теперь с ужасом ждал продолжения пиршества: в таком состоянии он свалился бы с ног даже от чарки пива. Князя Сакульского могло спасти только чудо.
И оно свершилось! В обширной трапезной, куда они вошли, было совершенно пусто. Настолько, что в первый миг Андрей вовсе не заметил маленькой, худощавой фигурки князя Юрия Друцкого, без шубы и ферязи выглядевшего вовсе как мальчик-с-пальчик.
– Доброе утро, дядюшка! – Княгиня обняла хозяина, поцеловала в щечку, после чего уселась слева от него, но не рядом, а через три места.
– Доброго тебе здоровья, княже, – поклонился Зверев. – Пусто тут сегодня, однако.
– Разъехались соколы, – вздохнул Друцкий, поднимая золотой кубок рукой, обтянутой ломкой пергаментной кожей. – Не стали со стариком прощаться. Пока отдыхал на пиру, все и разъехались.
– И Федор Юрьевич тоже?
– Нет, – улыбнулся хозяин. – Ныне уж он отдыхает, не поднять. Холопы сказывали, за полночь разъезжались-то. Уж не ведаю, как и добрались. Хотя, ночи ныне светлые. Опосля еще маненько ближние други посидели. Сын, отец твой, боярин Рыканин, да Савелий Мохнатый, что под Юрьевом меня от кнехтов ливонских отбил. Вот и отлеживаются ныне. Тебе не понять, ты, вижу, опять ровно и не пил вовсе. Однако и тебе доброго здоровия. Вот, капустой кислой подкрепись, стерлядка заливная вон, в лотках имеется, студень говяжий. А хочешь, пива тебе прикажу? Мне-то, окромя кваса и рассола, ничего и видеть не хочется. Да ты сюда, рядышком садись… – похлопал справа от себя князь.
– Спасибо, Юрий Семенович, я тоже квас по утрам предпочитаю, – занял Андрей почетное, предназначенное для хозяйского сына, место.
– Ешь, пей, – широким жестом предложил Друцкий. – Что на столе – все твое.
Зверев кивнул и потянул к себе миску с рыбным заливным.
– А ты меня порадовал, сынок, порадовал, – неожиданно признал хозяин. – Племяннице своей я счастья желал, но уж не думал, что с мужем она радостью расцветет. Вижу, вижу, как изменилась, как к тебе тянется. А ведь отпускал за тебя лишь оттого, что весь век девке все едино куковать невозможно, как бы баловать ее при себе ни хотелось. Рано или поздно, а отдавать придется. Не в мужнины руки, так в монастырь судьба уведет. Опять же, с княжеством дело решать требовалось. Ты же сыну моему жизнь спас, меня от ляхов оборонил. Оттого тебя, сынок, для нее и выбрал.
Андрей молчал, не зная, что делать. Есть под такой искренний, кажется, монолог было неудобно, отвечать – нечего.
– Давеча Полину увидел – так с души моей ровно камень упал. Вижу, не просто наследника для нас под сердцем носит. Вижу, песней и любовию племянница полна. А то, сынок, многого стоит. Знай, близок ты ныне мне стал, как родной. Ровно к отцу, за нуждой любой обращаться можешь. Посему сказать хочу, что просьбу твою исполнил я полностью. Прикатили поутру все пятеро корабельщиков моих, коих отдаю тебе головой и невозбранно. Считай подарком моим для вашей с Полиной радости. Будет свой парус – глядишь, и навещать чаще станете.
– Спасибо, князь, – сухо поблагодарил его Зверев.
Как ни изъяснялся в своей любви Друцкий, у Андрея появилось сильное подозрение, что после рождения законного наследника рода Сакульских дядюшка намеревался забрать племянницу от постылого мужа к себе в усадьбу и голубить, баловать, как и ранее. С родовитым боярином из рода Трубецких, Репниных или Оболенских такой фокус бы не прошел, а вот с провинциальным, неименитым боярином Лисьиным – вполне мог и прокатить. Отпросилась бы жена к родичу повидаться, да и не вернулась. И чего сделаешь? Силой не забрать: у Друцких одних детей боярских больше, нежели у Лисьиных холопов. Царю или в приказ с этой бедой кланяться – так ведь позор на сто веков вперед для всего рода! Да-а, с такими родственниками ухо нужно держать востро. По миру ведь пустят и еще благодарить по гроб жизни заставят.
– Токмо ушкуй морской покупайте, на прочие не разменивайтесь. Опасно на прочих в Ладогу выходить. Пятеро корабельных с ним управятся, а опосля еще и своих обучите. Ты подкрепился? Пойдем, покажу холопов новых твоих.
Андрей с тоской глянул на стерлядь, так и оставшуюся нетронутой, и вслед за хозяином поднялся из-за стола. Они спустились во двор, где вся челядь мгновенно скинула шапки и замерла в поклоне, подошли к конюшне. Князь Друцкий заглянул внутрь:
– Эй, на сеновале! Подь сюда, бездельники! Токмо и знают бока отлеживать.
Наверху, где под коньком крыши, над жердяным потолком, было набито еще изрядно, несмотря на весну, сена, послышалось шебуршание, потрескивание, вниз посыпались сперва мелкие колоски и стебельки, потом спрыгнули двое ребят. Других трое корабелов спустились не спеша, по приставной лестнице. Они собрались в воротах и, не выходя наружу, низко поклонились:
– Здравствуй, батюшка князь.
– Япона мама… – только и смог выдохнуть Зверев.
Двумя из обещанных ему корабелов оказались мальчишки лет по двенадцать: один рыжий, другой косоглазый. Вряд ли они могли продаться в холопы добровольно. Скорее всего, родители продали, чтобы от закупа избавиться или иной кабалы. По лестнице первым спустился мужик лет сорока, с изуродованной левой половиной лица и вывернутой наизнанку, словно у кузнечика, левой ногой. Похоже, его в свое время чем-то очень крепко приложило. Даже странно, что рука осталась нормальной. Вторым, кряхтя, слез старик лет семидесяти, седой до непорочной белизны, с трясущейся головой и впалой грудью. Лишь третий холоп оказался ладным с виду тридцатилетним мужиком. Но Андрей был уверен, что и с ним все не слава Богу. Не мог же Друцкий ему нормального человека отдать!
– Чего ты там бормочешь, княже? – тут же вскинулся Юрий Семенович. – Тебе ведь в торговые походы не ходить, на ушкуе по полгода не жить. Корабелы у тебя больше в имении без дела слоняться станут. А коли так – чего опасаться? Коли понадобится до Новагорода али сюда – и они тебе ушкуй доведут, а большего и не потребно. Лучемир, вот, даром что моего отца ровесник, однако же с закрытыми глазами где угодно корабль проведет. Риус, – указал хозяин на рыжего мальчонку, – у него уж два года в учениках, скоро сам кормчим станет. Васька Косой ловок, что белка, высоты не боится вовсе. Оснастку на мачте поправить потребуется – его сразу и посылай. Левший рулевым стоять может, коли потребуется, паруса ставить, натягивать. Бегать ведь на ушкуе некуда, а силы в нем за троих будет. Тришка тоже мужик крепкий. Так что парусами управляться у тебя будет кому, кормчий есть. Чего еще надо? Вот, холопы, отныне это ваш новый хозяин, князь Сакульский, Андрей Васильевич. Служите ему честно, как мне служили.
– Спасибо, княже, за милость твою, – поклонился Зверев и, памятуя, что дареному коню в зубы не смотрят, ничего более добавлять не стал. – А вы собирайтесь, сегодня в путь отправляемся. И назад, может статься, вы уже не вернетесь. Риус, беги в людскую, найди холопов моих – Пахома, Звиягу и Вторушу. Скажи, пусть коней готовят, Василия Ярославовича собирают. Мыслю, до полудня выедем. Вернуться нам сегодня надобно, а завтра снова в дорогу…

Ушкуйник

C помощью рассола, густого как масло, крепкого студня и холодного умывания Василий Ярославович к полудню действительно пришел в чувство. Гости распрощались с князем Друцким – Федор так и не встал, – и помчались домой. Вернее, попытались помчаться. Очень быстро выяснилось, что старый Лучемир совершенно не держится в седле и на рысях болтается в нем так, что, того и гляди, рухнет на землю. Волей-неволей пришлось перейти на шаг.
– Вторуша, в усадьбу скачи, – решил боярин. – Пусть сани заложат и навстречу высылают. Не то, видит Бог, лишимся кормчего, до корабля его не доставив.
Холоп кивнул, дал шпоры коню, а Василий Ярославович подъехал ближе к сыну:
– Да, вишь, как получается, Андрей… Кроме как на корабле, крупном и ладном, до имения твоего не добраться. Малую лодку покупать – токмо деньги зазря выбрасывать, да еще и вас с Полиной в опасности ввергать. Видать, придется нам открывать схрон дедовский. У детей наших золото отбирать, дабы самим ныне перебиться.
– Не нужно, отец, – покачал головой Зверев. – У меня тут двести талеров случайно образовались. Говорят, должно хватить с избытком.
– Что же ты молчишь? Тогда погонять надобно! Коли в Луки Великие нам не надобно, то до ледохода вполне успеть сможем до Новгорода! Пахом, за стариком присмотри. Мы вперед поскачем!
Уже через четыре часа путники оказались в усадьбе возле Крестового озера. После полагающейся с дороги баньки и сытного обеда снарядились для нового перехода. Поскольку хотя бы без одних саней в обозе было не обойтись, боярин решил не ужиматься и велел заложить сразу семь повозок. На них можно было посадить всех корабельщиков, трех девок княгини, а заодно взять побольше вещей для молодых супругов, четыре пищали, как уже и сам Андрей называл свои ружья, с запасом пороха, а также шесть бердышей: три для князя Сакульского, его дядьки и пока единственного холопа, и еще столько же – для корабелов, на всякий случай.
Лучемира привезли только в поздних сумерках. Старика напоили горячим вином, покормили гречей с тушеной свининой, уложили в людской. А поутру, завернув в шкуру, отнесли и уложили в те же самые сани. Пожилой кормчий даже не проснулся.
Ольга Юрьевна всплакнула на крылечке, обнимая сына и невестку, поцеловала мужа, махнула платком. Обоз выкатился в распахнутые ворота, а следом через пару минут вылетели на рысях и всадники. Путь им предстоял не близкий, а солнце грозило в любой день превратить прочную ледяную дорогу в россыпь уплывающих по реке осколков.
Знакомым путем по Окнице и Удраю они доехали до тракта на Литовское княжество, но в этот раз никуда по дороге не свернули, а пересекли ее и снова спустились на лед реки. Удрай как-то незаметно превратился в Насву, и та ближе к вечеру привела их на простор широкой Ловати. Обоз повернул на север и еще часа три двигался по раскатанному до самого льда снегу, прежде чем боярин разрешил остановиться на ночлег. Навесив лошадям торбы, люди наскоро перекусили холодными пирогами, запили их квасом и завернулись кто в шкуры, кто в долгополые тулупы и охабни. Только Звияга, поставленный караулить в первую смену, ушел в лес, и вскоре оттуда послышались мерные стуки топора.
Зато утро порадовало путников запахом настоящей, свежесваренной куриной похлебки с пшеном и репой – разведенный караульными костер полыхал всю ночь отнюдь не впустую. После горячей еды и погода показалась теплее. Возчики запрягли лошадей, сани одни за другими выкатились на лед и заскользили вниз по реке.
Широкое русло, низкие, поросшие ольхой и ивой, берега, редкие проруби, оставленные поившими лошадей путешественниками, – и так час за часом, верста за верстой. Ни единой деревни, ни прохожего, ни проезжего – никого. Словно вовсе жизни нет на могучей реке. Василий Ярославович то и дело поторапливал холопов, опасливо поглядывая на сияющее в голубом небе солнце, но даже легкие сани скорее, чем рысью, лошади тащить не могли. Да и то животные быстро выдыхались, и каждый час минут на двадцать путникам приходилось переходить на спокойный шаг. Единственное, что мог сделать своей волей боярин, – так это удлинить день. Поэтому на ночлег обоз остановился только в полной темноте. А с первыми лучами солнца невыспавшиеся люди и недовольно фыркающие лошади опять двинулись в дорогу.
Вскоре после полудня Ловать повернула на восток, и Лучемир, заворочавшись в шкуре, неожиданно громко заявил:
– А половину пути, почитай, прошли. Теперича на уменьшение пошло.
Ему никто не ответил, а река спустя пятнадцать верст передумала и вернулась к прежнему направлению. Около полудня пятого дня реку пересек зимник, вынырнувший из осинника слева и тут же скрывшийся в густом березняке на правом берегу. Широкий, метров десяти, тракт тоже поражал своей пустынностью. Видать, все, у кого имелась нужда отправиться в путь, успели сделать свои дела заблаговременно. Готовым в любой миг растаять дорогам уже никто из опытных людей не доверял. Это вызывало у Андрея нехорошее предчувствие – но изменить он все равно ничего не мог. Оставалось надеяться на удачу.
– На Руссу, похоже, поворот, – зачем-то привстал в стременах Василий Ярославович. – Стало быть, нам всего два дня осталось. Успеем!
И вправду, вскоре они миновали деревню дворов в пятнадцать, что обосновалась на пологом, обрывающемся к реке, взгорке, через два часа – еще одну. Местные провожали их взглядами, некоторые махали руками, осеняли знамением, крестились сами.
– Ничего, один переход всего остался, – буркнул себе под нос боярин. – Проскочим.
Еще один ночлег на камышовой отмели, потом два часа пути среди черных от ивняка берегов – и Ловать вдруг развела берега в стороны, открыв впереди бесконечную, до горизонта, равнину.
– Погоняй, погоняй! – крикнул боярин Лисьин. – Поспешай, косорукие! К вечеру в Новгороде будем!
Лошадки затрусили чуть быстрее, помахивая мордами и изредка вздергивая хвостами. Верста, другая, третья – и путники оказались в белой бесконечности. Белизна впереди, белизна позади, белизна по сторонам. Белый ноздреватый лед под ногами, белое, затянутое пеленой облаков небо. Даже горизонта не различишь – столь незаметно одно переходило в другое. Скачешь, скачешь, скачешь – а ничего вокруг не меняется, словно ты завяз в невидимой паутине и подпрыгиваешь на одном месте.
От отчаяния спасали, как всегда, лошади. Именно они, родимые, пометили частью заметенную, частью расчищенную ветром дорогу. То тут, то там на ледяном панцире, среди крупенистого снега, вмерзшие наполовину в озерную твердь, темнели короткими пунктирами зеленоватые и коричневые катышки. А значит: путники не заблудились, не закружились в белой пустыне, не стояли на месте. И можно снова и снова погонять замученных трудным переходом коней.
– Долго еще, деда? – окликнул старого кормчего рыжий холоп.
– При попутном ветре засветло причалим, – присел, кутаясь в овчину, Лучемир. – А коли поперечный, то токмо к утру.
– А коли на рыси? – поинтересовался Зверев.
– А кто же ее, кошку ушастую, знает? – прищурился старик, послюнил палец, поднял над собой и тут же спрятал обратно: – Холодно, однако, ныне. Не поймешь.
Лошадь во вторых санях споткнулась, сбилась на шаг. Из-за нее пришлось снизить скорость всему обозу. Василий Ярославович смирился и промолчал. Загонишь коней – вовсе посреди озера останешься. Несколько лишних часов все равно ничего не решали. Однако и дневку он делать не позволил.
Сквозь пелену облаков солнце определялось только примерно, по более светлому месту. Сперва ярким казался небосклон над горизонтом, потом это пятно сместилось выше, еще выше, но, так и не достигнув зенита, поползло обратно вниз. А потом на озере стало смеркаться. Тем не менее боярин, выехав вперед обоза, продолжал двигаться широким походным шагом.
Внезапно послышался треск, из-под копыт хозяйского скакуна проступила вода, и снег вокруг начал стремительно темнеть.
– Стойте! – крикнул Василий Ярославович, но сам шага не замедлил.
– Ты куда, отец?! – натянул поводья Андрей.
– Не проваливаюсь же, – пожал плечами боярин.
Действительно, тонкий лед трещал и ломался, однако всадник в глубину не уходил, копыта погружались на глубину лишь двух-трех ладоней. Василий Ярославович все больше удалялся от обоза, медленно растворяясь в сумраке. Прошло с четверть часа, и наконец из ночи послышался его громкий голос:
– Сюда гоните! Во весь опор!
– Ну, с Богом, – перекрестился князь Сакульский. – Давай, мужики, нахлестывай. За мной, на рысях, пошли!
Он дал шпоры коню и первым, ломая тонкий ледок, поскакал за отцом. Вода, поначалу составлявшая всего пару ладоней, постепенно прибывала и через сотню саженей составила уже почти полметра. Но зато здесь стали различимы заросли камышей, что помахивали темными кисточками справа и слева от зимней дороги. Это означало, что суша совсем рядом. Похоже, на Ильмене, как и на всех озерах, лед начал таять от берега – а ночной морозец прихватил поверхность новой тонкой корочкой.
– Ой, ё-о… – Конь провалился почти по брюхо, стремена и сапоги макнулись в воду, но уже через мгновение скакун, двигаясь короткими прыжками и ломая грудью лед, выбрался на мелкое место, без понукания перешел в галоп. Еще сотня саженей – и Зверев оказался на берегу, рядом с боярином Лисьиным.
– Добро в санях промокнет, отец, – спешился Андрей и погладил гнедого по морде, успокаивая после неожиданного приключения.
– Сильно не промокнут, коли проскочат быстро, – ответил тот. – Глубокое место только одно. Опять же, иного пути на берег все едино нет.
Послышались испуганные возгласы, женский визг, и где-то через полминуты, расплескивая воду, из сумрака вырвались первые сани, потом вторые, третьи… За ними шли всадники на испуганно хрипящих лошадях. Промоина в конце зимнего, толстого льда не миновала никого. Снова сани, шестые, седьмые…
– Все, – осенил себя крестом боярин. – Добрались.
– Куда? – не понял Андрей. – Новгород-то где?
– В шести верстах по Волхову, – махнул рукой в темноту Василий Ярославович. – Но это уже посуху, можем и завтра, не поспешая, докатиться. Привал.

* * *

Великий Новгород путники увидели на рассвете. День выдался малооблачным, и золотые луковки городских церквей сияли в утренних лучах, точно десятки маленьких, новорожденных солнц. Чем всегда мог похвастаться один из древнейших русских городов, выросший на месте легендарного Словенска, так это поразительным даже на Руси богатством. Да и как иначе, коли половина текущих из огромной страны рек устремляют свое течение именно сюда, неся на волнах пузатые корабли? Как иначе, если вольный город несколько веков был столицей самой большой в Европе страны и жемчужиной Ганзейского союза? Однако превратности судьбы жестоки, и демократия Новгородской республики, естественно, пала, едва рядом появилось небольшое и небогатое, но монархическое Московское княжество, которое полвека назад заставило Новгород признать свою власть. И все же это поражение ничуть не выветрило вольнолюбие из горожан и не лишило ганзейский торговый город его кичливого богатства.
Первые посады начались примерно за версту от красных кирпичных стен города, что стоял на обоих берегах Волхова, соединяясь в единое целое широким и прочным каменным мостом. Красные зубчатые стены высотой вдвое превышали кремлевские и огораживали не только цитадель правителя, но и большую часть города. Тесниться, как в Великих Луках, случись осада, горожанам явно бы не пришлось. Да и оборонять стену высотой с пятиэтажный дом куда легче, нежели земляной вал с частоколом. Приставной лестницы на такую высоту не поднимешь, веревку не забросишь. А коли и приставишь или забросишь – кто рискнет лезть по ней на головокружительную высоту? Что тут говорить, красиво жить не запретишь.
Дальше всех от города стояли небольшие избушки, страшно похожие на те, что показывают в детских фильмах про Бабу Ягу. Разве только вместо куриных ножек они стояли на деревянных столбиках. Скорее всего, это было нечто вроде дачных участков: к каждой избушке прилагался огороженный жердяным забором надел размером этак с десять соток. Видать, новгородцы тоже любили побаловаться морковкой и огурчиками, выращенными на собственной грядке. Особняком стояла кузнечная слобода – ее легко было узнать по многочисленным дымам и металлическому звону. Кузнечное ремесло – дело особо огнеопасное, а потому подобные мастерские всегда в стороне от жилья строились. А вот постоялые дворы с высокими бревенчатыми заборами, обширными амбарами, сараями и огромными домами, способными сделать честь самой богатой боярской усадьбе, оказались разбросаны везде и всюду, даже среди «дачных участков».
В ворота одного из них и завернул Василий Ярославович. Законы торговли одинаковы везде и во все времена: чем дальше гостиница от центра, тем ниже в ней цены.
– Ныне всем отдыхать дозволяю, – проехав в ворота, спешился боярин и бросил поводья кинувшемуся навстречу мальчишке в заячьем тулупчике. – Хозяин где? Лошадям овса, заслужили. Людям моим меда хмельного и пиво дозволяю, кто чего попросит. И светелки две чистые – мне и сыну моему с женою – приготовьте. Чем гостей сегодня потчуете?
– Каша пшенная, каша с салом, борщ и щи вчерашние имеются, щука и стерлядь на пару, пряженцы разные. Коли желаете, кабанчика заколоть можно, барашка зарезать али почки заячьи на вертеле и щечки судачьи лично вам принести можем… – не дожидаясь прихода хозяина, перечислил мальчонка.
– Кабанчика, – решил Василий Ярославович. – Устали люди, пусть подкрепятся. А для начала – борща вчерашнего, с дорожки полакомиться. Сегодня отдохнем, а завтра с делами разбираться станем.
Зверев такому решению удивился: день еще и полудня не перевалил. Однако после того, как впервые за много дней он оказался в жарко натопленном помещении и вдосталь поел горячего, Андрей внезапно ощутил самое настоящее опьянение – в голове закружилось, ноги стали точно ватными, глаза начали слипаться. А когда хозяин принес на стол к ним с отцом и Полиной кувшин петерсемены, молодой князь понял, что сегодня действительно способен только крепко-крепко спать. Зато новым днем они поднялись с первыми лучами солнца и, перекусив лишь парой расстегаев с квасом, сразу отправились выбирать корабль.
При внимательном рассмотрении Новгород, который все считают крепостью, оказался настоящей Венецией, пронизанной тут и там водными артериями. Волхов, Вишера, Веряшка, Мста, Вишерка, Пестова, Малына, Дерега, Вищера – все они протекали если не через самый город, то петляли по его многочисленным слободам. Шутка ли сказать, почти сорок тысяч населения! Великий город раскинулся далеко, далеко в стороны от крепостных стен. И если в какой-нибудь слободке не имелось своей реки – к ней обязательно тянулся укрепленный дубовыми сваями канал, к берегу которого могла швартоваться, как к причалу, довольно большая и тяжело нагруженная ладья.
Здесь вообще все протоки напоминали один сплошной причал – со стоящими неподалеку амбарами для товаров, с толстыми сходнями, дожидающимися весны возле крепких причальных быков. Примерно половина мест была уже занята: вмерзшие в лед корабли спали, вспоминая летние походы, бесконечные реки и морские шторма. Суденышки помельче были вытащены от греха на берег и, перевернутые брюхом кверху, отдыхали, напоминая затаившихся доисторических ящеров с выпирающими из спины толстыми хребтами.
Корабельная слобода располагалась на восточной стороне, по берегам и каналам Вишеры. Сама река еще была покрыта льдом, но работа у мастеров вовсю кипела. Поскидывав душегрейки на груды белых, едко пахнущих опилок, в подпоясанных веревками полотняных рубахах и таких же легких штанах, они стучали молотками, вырезали что-то топорами и стамесками, распаривали в длинных лотках доски, чтобы потом по месту изогнуть их на ребрах корпуса, нашивали палубы. Наверху еще только вставляли в пазы поперечные балки, просвечивало солнце сквозь будущие надстройки – а внизу вертлявые мальчишки уже смолили днище, макая в котлы с булькающим желтым варевом вместо кисточек длинные мочала.
Полусонный Лучемир, почуяв знакомые запахи, встрепенулся, сполз с седла, зачем-то снял шапку, сунул ее за пазуху и засеменил к судну, прищурившись и выставив вперед голову.
– Кто тут хозяин? – громко поинтересовался Василий Ярославович. – Это купца Ильи, сына Рассохина, мастерская?
– Она самая, – остановившись, отер лоб один из мастеров. – Кликнуть хозяина али так любопытствуете?
– Сказывали, ушкуи у него на продажу имеются?
– Как же, боярин, есть корабли. Вот этот ушкуй, мыслю, аккурат к половодью закончим. А вон слева, за навесом с досками, там ужо мачту подымают, оснастку натягивают. Почитай, хоть завтра спускать можно, коли вода будет.
– Не бери, княже, этой поделки, – неожиданно хлопнул по борту Лучемир. – Гнилое корыто, не станет оно долго ходить.
– Да ты чего несешь, старый пень! – в голос возмутились мастера, трое из которых, отложив работу, попрыгали с бортов вниз. – Как это ходить не станет! Работа чистая, никаких огрехов! А ну, иди отсюда, пердун хромой!
– Звияга, коней прими. – Андрей спешился и зашагал к старику, остро жалея, что не прихватил сабли. С тремя ремесленниками кистенем и ножами он еще управится, но коли остальные на выручку кинутся – забьют вместе с дедом. Пахом и боярин, считай, тоже безоружные, не помогут.
Между тем вид у корабельщиков был очень даже серьезный.
– Ты чего работу хаешь, нищета юродивая?! Ты хоть лодку простую сам сшивал?
– Я и яйца ни одного не снес, – хмыкнул старик, приглаживая пятерней белые волосы, – однако же свежее от тухлого отличаю на раз. Гляньте, доски у вас не пиленые, а рубленые. Оттого и стыков ни одного плотного быть не может. Древесина недосушенная и в смоле не варена, сверху по сырому мажете. Нечто такая в воде не загниет?
– Да ты чего несешь, хрыч старый?! Нечто зимнюю древесину сушат? Она и так сухая, как солома весной! И доски у нас отменные, от артели пильщиков Дубовицких – слыхал про таких?
– А что мне Дубовицкие ваши, коли доски рубленые? Нечто я такого и не увижу. А дерево, хоть бы и зимнее, а сезон вылежать должно. Иначе просмолки не примет. Как же ты сырое намочишь? Вымачивать токмо сухое можно. Оттого и мажете вы, что доски не мочатся, да?
– Чего там мочить, деревенщина?! – Мастера раскраснелись, словно в жаркий полдень, и размахивали молотками и топорами, однако кормчего пока не били. – Нечто ты топить его собрался – со всех сторон смолить? На дне тебе ни одна смола не поможет! И внахлест доски идут, внахлест, сам смотри! Почто тебе края щупать?
– Смола до сердцевины дерево пропитать должна, до сердцевины… – продолжал гнуть свое Лучемир. – Коли со всех сторон смола, то и бояться нечего. А ну, черпнем воды в море? И чего, через год до дыр днище прогниет?
– Коли на таком судне моря черпнешь, тебе не о днище, а о душе думать придется. То же тебе не чалка, то ушкуй морской, кикимора ты бестолковая. Тут, коли трюмы заливает, стало быть, совсем беда, поломали волны.
Боярин кашлянул, качнул головой в сторону ворот. Дескать, забери его, Андрей, пока совсем старый с хозяевами не рассорил, и князь обнял седого кормчего за плечи:
– Это хорошо, Лучемир. Я вижу, ты в своем деле дока.
– Нельзя на этой недоделке плавать, княже, – повернулся к нему холоп. – Никак нельзя. Я на нее и ногой не ступлю, Юрий Семенович, так и знай. Что хошь со мной делай, а не ступлю! Это ж утопиться проще.
– Я не князь Друцкий, я князь Андрей, – напомнил Зверев.
– Ась? – Лучемир откинул голову и прищурился изо всех сил.
– Да он еще и слепой! – с радостью расхохотались мастера.
– Идем… – Андрей повел кормчего к воротам.
Звияга двинулся следом, ведя в поводу лошадей.
– Да что же это творится, княже! – продолжал возмущаться на улице Лучемир. – Совсем молодежь обленилась, работать не хочет, правил дедовских не блюдет.
– А может быть, это новые технологии такие, – предположил Зверев. – Более совершенная смесь, специальные присадки. Благодаря им дерево быстрее пропитывается, и его нигде варить не нужно.
– Скажешь тоже, Юрий Семенович, – не поверил старик. – Нечто можно зелье придумать, чтобы лучше дедовского, не один век проверенного, было?
– Я не Юрий Семенович, я князь Андрей, Сакульский, – покачал головой Зверев. – Неужели не помнишь, что тебе князь Друцкий в усадьбе сказывал? До того, как сюда мы поехали?
– А как же, княже, помню! – обиделся Лучемир. – Сказывал, что новому князю послужить надобно, пока он на ноги не встал. Я хоть и не мальчик, а памятью не обижен, все до последнего словечка за всю жизнь помню.
Из ворот выехал Василий Ярославович, натянул поводья:
– Девятнадцать гривен. Правда, я не торговался.
– Девятнадцать… – Андрей прикрыл глаза, мысленно пересчитывая талеры в рубли. Первая валюта – это двадцать восемь граммов серебра, вторая – двести четыре грамма. Значит, девятнадцать на двести – это чуть меньше четырех кило. Разделить на тридцать – около ста двадцати талеров.
– Сто сорок талеров, – выдал свой вариант Василий Ярославович.
– Я на это корыто не сяду! – упрямо повторил Лучемир. – Оно потонет в первом же шторме. Али года через три, коли токмо по рекам плавать.
– Здесь, почитай, вся улица корабли сшивает, – сказал боярин. – Отчего бы и к соседям не заглянуть? Может, еще у кого ушкуй готовый окажется. Опосля можно выше по течению, в другую слободу смотаться. Али за Волхов, на Веряшку поскакать. Там еще слобода корабельщиков появилась.
– Давай съездим, отец, – пожал плечами Андрей. – Пока ледоход не кончится, нам все равно корабль не понадобится. А он еще даже не начинался.
Однако удача отвернулась от путников. Они заезжали на один стапель, на другой, на третий – но морских ушкуев не строили почти нигде. Ладьи, струги, чалы, умы, паромы, барки, моринки, насады, коломенки, дощаники, неводники, сотники, однодеревки, кабасы, каюки, устюжны, ужевки, белозерки, заводни, паузки, – пожалуйста. А ушкуи – только на паре верфей, и то небольшие, пяти-десятиметровые, плоскодонные, речные, на которых еще во времена так называемого монгольского ига новгородцы Золотую Орду грабили. В некоторых дворах Лучемир с порога начинал ругаться, в некоторых – угрюмо молчал. Видимо, в его устах это была высшая форма похвалы.
Пришлось перебираться за реку, в ближнюю слободу – и там на первом же стапеле увидели практически готовый морской ушкуй: Андрей сразу узнал знакомые очертания кормовой и носовой надстроек.
– Ну, старый, – вздохнул он, – чего скажешь?
Лучемир слез с седла, побродил вокруг судна, недовольно нахохлился:
– А че тут молвить, Юрий Семенович? Зараз видно, ровные доски, без зарубок. Дно не смоленое, а борта ровно лаковые, дерево напиталось, что хомяк перед зимовкой. Как сшито, не ведаю, но готовились со всем тщанием.
– Наконец-то, – перевел дух князь Сакульский и громко поинтересовался: – Много еще работы осталось, мужики? Когда на воду спустить сможете?
– А тебе зачем, мил человек? – ответил кто-то из-за борта. – Как готово будет, так и поплывет, родимый.
– А я, может, прицениться хочу. Хорошему кораблю хороший хозяин нужен. Как раз как я.
– Да есть уже хороший хозяин. Кто же, мил человек, за такую работу без задатка возьмется? Любовод Серый, купец с Федоровского ручья, сие судно запросил. Через день проверять является… Ой!
Над бортом появилась взлохмаченная голова и тут же с испуганным возгласом исчезла: мастеровой понял, что разговаривал не со случайным прохожим, а с родовитым боярином. А такой за панибратство и плетью угостит со всем удовольствием.
– Проклятье, – сплюнул Андрей. – Вечно все не слава Богу. Эй, плотник, а на продажу ушкуи тут у кого-нибудь есть?.. Эй, корабел!.. Эй, смерд, ты куда пропал?! Эй, человек! Покажись, не то хуже будет!
Однако человек явно считал, что хуже будет, если он покажется. Стуки на корабле прекратились. Видать, работник был один, доделывал что-то по мелочам.
– Наверх, что ли, лезть? – оглянулся на боярина Зверев.
– А толку, княже? – пожал плечами Пахом. – Он, может статься, с той стороны спрыгнул, да и утек давно.
– Ты, Юрий Семенович, понапрасну мастерские не обходи, – неожиданно встрял в разговор Лучемир. – Ты узнай, у кого они матерьял ладный такой берут. К пильщикам обернемся да у них и спросим, кому свою работу продают. У таковых корабелов ушкуй искать и надобно.
– Я не Юрий, я Андрей, – вздохнув, поправил Зверев. – Пахом, ступай, пошуми под навесом. Наверняка кто-нибудь выскочит добро спасать.
Мысль оказалась правильной. Стоило холопу грохотнуть лежащей отдельно короткой доской, как из-за амбара показались сразу шестеро дюжих молодцев. Причем трое – с ложками в руках. Видать, мастеровых застали аккурат во время обеда.
– Эй, городской, чего надобно.
– Мы не городские, мы приезжие, – ответил за Пахома Андрей. – Материал ваш понравился, купить хотим. Где досками разживаетесь?
Увидев знатных гостей, мужики поумерили пыл и даже поклонились:
– Знамо где, у Посадской горки, у Ерофея Косорукого. То есть сына Лукина, что Косоруким звали.
– Посадская горка – это где?
– Да по улице нашей коли скакать, через полчаса там будете. По ней и возим.
– Отлично! Приятного вам аппетита, мужики.
Мастеровые не ответили, не поняв, что означает витиеватое пожелание, а всадники перешли на рысь и помчались в указанном направлении.
Лесопилку опознали без малейшего труда: четыре длинных, метров по двести, навеса, между которыми лежали бревна, а под крышами – белые, свежие доски. Далеко по округе разливался сказочный запах смолистого соснового леса, земля на версту была покрыта слоем мелких опилок. Засыпана явно специально, от слякоти. Под каждым из навесов работало восемь пар мужиков: бревна лежали на козлах, один из пильщиков стоял внизу, другой наверху, и оба как заведенные трудились большущими двуручными пилами, двигаясь от комля бревна к его вершине. Или наоборот.
– Вот уж кто наверняка всю жизнь чешется так чешется, – хмыкнул Зверев, глядя на осыпаемого опилками ремесленника. – Интересно, они местами меняются или быть нижним – это судьба?
– Вон, сруб стоит возле коновязи, – вместо ответа поднял плеть боярин. – Коли хозяин али приказчик есть, то там, вестимо. Не на улице же ему по рукам бить и серебро пересчитывать? Пойдем вдвоем, сын. А то как бы… не поссориться.
В избушке возле стола стоял за пюпитром лопоухий розовощекий толстяк в подпоясанном широким кумачовым кушаком зипуне. Чуть высунув язык, он что-то выводил белым гусиным пером, а рядом на столе валялось с десяток свернутых в трубочку и развернутых бумажных листков. Отчего здешние жители писали стоя, а не за столами, пока оставалось для Зверева загадкой.
– День добрый, – разведя плечи, коротко кивнул Василий Ярославович – Ты, что ли, Ерофеем, хозяином здешним, будешь?
– И вам доброго здоровия, бояре, – низко, но с достоинством кивнул толстяк. – Коли хозяин нужен, то в городе он ныне. А коли доски, брус али обрезки дешевые, то и я ответить могу.
– Видели мы ушкуй морской, что для Любовода Серого в слободе левобережной шьют, – вступил в разговор Андрей. – Доски для него хорошие выбраны. Мы бы хотели узнать, кому вы еще такие доски продавали? Мы бы хотели у таких мастеров себе судно купить.
– Купить или заказать? – уточнил приказчик.
– Есть разница?
– А как же! – Толстяк воткнул перо в чернильницу и оперся локтями на пюпитр. – Доска обрезная, мастерами по размеру гладко пиленная, зело дороже обычной получается. Посему многие для продажи как делают: простую, необрезанную берут, а в мастерской мальчишку с топором ставят, он этот край быстренько топориком обтюкает – и готово. Все едино внахлест сшивать. Доска сушеная дороже выходит – так они зимнюю, нынешнюю берут. Она смолу не впитывает – а они ее поверху, поверху смолят. С виду смотришь: ушкуй ладный, красивый, новенький. А что смола через год в воде отслаиваться станет, что борта водой пропитываются и течь начинают – того ведь сразу и не поймешь. Многие, кто не знает, и берут, за дешевизной гонятся. Такие корабельщики за ушкуй ведь всего пятнадцать-двадцать гривен просят. А обычный вдвое дороже выходит. Одна доска гривен в двадцать выпадает. Да еще работа. Да еще оснастка. Хотя, коли за зипунами ходить, то и такой сойдет. Его, может, в первый же поход сожгут или потопят али во второй. А что на третий год развалится – так до того срока ты уж либо купец именитый, либо тать безымянный, без времени сгинувший.
– Тридцать гривен? – Боярин с сыном переглянулись.
– Это коли повезет и сговоришься задешево, – уточнил приказчик. – А без задатка никто и вовсе не возьмется. Поди продай потом судно, коли все вокруг вдвое меньше за такое же просят. Кто понимает, все едино под себя ушкуй закажет, а кто нет – завсегда дешевый возьмет.
– Долго строят? – коротко выдохнул Василий Ярославович.
– К зиме сошьют, коли поторопятся. А нет – так без разницы, до новой весны всяко не уплывете. А вы какую цену хотели, бояре? Вижу ведь, слов моих не ожидали.
– Хорошо бы в сотню талеров уложиться, – честно признал Зверев. – А больше двух сотен просто нет.
– Сотня талеров? – Приказчик мотнул головой: – Шутите, бояре? Коли вам такой ушкуй и продадут, его лучше на воду вовсе не спускать. Вы бы судно поменьше взяли, но зато крепкое, на котором в дальний поход не страшно. Куда плыть сбираетесь?
– По Ладоге ходить.
– О-о… – Толстяк зачесал в голове. – Ладога – это не Волга. На ней такие шторма случаются, что и на Северном море не бывали. Тут – да-а, тут ладья али ушкуй морской потребны. Не то дети быстро сиротками останутся. Прямо не знаю, что вам и сказать, бояре… Хотя… Хотя есть на первой линии купец потомственный, Потап Кушкарев. Коли от моста к Никольскому собору повернуть – седьмая лавка. Аккурат перед углом храма будет. Коврами торгует, шелками, кашемиром. Десять лет назад ушкуй ему в нашей слободе шили. Серебра купец не жалел, для себя старался. Мыслю, судно крепкое, еще внукам его послужит. Однако же заматерел купец, ладью намедни заказал. Готова уже, по весне спустят. Так он, может статься, ушкуй старый вам и продаст. Зачем ему, коли ладья вчетверо больше товара берет? Десять лет… За сотню он его, конечно, не отдаст. Но за полторы, мыслю… Хотя кто его знает? Может, и вовсе не отдаст.
– А увидеть этот корабль можно?
– Запросто, бояре. Потап свои суда во льду зимой не держит, на берег вытаскивает. Подворье и амбары у него перед самой Питьбой, у ее устья, на берегу Волхова. Там спросите, любой покажет.
Питьбой именовалась очередная речушка, протекавшая через новгородские слободки чуть ниже крепости. Верховому – всего час пути. Двор купца Кушкарева искать не пришлось. У впадения Питьбы в Волхов над заборами возвышался только один ушкуй, мачта которого была опущена к корме. В длину метров пятнадцати и шириной около четырех, он имел высоту бортов в три человеческих роста, и еще полтора роста – высоту надстроек.
– Как тебе этот красавец, старик? – указал на судно Андрей.
– Малыш в хороших руках, – прищурился Лучемир. – Хаживал он, похоже, хаживал по волнам. Однако же смола не пучится, не отслаивается, заплат тоже не видать. И гнилью не пахнет.
– Ты его нюхаешь или видишь, старик?
– А чего там смотреть, Юрий Семенович? Нечто я так не чую!
Зверев вздохнул и поправлять упрямого старика уже не стал.
Что такое душа города? Где-то это главный проспект, где-то памятник свободе, где-то главный храм. А где-то – и знаменитый на весь мир рынок. И только Новгород ухитрился собрать все проявления души в одном месте. На правом берегу Волхова, среди древнейших православных храмов находились вечевая площадь города – и его же торговые ряды. Лавки горожане строили так же добротно, как церкви: с толстыми каменными стенами, высокие и просторные. Впрочем, купола церквей поднимались, конечно же, выше, нежели двухэтажные магазинчики с узкими лесенками, обширными торговыми помещениями и односкатными черепичными крышами.
Потап Кушкарев вел свое дело, расположившись между шорной и ювелирной лавками. Вывески над дверьми не имелось, но несколько ковров и тюков ткани лежали на прилавке перед входом.
– Хозяин здесь? – поинтересовался Василий Ярославович у стоящего за прилавком удальца в красной атласной рубахе, расстегнутой на груди.
– Здесь, боярин, – кивнул тот. – Покликать?
– Зови.
– Отец! – сунул голову в дверь магазина парень. – Отец, подь сюда! Тебя заезжие бояре ищут.
Зажиточный купец оказался, естественно, мужчиной дородным, чернобородым, в бобровой шапке и собольей ферязи, из-под которой проглядывала суконная поддева. Он приложил руку к груди, степенно поклонился:
– Доброго вам здоровья, бояре. Чем могу вам душевно угодить?
– И тебе долгих лет, торговый человек. Вот, держи… – И Андрей положил ему в руку кошель с талерами.
– Что это?
– Серебро.
– А за какой товар?
– Ушкуй нам нужен, Потап. У тебя, слышали, есть. Берем.
– Вы его видели?
– Нет, – мотнул головой Зверев. – Но у такого справного купца и судно должно быть справным. А нам иного и не нужно.
– И сколько здесь?
– Мы же не видели ушкуя, – напомнил Андрей. – Вот и ты в кошель не заглядывай. Тебе серебро, мне ушкуй. Идет?
Купец задумчиво взвесил кошель в руке, подумал, снова взвесил – и решился:
– По рукам, боярин! Лихому молодцу ушкуй и уступить не жалко. Бери!

* * *

Лед шел по Волхову целую неделю. Стронулся с места на третий день после покупки ушкуя, а освободил реку только к десятому. Все это время Лучемир, щурясь, нюхая и тыкаясь во все носом, облазил корабль от макушки опущенной мачты до самого нижнего трюма и потребовал сменить почти половину оснастки: подгнившие или стершиеся, по его словам, канаты и веревки, ветхие паруса, кормовое весло и бочки для воды. Кроме того, потребовались припасы, гамаки, посуда и куча всякой другой мелочи, на которую ушло в общей сложности почти семь талеров. Еще на три талера его разорила Полина, пожелав для их уютной каюты ковры на пол и на стены, перину (с кровати, решила она, в шторм можно упасть), специальные подвесные светильники, не боящиеся качки. Во всяком случае, так утверждал купец, продавший ей еще и индийский талисман, хранящий от гибели в пучине, от любых болезней и немилости мужа. Отдельной строкой прошли полталера на покупку специальных кожаных бортов, что натягивались от носовой надстройки до кормовой и защищали палубу от волн и брызг. Андрей сказал купцу Кушкареву, что таковые должны прилагаться к ушкую как его часть, – и тот неожиданно согласился купить новые в складчину. Наверное, хорошо отыгрался при покупке у него же ковров.
В пятый день после Благовещенья ушкуй благополучно скатился в воду на смазанных салом салазках. Купец позволил на несколько часов причалить к его пирсу – в просторные пустые трюмы холопы загрузили сани, на палубу завели лошадей, занявших почти все свободное место, Лучемир пошевелил кормовое весло, проверяя, насколько свободно оно ходит, и махнул рукой:
– Отчаливай! Носовой парус тяни! На полный вытягивай, на полный.
Течение только-только оторвало ушкуй от берега, как порыв ветра начал разворачивать судно. Старик, гордо вскинув голову, дождался, пока бушприт укажет на противоположный берег, и приказал поднять главный парус. Вверх по мачте взобрался широкий прямоугольник, выгнул белоснежную, с алым крестом грудь и решительно потянул корабль в сторону озера.
– Деда, прямо пошли, – облизнувшись, сообщил Риус.
– Сам знаю, – ответил кормчий и повел веслом, удерживаясь на стремнине.
Через два часа ушкуй выбрался на просторы Ильменя и двинулся более резво. На взгляд Андрея – широким шагом, километров десять в час. Волн почти не было, а потому и лошади стояли смирно, и пассажиров не укачивало. Неведомо, каким таким чувством руководствовался Лучемир, но до сумерек он смог вывести судно точно к устью Ловати и пошел вверх по течению. Рыжеволосый ученик тут же занял место рядом с кормчим, предупреждая о препятствиях, но помощь его почти не потребовалась: начиналось половодье, и ширина реки с пары сотен саженей увеличилась почти до двух верст. Течение тоже ослабло, и ветер легко толкал путников все вверх и вверх к родной усадьбе.
Ночь они все же простояли на якоре, но рано утром – Андрей еще и не проснулся, – опять тронулись в дорогу. Шли весь день, ночь, и снова день – Лучемир боялся потерять попутный ветер, – и поздним вечером ушкуй навалился бортом на один из глубоко осевших в реку причалов Великих Лук. Холопы принялись разгружать корабль, а боярин подошел к князю Сакульскому:
– Ну, сынок, вот и настало твое время. Теперь ты сам.
Василий Ярославович перекрестил сына, порывисто обнял, снова перекрестил:
– Все, мой князь. После Покрова жду вестей. Все…
Он решительно сбежал по трапу и пошел к городу, больше уже не оглядываясь. Андрей ощутил в горле щекочущий комок. Ему стало так тоскливо, словно он расставался с родным отцом. На ляхов в копейный удар ходил – и то такого отчаяния не чувствовал.
– Отчаливай, – приказал Зверев, едва последние сани поднялись из трюма.
– Ночь уже, княже, – осторожно напомнил Левший. – Наскочить в темноте на кого можно. Али на сваю. Город все же. За причал не плочено.
– Отец разберется. Отчаливай. На якоре переночуем.
– Снимай концы, подтягивай. Риус, Васька, под ноги глядите, под борт не провалитесь. Отчалили, княже. Теперича что?
– Спускайтесь на полверсты и бросайте якорь. Завтра трогаемся к Ладоге.
Андрей пошел в каюту, к мирно спящей жене. Для него оставленный причал тоже означал: все. Теперь ему придется жить самому.

Золото мертвых

– Хорошо-то как, любый… – Андрей проснулся от прикосновения руки к своей ноге немного выше колена. – Водичка журчит, перина покачивается, никто не тревожит, тишина. Так бы и жила здесь все время.
– Замерзнем зимой, – повернулся к ней Зверев и поцеловал в глаза. – Опять же, горячего не поесть. Где тут готовить, на корабле?
– Я бы и вовсе не ела, Андрюша, лишь бы тебя завсегда рядышком с собою ощущать. – Полина откинулась на спину и стянула с себя ночную рубашку.
Все же в раннем браке, пусть и по расчету, есть свои плюсы. Женщина всегда рядом, только руку протяни. Посему мысли не о том крутятся, кого бы на вечер подцепить да где бы с кем познакомиться, а больше о делах серьезных, настоящих.
Через полчаса, одевшись, князь вышел на палубу, огляделся по сторонам, на мелькающие справа и слева кусты, растущие прямо из реки. Воды тихой Ловати тянулись далеко-далеко в стороны – и Андрей не сразу сообразил, что видит не кустарник, а макушки залитых половодьем деревьев. Весна.
Левший, вытянув покалеченную ногу, полусидел на бухте каната, подставив лицо теплым солнечным лучам. Косой Васька пристроился на ступеньках кормовой лесенки. Лучемир, естественно, стоял у руля, а рыжий Риус, привалившись к борту, время от времени предупреждал его о возникающих препятствиях: о топляках, о выглядывающих из глубины деревьях, о холмах, превратившихся в отмели.
– Он чего, совсем ничего не видит? – тихо поинтересовался Зверев.
– А кто его знает, – вяло ответил Левший. – Иногда в дверь распахнутую войти не может, а порой берег за горизонтом замечает.
– А шапку снять?
– Ой, прости, княже, – подпрыгнул холоп, но встать из-за покалеченной ноги быстро не смог. – Не слышал, как дверь открылась.
Васька же, глядя куда-то хозяину за плечо, скинул войлочный, похожий на пилотку, «пирожок».
– Ладно, лежи, – разрешил увечному Зверев. – Нет у меня ныне настроения гневаться. Девки где?
– В гамаках качаются, княже. Госпожа не зовет, они и рады бока отлеживать.
– А Пахом, Звияга, Тришка?
– Тоже отдыхают. Им ведь корабельные дела ни к чему, паруса ставить не умеют. Опять же, Лучемир покамест велел токмо передний оставить, косой. Супротив ветра вправо и влево виляет.
– Что, Тришка тоже не корабельный человек? – не понял Андрей.
– Тришка… – Холоп закашлялся. – Тришка в Новгороде… Ну, как боярин после похода пива всем дозволил, ну, он и пил все время, пока вы делами насущными занимались. Как отплывали, батюшка ваш повелел в трюм его бросить, дабы проспался и протрезвел. Однако же, как его отпустили, он опять пьяным напился где-то. Уж не ведаю, где смог. Видать, средь добра что-то припрятано. Его опять в трюм спустили. А вчерась, как разгружать сани начали, он выбрался и поутру опять лыка не вязал. Мы его снова в трюм столкнули, дабы в людской не накуролесил.
Ну вот, теперь Андрею стало ясно все до конца. Нормального человека Друцкий, естественно, дать не мог. Единственный не малолетний, не увечный, не кривой и не слепой из подаренных им холопов оказался запойным алкашом.
– Чего прикажешь, Андрей Васильевич? Достать?
Зверев пожал плечами. Среди колдовских припасов и лекарственных зелий, подаренных ему в дорогу мудрым Лютобором, ничего протрезвляющего не было. А угля на корабле не достать – печей тут не предполагалось.
– Оставь, пусть проспится, – махнул он рукой. – Как похмельем отмучится, может, и соображать начнет. А куда, кстати, правят наши седой и рыжий?
– Ты же намедни к Ладоге велел идти, Андрей Васильевич, – напомнил Левший. – Туда и идем.
– Я знаю, – кивнул князь Сакульский. – Токмо Ладога есть город, а есть озеро.
– Риус! – крикнул холоп. – Ты чего деду сказал? Куда плывем?
– Чего? – глянул вниз, на палубу, мальчишка и, увидев хозяина, тут же поклонился: – Доброго тебе здоровья, княже. Как спалось? Не укачал дед своими виляниями?
– Ничего, все лучше, чем на санях по кочкам прыгать. Скажи деду, пусть к Запорожскому правит, в мое княжество. Он должен знать, наверняка с князем Друцким туда ходил.
– Да я не глухой, Юрий Семенович, сам все слышу, – отозвался кормчий. – Доброго тебе утра.
– Андрей я, Андрей! Князь Андрей Васильевич Сакульский, урожденный боярин Лисьин. Ты чего, до сих пор не понял, кому служишь?
– Понял я все, Юрий Семенович, понял. В Запорожское плывем, через озеро к Вуоксе.
Мальчишки фыркнули и кинулись к заднему борту – чтобы хозяин не увидел. Левший удрать не мог, а потому старательно пытался сдержать смех.
– Вот зараза, – сплюнул Зверев. – Тришка как проспится, десять плетей ему дашь.
– А почему Тришке, Андрей Васильевич? – не понял холоп.
– Потому что вот этого, – кивнул на рулевого князь, – пороть бесполезно.
Слепой Лучемир, не слепой, выживший из ума, не выживший – а ушкуй он вел вполне уверенно. На реках прислушивался к подсказкам глазастого Риуса, на озерах и вовсе правил сам, причем не вдоль берега, а по прямой. За пятьдесят верст он четко вывел корабль от впадения Ловати к истоку Волхова, а от Волхова по бурной Ладоге – уже за сто километров приметился к устью Вуоксы. Ветер дул в борт. Левший велел приготовить весла, чтобы выгребать против течения по быстрой и не самой широкой реке, но седой кормчий, время от времени что-то бормотавший себе под нос, приказал подтянуть правый угол паруса и отпустить левый, заложил крутой поворот, едва не черпнув бортом воду, под отчаянные вопли Риуса: «Деда, до камней пять сажен всего!!!» – лихо влетел в реку и на всех парусах промчался почти полторы версты. Но выше Вуокса повернула влево, и высокие сосны на берегах лишили судно ветра.
– Весла на воду, – недовольно разрешил Лучемир. – Княже, вели двоих подменить, паруса спустить надобно.
– Пахом, Звияга!
Холопы кинулись к веслам, выставленным по два с каждой стороны, сели на специальные дубовые выступы и налегли на рукояти, вспенивая длинными лопастями воду, а Риус и Васька, схватившись за канаты оснастки, опустили сначала главный парус, а потом и треугольник носового. Ушкуй, борясь с течением, быстро терял скорость – четырех весел явно не хватало, чтобы двигать огромное судно, но Лучемир, даром что ничего не видел, ухитрился вырулить под берег, где течение потише, а возникающие водовороты зачастую еще и подталкивают путников вверх по реке.
Поворот – кормчий решительно отвернул под противоположный берег, еще один – лес остался позади, ушкуй оказался среди лугов и низких, подтопленных берегов.
– Носовой на место, лентяи! – тонким голосом взвыл старик.
Мальчишки, выбрав весла, бросились на нос и повисли на канате, вытягивая треугольник обратно к макушке мачты. Минутой спустя к ним присоединился Левший. Наконец ветер заставил жалобно скрипнуть мачту, вода возмущенно зашипела под форштевнем. Ушкуй прибавил хода, и берега лениво двинулись назад, отдавая в минуту по пять-шесть саженей. Через час впереди, на взгорке стали различимы крыши домов, еще через час Риус заметил по левому борту темную протоку в пять сажен шириной, в которой виднелся бревенчатый причал.
– Деда, влево нам надо, влево за «Отче наш». Там причал старый, на мель не сядем.
– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое… – забормотал Лучемир. К тому моменту, как молитва окончилась, нос корабля поравнялся с устьем речушки. Кормчий навалился на руль: – Рыжий?!
– Попали, деда. Еще сажен сорок, и можно чалиться.
– Эй, на палубе! Концы готовьте. Как навалимся, сразу прыгайте и крепите!
«Во дожили, слепой зрячими командует», – покачал головой Андрей, но вслух ничего не сказал. Васька схватил веревку возле кормовой надстройки, Левший похромал к носовой. Риус продолжал подсказывать деду, сколько саженей осталось до причала, пятый же корабельщик еще сидел в трюме.
– Вот, японская сила, – сплюнул Зверев. – Звияга, помоги!
Холоп выхватил из рук увечного моряка петлю каната, прыгнул вперед, на приближающийся причал. Косой мальчишка тоже скакнул – и с плеском ушел в воду.
– Парус долой!
Левший заторопился на нос.
– Пахом, за мной! – не выдержал князь, забежал наверх, освободил конец паруса и вместе с дядькой опустил его, размотав почти всю бухту. Судно скользило вдоль причала, снижая ход.
– Крепи! – перебежал налево Риус.
Звияга торопливо намотал канат на бык, конец натянулся. Инерция развернула ушкуй кормой чуть-чуть наружу, но слабое течение речушки остановило его и плавно прижало к причалу. На берег вылез с веревкой в зубах мокрый Васька, встряхнулся, забежал наверх, прищурил один глаз и накинул петлю на второго быка.
– Прибыли, – отпустил кормовое весло Лучемир. – Рыжий, ты чего мне мешался все время? Орешь в ухо, я прям не знаю, куда и править. Юрий Семенович, плетей ему дать надобно, дабы думал, чего творит.
– Рубаху новую получишь, как на торгу случимся, – пообещал Риусу князь.
– Благодарствую, Андрей Васильевич, – поклонился мальчишка и показал кулак кормчему: – А ты, деда, чего то на камни, то на берег рулишь?
– Мал еще советы давать.
– Да я уж лучше тебя править могу!
– Нос не дорос…
Андрей ушел к себе в носовую каюту, подобрал с сундука саблю, опоясался поверх ферязи, кивнул нежащейся на перине жене:
– Пошли, благоверная моя, прибыли.
– Ой, милый, – поморщилась Полина. – Может, не нужно? Знаю я этих смердов. Освободят избу, что всю зиму вымораживалась. Холодная, сколько ни топи, плесенью пахнет, мыши бегают, в полу щели, навозом воняет. Зачем нам в таком убожестве обитать? Может, здесь, на ушкуе? Уютно, чисто, пахнет приятно.
– Жить? Здесь, на корабле?
– Поверь, милый, здесь будет куда уютнее, нежели в любой из тех избушек, что способны выстроить здешние смерды.
– Жить… – Зверев окинул каюту совсем другим взглядом. Три метра на четыре. Не царские палаты. Однако же горницы во многих деревенских домах размерами не больше, а отдельного дома для князей здесь, как он догадывался, никогда не строили. И уж конечно, коврами не выстилали, перину не готовили. – Здесь печки нет.
– Так весна уже, Андрюша, топить ни к чему.
– А готовить? Что же, всю жизнь копченой рыбой да вяленым мясом питаться?
– На берегу печку летнюю сложить. Глина да несколько камней тут найдутся. Навес девкам от дождя поставить – и ладно.
– Даже и не знаю… – снова оглядел их уютную спаленку Зверев. Для светелки вполне хорошая комнатка. Для дома – мало до безобразия. Однако же усадьбы тут пока нет, выйти после ночлега в трапезную или перейти в горницу все равно не получится. Опять же, на ушкуе людская есть – в кормовой надстройке. А в деревенском доме холопов вовсе в хлев или овин загонять придется. Амбара-то приличного, может статься, в отведенном приказчиком доме и не найдется. Крепкий амбар только хороший хозяин отстроит – а таких в княжестве Зверев пока не замечал. – Даже не знаю. Может, ты и права.
– Чего сомневаться, Андрей? Корабль ведь наш! Никто его никуда не ушлет, никому пожитного платить не нужно.
– Однако к старосте здешнему и смердам выйти тебе все равно нужно. Хозяйку они должны увидеть. Так что поднимайся и пойдем.
Пока они одевались и собирались, в деревне на взгорке успели не только заметить прибытие гостей, но и подготовиться к встрече. Когда князь и княгиня в сопровождении двух холопов поднялись наверх, пышноусый, коротконогий Фрол, Никитин сын, успел не просто переодеться в чистую рубаху и шаровары, но и доставить каравай, в выемку на макушке которого была насыпана соль. Держала хлеб краснощекая девица в сатиновом платке и сарафане с вышитым зеленой нитью синим верхом и красной юбкой, начинающейся сразу из-под высокой груди.
– Здравия тебе желаем, батюшка князь, – в пояс поклонился староста, и его поклон в точности повторила девица с подношением. – И тебе здравия, матушка княгиня.
– И тебе здоровья, – кивнул ему Зверев, принял положенный на чистое полотенце хлеб, отломил край, макнул в соль, прожевал, передал каравай жене. Та тоже откушала хлеба, передала подарок Пахому. Дядька есть не стал: не по чину.
– Рады видеть вас, господа наши любимые, долгожданные. Как доплыли, не случилось ли чего в дороге, не устали ли вы, не желаете ли отдохнуть в своих владениях?
– Благодарю за заботу, Фрол, добрались неплохо. Судно у нас крепкое, не устаешь на нем, а от забот отдыхаешь. Посему дома нам можешь не готовить, на ушкуе мы пока поживем.
– А на дно сесть не боитесь, Андрей Васильевич? А ну, пересохнет река – как же тогда?
– Отчего ж ей пересохнуть? – насторожился Зверев. – Нечто такое бывает?
– А как же, батюшка, – всплеснула руками девица. – Через два года на третий случается. Как год сухой, так порог Тайпаловский затихает, а во Вьюне вода так садится – курица вброд перейдет. В Ладогу и вовсе ничего не течет, отмель одна. Вся вода в болотах здешних остается.
– И долго это длится?
– Иной раз и до осени реки нет, – ответил Фрол. – До самых дождей. А там, глядишь, и порог просыпается, и во Вьюне вода подрастает.
– Коли так, место у причала углубить надобно будет, или козлы приготовить, чтобы корабль на него опускать, – решил Андрей. – Беда небольшая, мы летом уезжать не собираемся. Пора в княжестве хозяйством заняться, а то захирело совсем. Вы как отсеялись, Фрол? Озимые после морозов нынешних взошли?
– Взойти-то взошли, батюшка, – снова поклонился староста, – да с яровыми беда.
– Что такое?
– Опять у нас за зиму трое мужиков отошли, – перекрестился приказчик. – Ладно Филон, он уже пожил. А двое и вовсе молодые. Мрут мужики, Андрей Васильевич, мрут, аж самому страшно. Ныне трое, о прошлом годе четверо, два тому назад – опять трое. И так людей в деревнях не осталось, одни бабы, а все тянет и тянет лихоманка добрых работников. Кому пахать-то ныне, княже? Кому косить, убирать? Нечто девкам и детям малым такое выдюжить?
– Сколько же сейчас в княжестве мужиков?
– Осьмнадцать смердов, батюшка, со мною вместе. На них шестьдесят баб взрослых, да больше вдовых. Семь девок на выданье выросло, да на них всего три жениха гоголями ходят, кривятся, самых ладных выбирают, а прочих попортить норовят. Не знаю, как и быть, батюшка. В Кореле иным женихам покажешь – так ведь и увезут, вовсе никого не останется. Посулами молодцев сюда не заманишь. Про проклятье наше вся округа знает. Как бы свои не сбежали, и то слава Богу. Они ведь пока без земли, вольные смерды.
– Что за проклятие? – не поняла Полина. – Ты о чем, Фрол?
– Брось, милая, все это языческие суеверия. Пред Господним крестом все заклятия бессильны. Забудь, не тревожься.
То, что Полина, потомок великого Гостомысла, не знала про висящее над ней родовое проклятие, Андрея не удивило. Каково бы ей жить с таким знанием? Вот никто глаза-то и не открыл. Но сам молодой человек сразу вспомнил про совет Лютобора побрататься с вековым дубом: «Нужно сделать это, и побыстрее. А то как бы в новом сезоне не попасть в число жертв какой-нибудь „лихоманки“ или „колик“».
– Насколько посевов меньше стало?
– На двадцать чатей, Андрей Васильевич. – Староста чуть отступил, нервно тиская шапку. – Всего двести тридцать семь чатей ныне вспахано, вместе с озимыми. Можешь проверить, батюшка, дважды все счел, усе до колоска проверил.
– Вот, черт! – не выдержал Зверев.
По правилам разрядных книг со ста чатей пашни полагается выставлять государю на службу одного человека. Коли признать нынешнее положение, то выходить на службу ему придется самому, с одним холопом. Князь Сакульский с ополчением! Позорище!
– Коня мне оседлай. И себе тоже. Едем земли осматривать, – резко приказал Андрей. Поднял к губам руку жены, поцеловал в ладошку: – Извини, надо самому все осмотреть. Жди меня на ушкуе. Сегодня же до ночи вернусь.
– Ты же не обедамши, куда так срываешься?
– Вечером пообедаю, жди.
– Забава, ступай, – тут же отослал девицу староста. – Будет конь, батюшка, сей же час будет. Самый лучший в княжестве. Лично оседлаю.
Лучшим в княжестве конем оказалась пегая в яблоках, тощая кобылка. Впрочем, если здесь уцелело всего два десятка подворий, то скакунов имелось не больше сотни. Так что лошадка вполне могла быть и лучшей. Выбора-то никакого. Себе староста оседлал серого мерина с устало повисшей головой – так тот все время и скакал, почти касаясь мордою травы.
Из Запорожского на запад уходила накатанная грунтовка, но Фрол свернул на тропинку, проскакал по ней с полверсты по гребню широкого, вытянутого далеко на север холма, и остановился у прыгающего по камням шумного прозрачного потока, над которым висело прохладное облако брызг.
– Вот они, пороги наши, Андрей Васильевич, – похвастался староста. – Хотя летом, бывает, и пересыхает досуха, однако, пока течет, в него лучше не ступать. Сносит, ровно чекой тележной по ногам бьет. Силища!
Над ручьем, почти касаясь искрящихся струй, свисали влажные ивовые ветви, сквозь которые, саженях в двухстах, за небольшим разливом, виднелся внизу ушкуй. На причале Полина давала холопам какие-то распоряжения. Андрей находился над судном довольно высоко, примерно на пятом-четвертом этаже. Он повернул коня против течения, поехал по тропинке дальше и вскоре увидел перед собой раскинувшееся озеро.
– Суходол, – с готовностью пояснил Фрол. – По этому берегу озера твоя земля, княже, а по ту сторону – тиверская.
– Рыба тут есть?
– А как же, княже? Ловим! Но токмо для себя, в пост покушать, свиней покормить, детей побаловать. Продать некому. В Кореле свои рыбные промыслы, иные же города далече. Да и кто повезет? У себя рук не хватает… А так сиг ловится вкусный, форель, красная рыба, белорыбица изумительная попадается. Поставлять можем хоть каженный день, только прикажи.
Похоже, хотя бы с рыбой тут проблем не было.
– А дубравы у вас тут есть? Старые, вековые.
– Есть, княже, имеются. На Боровинке дубрава стоит. Токмо не ходит туда у нас никто. Сказывают, выпь там живет каменная. Бессмертная. Такая старая, что все кости окаменели. Оттого она сама не ходит, а коли кто рядом окажется, целиком глотает – хоть человека, хоть всадника. А где стоит, неведомо. Потому и боятся.
– Вкусная, сказывали, птичка – эта выпь, – пожал плечами Андрей. – Давай-ка, Фрол, на рысь перейдем. Не то засветло не обернемся.
Староста послушно дал шпоры коню, тут же вырвавшись на десяток саженей вперед, и разговор оборвался.
Особой пользы князю Сакульскому поездка не дала. Деревни стояли пустые – народ трудился в поле, а от малышни да немощных стариков многого не узнаешь. Фрол показывал одни пашни, другие, жаловался на их истощение, на каменистость, отсутствие дождей. Андрей пропускал это мимо ушей. Смерды всегда жалуются хозяевам, пытаясь получить скидку на оброк, и верить каждому их плачу – сам без штанов останешься.
Единственное, что узнал Зверев, – так это где проходит западная граница его владений. Земли Руси и Дании разделял здесь черный торфянистый поток, река Волчья, впадающая в Вуоксу. В нее же тек и Кивинемский ручей, ставший самой дальней точкой границы княжества с его северным соседом, городом Тиверском.
Ручеек мило журчал почти по таким же камушкам, что и его близнец на другом конце Суходольского озера, но сильного перепада высот, как на востоке, тут не имелось.
– А этот ручей летом пересыхает? – поинтересовался Андрей.
– Точно не скажу, Андрей Васильевич, – покачал головой староста, – не слыхал.
– Ты посмотри сюда, Фрол. Если этот ручеек засы́пать, то вода будет течь только в одну сторону, к нам. Ее станет вдвое больше, и Вьюн перестанет пересыхать.
– Это верно, княже, – признал смерд. – Токмо зачем нам эта река? Пользы от нее никакой. Для лодок узка больно, рыбу мы в озерах ловим.
– Ничего ты не понимаешь, Фрол. Совершенно ничего.
Там, где местные жители видели всего лишь стремительный ручей, красивое, но непреодолимое для лодки препятствие, гость из двадцать первого века сразу узнал знакомый с детства гул турбин и шум вращающихся колес. Природа сама выстроила на его земле высокую плотину – Андрею оставалось лишь добавить к ней водяную мельницу, заставить вращать валы и колеса. И он даже знал, что станет делать его мельница. Пилить доски! Огромное количество ровных и гладких, а главное, дешевых обрезных досок. Ведь ему не понадобятся десятки живых пильщиков, каждый из которых тратит по целому дню на разделку всего лишь одного бревна. Работать станет вода. А пара смердов покрепче – просто подкладывать смолистые сосновые хлысты. И когда он привезет эти доски в Новгород, продаст корабелам – серебро придется считать не гривнами, а сундуками! При таком доходе о количестве пашни можно будет не беспокоиться вовсе. Себе на обед хлеба бы хватило, и ладно.
– Ничего ты не понимаешь, Фрол, – повторил Зверев. – Покажи лучше, где тут Боровинкина дубрава. Хочу глянуть на вашу Каменную выпь. То есть нет. На свою!

* * *

Зверев не спал всю ночь, ворочаясь с боку на бок и пытаясь представить, как лучше устроить свою мельницу. Ведь мало иметь семиметровый перепад между верхним и нижним уровнем воды. Нужно еще заставить воду сделать работу, а не пролиться мимо. В том виде, в каком ручей находился сейчас, прыгая по камням, как по ступеням, на расстоянии полукилометра, пользы от него было, как от осеннего дождя после летней засухи.
Первой, самой простой идеей стало заключить ручей в трубу, а внизу поставить турбину. Трубу можно положить под наклоном, хоть в старое русло – напор от этого меньше не станет. Семь метров – труба станет вращаться, как самолетный пропеллер! И тут же Андрей понял, что ничего из этого не получится. Ведь пропеллер, как и турбина, это не просто лопасти, это еще и прочные стальные подшипники. А где их тут взять? Смазанная гусиным салом деревянная ось на кленовой ступице такой нагрузки не выдержит, прямо в воде обуглится. И потом, как снять с турбины эти сумасшедшие обороты? Туго натянутым ремнем? Порвется. Деревянными зубцами? Переломаются все. Железными шестернями? Где найти кузнеца, который возьмется их отковать с помощью молотка и зубила? Про металлические шестерни сейчас только часовые мастера слыхивали. Да и то не про стальные, прочные, а про медные, помягче, чтобы обрабатывать проще было. Стрелки ведь двигать – много силы не нужно. Опять же, подшипники…
В общем, что хорошо для генератора ГЭС – для мельницы только лишняя головная боль. И Зверев, с жалостью распрощавшись с достижениями прогресса, вернулся к своему времени. Мельничное колесо, деревянные кармашки. На одну сторону вода льется, собственным весом заставляет колесо неторопливо крутиться, другая сторона поднимается. Толстый дубовый вал, деревянные втулки, густо набитые салом, такие же деревянные храповики и шестерни. Сделать все потолще и помассивнее – и никакой стали не нужно. Разве только для стамесок и топоров, чтобы все это вырезать и подогнать. А вода… Ну, что же, теми же трубами ее можно отвести от ручья к тому месту, куда колесо встанет. Потеряет он на этом полметра-метр высоты, лишится чуток мощности – но ведь это не ГЭС, обороты не важны. Просто работа пойдет на несколько процентов медленнее.
Не в силах справиться с волнением, Андрей выбрался из постели, нетерпеливо оделся, вышел из каюты, спустился на причал. И остановился. Здесь не усадьба, конюшни с лошадьми нет. Только навес жердяной княгиня вчера выстроить заставила. Не пешком же к ручью идти? Он поднялся немного по тропинке, остановился, глядя на склон за плесом, в который впадали речушка за причалом и ручей из Суходольского озера.
Послышались осторожные шаги, рядом остановилась Полина в накинутой на плечи, прямо поверх исподней рубахи, собольей шубе.
– Что, муж опять к девкам побежал? – усмехнулся Андрей.
– А куда ты рванул среди ночи из постели?
– Сюда, – обнял ее Зверев за плечи. – Смотри, видишь берег пологий над плесом? Представь себе, что там стоит водяное мельничное колесо четырех сажен в высоту. Вон, ручей сверху течет, за плакучей ивой в озеро падает, видишь? Если его желобами… ну, длинными такими деревянными корытами к колесу подвести и сверху литься заставить, оно крутиться станет так, что не просто маленький жернов, а целый дом вращать сможет. Теперь смотри на склон, по которому ручей течет. Там ставим навес от непогоды, поверху подвозим бревна и спускаем комлями вниз, на пилы, что колесом будут приводиться в движение. Деревья под своим весом опускаются, одновременно превращаясь в доски. Доски можно тут же затаскивать обратно и опускать через другой желоб, чтобы обзор срезал. Нам просто сам Бог велел здесь лесопилку поставить, как считаешь?
– Какой ты умный! И как ты только смог все это придумать! Это восхитительно! – Княгиня крепко обняла его и поцеловала. После чего задала резонный вопрос: – А зачем нам столько досок?
– Ну, мы же должны строиться! Представляешь, сколько досок нужно на полы для усадьбы вроде той, что у дядюшки твоего, князя Друцкого? У нас в княжестве, коли всех мужиков доски пилить заставить, года два на это уйдет. И то если про работы прочие, полевые забыть. Здесь же, на мельнице, два холопа с такой работой за неделю управятся.
– А потом?
– Потом доски в Новгород, корабелам продавать можно. Наши, которые не вручную выпилены, мыслю, раза в четыре дешевле обходиться будут. Продавать на треть дешевле – все покупатели к нам перебегут.
– А как ты станешь их в Новгород возить, милый? По озеру сплавлять?
Зверев крякнул. Зрелище плывущих связанными в длинные плоты, свежеструганых досок шокирует кого угодно. Вот только кому потом этакий материал будет нужен? Сушить по полгода, зажав в штабеля, чтобы не погнуло? Перекладывать через день, чтобы грибок не завелся? Золотые досочки получатся. Никакого смысла связываться.
– Ладно, Полина, – вздохнул князь Сакульский. – Что-то рано мы сегодня вскочили. Пошли спать.
Поутру, позавтракав квашеной капустой с соленым судаком, княгиня с новой энергией взялась за обустройство «дома», указывая холопам, где рыть чистую глину и куда носить собранные камни, из которых к вечеру будет сооружена летняя печь. Зверев сильно сомневался, что его воспитанная в чистоте и духовности супруга знала, как правильно месить раствор и укладывать булыжники, равно как об этом не подозревал выросший в боевом седле Пахом, – но вот Звияга, спасенный прошлым летом из татарского полона, был мужиком крепким, наверняка способным сделать все как надо. Холопам с демонстративной торопливостью помогал трезвый как стеклышко Тришка. Левший и мальчишки что-то вязали на палубе, девки полоскали в затоне белье, а от полуслепого Лучемира пользы в работе все равно не было никакой.
Андрей, пользуясь всеобщей занятостью, без предупреждения ушел по тропе в сторону запорожской деревни, от которой повернул к ручью, посидел на его берегу, то опуская в поток, то поднимая руку. Вода давила хорошо. В нее можно просто колесо с лопастями опустить – и то закрутится. Но если использовать перепад высот на полную катушку – эффект должен быть в несколько раз больше. Налюбовавшись и намечтавшись, князь обогнул край озера по самому берегу и стал подниматься на Боровинкину гору – заросший непролазной дубравой, нелюбимый местными смердами холм.
Каменная выпь неплохо охраняла свои владения – среди кустов лещины, дикой смородины и бузины не проглядывало ни единой звериной тропы, не то чтобы стежки-дорожки. Рухнувшие за ветхостью старые деревья так и оставались лежать, не тронутые топором дровосека, не подрытые зверьми, даже не погрызенные жвалами древоточцев. Уходили в рыхлую землю, затягивались зеленым мхом, придавливались новыми стволами, превращаясь в итоге в многоэтажную крепость, способную устрашить своим видом любого врага.
И все же было странно, что среди дубов, каждую осень роняющих многие тонны желудей, не появилось хотя бы кабаньего следа! Это какая сила способна одолеть даже такую всемогущую штуку, как голод? Может, тут и вправду выпь какая-нибудь сидит?
Андрей ощутил на спине холодок, предательски поднявшийся от копчика до лопаток, встряхнулся и решительно полез через влажные стволы, то и дело соскальзывая вместе со мхом. Хорошо хоть, саблю брать не стал – не мешается. Бревно, другое, небольшой участок ровной земли, еще один поваленный дуб, лежащий макушкой к вершине, – по этому можно пройти и поверху, одолев сразу два десятка саженей. Снова ровный участок, а вот просвет меж скрестившимися на земле стволами. Тут и там к густым кронам тянулись молодые дубки, с ними боролись за свет темно-зеленые кустарники, так и норовившие поцарапать путника своими шипами и сухими ветками, порвать ему одежду, запутать ноги. Однако князь Сакульский продолжал упрямо пробиваться наверх.
Любая порча, хоть родовая, хоть наведенная, любое проклятие или неудача, привешенные человеку, только человеку и предназначены. Как ошейники, клички, команды, придуманные для собак, не подходят кошкам или лошадям, так и порча людская не страшна животным или растениям. В этом и заключалась суть защиты, подсказанной Звереву древним волхвом. Нужно побратимство с сильным, могучим деревом. Лучше всего – с дубом. Побратаешься, сплетешь свою судьбу с судьбой крепкого, здорового дерева, и пока останется крепким и здоровым оно – таким же будешь и ты. Никакая порча тебя после этого не одолеет. Ибо дубу она не страшна, а ты станешь с ним единым целым. Надобно только дерево найти, что к тебе с добром отнесется, что примет, не оттолкнет. Да позаботиться о том, чтобы и ему опасности не угрожали. Коли дуб-побратим умрет, то и человеку после этого долго не жить.
В поисках такого дерева и пробирался Андрей на вершину горы. Там, ему казалось, и должны были расти самые крепкие, сильные, здоровые, самые древние и могучие дубы. Где им еще стоять, кроме как не выше всех, как не ближе всех к солнцу?
Несчастные две версты, что отделяли округлую макушку холма от берега озера, князю Сакульскому пришлось преодолевать часа три, но зато он попал туда, куда хотел: к пяти неохватным, коренастым, разлапистым великовозрастным дубам, под которыми не имелось ни юной поросли, ни подлеска. Только низкая, чахлая трава. Деревья закрепились здесь прочно и основательно, навсегда.
Зверев присел на выпирающий корень, отдыхая после трудного пути и приходя в себя. Чтобы найти общий язык с деревом, ощутить его эмоции, его энергетику, нужно быть спокойным и расслабленным, а не запаренным, как мерин после битвы. Сквозь листву к нему пробивались редкие солнечные лучики, вокруг, чуя поживу, тут же запищали комары.
Чего-то не хватало. Не хватало чего-то естественного, что есть всегда, а потому проходит мимо сознания. Что-то, что-то… Зверев хлопнул у себя на шее комара и тут же сообразил:
– Птицы! Ни одной птахи вокруг не чирикает. Вот тебе и выпь… Дубрава – и без пернатых! Что же это за место без птиц и зверей? И люди, небось, пропадают, коли местные ходить боятся и сказки про канареек-живоглотов рассказывают. Комары есть, а пчел-шмелей не видно…
Князь подул на руки, потер ладошки друг о друга, поднялся на ноги, встал перед одним из дубов, поклонился с уважением, в пояс:
– Здравствуй, царь деревьев, мудрец вековой. Дозволь тебе дружбу свою предложить, к твоей силушке прикоснуться.
Андрей обхватил ствол, насколько хватило рук – и испуганно отскочил, ощутив в руках и груди резкий укол. Перевел дух, оглаживая ребра.
Определить, твое растение или нет, очень просто. От тех зеленых друзей, что тебе благоволят, руки ощущают слабое приятное тепло. От тех, что тебе чужды или безразличны, – холодок либо вовсе ничего. Но вот такого, когда в грудь, словно нож острый, вонзается, а в пальцы – тысячи иголок, Зверев никогда не встречал, и от колдуна, учителя своего, не слышал.
Он перешел к соседнему дереву, поклонился:
– Здравствуй, царь деревьев, мудрец вековой…
Попытался обнять – и вновь получил болезненный укол вместо ответа. Чертыхнувшись, он обратился к третьему дубу – опять то же самое! Тогда Андрей перешел на два десятка саженей в сторону, повторил обряд. Деревья на краю вершины оказались столь же колючими, как и на самой макушке. И остальные – тоже. Сделав четырнадцать попыток найти побратима, князь понял, что шансов у него нет. Никаких. Все дубы странной рощи оказались совсем не тем, чем выглядели со стороны. Не растениями, а злобными существами, не знающими никаких иных чувств, кроме желания причинять боль.
Вот тут Зверев забеспокоился по-настоящему. Если он прав – дубрава гостя может и не отпустить. Заворожит, заморочит, закружит – и появится еще одна жертва у каменной выпи. Он забормотал защитное заклинание от всякого зла, от ведьм черноглазых и зеленоглазых, от нежити лесной и, подкрепив древнее язычество крестным знамением, начал выбираться по собственным следам.
Уже увидев впереди блеск воды, князь остановился и сделал последнюю попытку договориться с дубом, растущим совсем на отшибе. Однако тот, хотя болезненно и не кололся, все равно неприятно отозвался в ответ на прикосновение.
– Инопланетяне здесь растут, что ли? – перекрестился Зверев. – Ладно, разберемся.
Едва заметив хозяина на причале, Звияга кинулся ему в ноги, склонил голову:
– Дозволь слово молвить, Андрей Васильевич! Не вели княгине печь разжигать, погубит всю работу!
– Ты слыхал, Андрей?! – взмахнула сжатым кулачком Полина. – Не слушаются меня смерды безродные, отказываются огонь разжигать!
– Да погубит же все, пр… княгиня… Ну, нельзя глиняную печь сразу палить, просохнуть ей надобно! Растрескается, княже!
Оказалось, под крытым дранкой навесом строительные работы подошли к концу. Стоявшей там печке из вмазанных в глину камней размерами было далеко до деревенской, но и она внушала уважение. Топку выложили понизу небольшими выпуклыми булыжниками, более крупные камни составляли основание, а мелкие сходились в овальный свод толщиной в две ладони. Лежать сверху нельзя, но тепло держать будет. Труба, тоже глиняная, из камушков среднего размера, поднималась чуть выше вытянутой руки.
– Красиво получилось, – признал Зверев.
– А топить смерды не хотят! Кнута давно не пробовали.
– Звияга? – покосился на холопа Андрей.
– Так не высохла глина! Растрескается! Нужно подождать хотя бы седмицу. А лучше – все три.
– А нам все это время соленой кумжей давиться?
– Да зачем же, матушка княгиня?! Деревня рядом, семь печей в ней стоит. Завсегда снедь приготовить можно. Опосля либо сюда принесть, либо на дворе у старосты вам стол честь-честью накроем.
– Полюшка, милая, – кашлянул Андрей. – Слышал я краем уха, что кувшины, крынки, кружки и прочую глиняную утварь после лепки и впрямь подсушивают около недели, а уж потом обжигают. Здесь у вас глины слой толстый, сохнуть ей намного дольше придется. Как горячего ни хочется, а с месяц обождать нужно. Не из кирпича ведь – это там швы тоненькие выходят, воду быстро отдают. Мы уж долго терпели, так давай еще немного обождем, хорошо?
– До осени?
– Зато служить будет долго-долго. Всегда здесь, и хоть сразу после причаливания зажигай.
Княгиня обреченно махнула рукой:
– Да делайте что хотите.
– Андрей Васильевич, – обрадованный успехом, подступил к князю Звияга. – Дозволь в деревне нынче заночевать? Поутру заодно и пригляжу, чтобы завтрак для вас состряпали.
– Андрюшенька, ты и не ведаешь, что тут без тебя творилось! – всплеснула руками княгиня. – Что ни минута, то одна, то другая баба на причал тянется, с холопами разговоры заводят, знакомятся. Глаза у всех блудливые, что у кошки весной. И дитям малым груди показывали, старого Лучемира – и то завлечь пытались. Не пускай его никуда, бес похоти его растревожил, блудом заниматься станет, похабщину всякую творить.
«Еще бы, – мысленно пожалел здешних баб Зверев. – Небось, один мужик на пятерых в деревне обитает, и новым взяться неоткуда».
– Напраслина это, Андрей Васильевич, – замотал головой холоп. – Никакого блуда у меня и в мыслях нет. Поболтать со знакомыми новыми хочется, молочка парного попить. Всего часочек малый перед сном. На сеновале покемарю, а утром присмотрю, чтобы горячего вам сготовили. Слышал я, окуней ввечеру коптить хозяйка сбиралась. А они, горячие, страсть как вкусны. Передам повеление, чтобы наутро часть оставили да на рассвете закоптили. Али кашу с салом можно сварить, щуку запарить…
– Хватит, не старайся, – презрительно фыркнул Зверев. – Не отпущу. Без блуда ты и здесь покемарить можешь.
Звияга с минуту переваривал услышанное, потом осторожно переспросил:
– Ты, Андрей Васильевич, не обмолвился?
– Нет, конечно, – пожал плечами Зверев. – Ведомо мне, что после разврата и прелюбодеяния частого через девять месяцев младенцы обычно рождаются. Сиречь, работники новые, как подрастут, смерды, хозяйки подворий и матери будущие. А у меня в княжестве в людях нехватка острая. Посему блуд я простить могу. Но просто спать… Спать ты и на ушкуе спокойно можешь.
– Дык, Андрей Васильевич, – облизнул губы холоп. – Коли нужда такая… То я, того… Ко греху склонить постараюсь. Вот крест святой, совращу. Как есть, совращу.
– Ну, коли совратишь, – почесал в затылке Зверев. – Коли так, то иди. И чтобы развратничал за троих!
– Сделаю, Андрей Васильевич, – весело поклонился Звияга. – Дык, окуньков копченых горяченьких к ужину не желаете? За час с небольшим обернусь. Велю готовить, да обожду, пока запекутся.
– Беги. Он тебе сейчас не нужен, Полинушка?
Княжна медленно покачала головой. Видимо, она никак не могла привыкнуть к мысли, что холопий грех, похоть и разврат могут оказаться весьма полезными для ее, княжеского, хозяйства. Мораль вступила в решительную битву с практицизмом – и победы пока не одержала.
– А мне в деревне переночевать дозволишь, княже? – спросил с палубы Левший. – Мне тоже, того… Молока парного обещали.
– Без ужина останешься.
– Не останусь, – довольно осклабился холоп.
– Я тоже еще на что-нибудь сгожусь, Юрий Семенович, – вдруг подал голос седовласый кормчий. – Отпустишь верного старика? На месте буду, без меня отчаливать не придется.
– Ступай, – махнул рукой Андрей. – Отдохни. Авось, до нового похода сил наберешься. Будешь нужен – староста найдет.
– А я, княже? – неуверенно поинтересовался Тришка.
– Тебя, олуха, награждать не за что, – заметил князь. – Разве из жалости к бабе, что на тебя польстилась… Но смотри: хоть каплю хмельного выпьешь – шкуру с живого спущу.
– Вот те крест, Андрей Васильевич, – судорожно замахал сжатыми перстами холоп. Ни капли! Ни в жизнь!
Наступила тишина. Зверев огляделся, позвал:
– Пахом, ты где?
– За навесом я, княже. Дранку для крыши лущу. Велишь на глаза выйти?
– А ты чего не отпрашиваешься, дядька?
– Я свое дело и здесь, за кустами, сделаю, княже. А ночевать у бабы оставаться – напрасную надежду в ней зарождать. Нехорошо это. Стыдно.
– А коли не напрасную? – возмутился Левший.
– Так я своей мысли не навязываю, – ответил Пахом. – Коли совесть дозволяет, ночуй.
– Небось, одного меня просто боишься оставить? – усмехнулся Андрей. – Так я уже не маленький, дядька.
– Большой, маленький – а как свенов с три десятка навалится, ничто не спасет.
– Откуда здесь, Пахом?
– А ворог завсегда, когда не ждут, появляется.
– Поэтому ждать нужно всегда, – повторил в очередной раз дядькино наставление Зверев. – Ты, кстати, с мальчишками бы по утрам позанимался. Хоть с Риусом. А то, случись что, они и сабли поднять не смогут.
– Займусь, княже. До сего все недосуг было. Дорога, постоялый двор, опять дорога. Печь, навес строили. Но с завтрего займусь.
– Хорошо… Знаешь, ты вот что, Пахом. Брось-ка ты дранку, выбери корыто поболее, да пойдем со мной. Полина, я у ручья буду. Коли понадоблюсь, пусть там кличут, отзовусь. Пахом, как выберешь, ступай по тропе. Я догоню. Извини, Полина. Мы быстро обернемся, не грусти.
Андрей забежал по трапу на ушкуй, вошел в носовую каюту, открыл свой сундук, нашел туесок с подарками Лютобора, достал из него две свечи из сала мертвецов, остальное же добро спрятал обратно, зарыв глубоко в шаровары, рубахи и поддоспешники. Потом опустил крышку, вышел на палубу и легко перепрыгнул через борт на причал.
– Зачем тебе на ручей, милый? – Жена очень постаралась, чтобы ее голос звучал как обычно.
Зверев чмокнул ее в щеку, подмигнул:
– Не к девкам, родная, не к девкам. Вечером докажу. – И побежал догонять холопа.
Пешими они выбрались к истоку ручья меньше чем за час. Пахом помог хозяину набрать полное корыто воды и отнести его в сторону от тропинки, на небольшую поляну. Андрей наломал сухих осиновых веток, добавил несколько сучков чуть крупнее, присел, высек огонь, запалил от мха тонкую бересту и подложил под составленные домиком ветки.
– Ступай, Пахом. Посмотри, где тут удобно вершу поставить. Хочу, чтобы своя рыба была, а не та, коей смерды со своего плеча одаривают.
– Нехорошее дело затеваешь, княже, ох, нехорошее, – перекрестился холоп, но послушался, мешать или подглядывать не стал.
Андрей подождал, пока шаги затихнут вдали, присел над корытом и произнес заклинание Стречи, заставляющее воду недвижимо замереть.
Вообще-то, Лютобор сказывал, что заклятие Велесова зеркала можно творить перед любой гладкой, хорошо отражающей поверхностью, но ученик колдуна предпочитал использовать старый, любимый волхвом способ.
Он поднял корыто с заснувшей водой вертикально, прислонил к двум растущим бок о бок березкам, достал из-за пазухи свечи, зажег от костерка, поставил перед зеркалом и заговорил, глядя в глубину воды:
– Мара, воительница, вечная правительница, твоя власть над живыми и мертвыми, над ушедшими и не рожденными. Забери из окна черного витязя не рожденного, освети путь живой, древний день-деньской… Покажи день, когда на Боровинкиной горе дубы первый раз появились!
Его отражение на водной глади рассеялось, и он увидел пологий холм, поросший одуванчиками. И больше – никакой растительности. Ничего интересного. Пока…
Зверев присел, вглядываясь в нижнюю часть зеркала Велеса, в прошлое. Там словно закружилась земля: холм накатывался на него, то укрываясь снегом, то оттаивая, то снова покрываясь. Это повторилось несколько раз, как вдруг гора резко просела, став сильно ниже ростом, на ней появились люди и тут же сцепились в кровавой схватке.
Андрей вскочил, перевел взгляд в центр зеркала и попал как раз в самый напряженный момент: две рати выстроились друг против друга. Одна стояла спиной к Ладожскому озеру, под холмом. Это были русоволосые, коренастые мужи в длинных кольчугах и островерхих шлемах, с прямыми мечами. У некоторых за плечами развевались алые плащи. Больше всего они напоминали новгородскую судовую рать: доспехи вроде русские, но сражаются пешком, ни одного коня. Сотен пятнадцать, не больше.
Над русскими нависали на вершине холма воины со смуглыми лицами и узкими глазами. Вместо шлемов они использовали волчьи и медвежьи черепа, плечи укрывали звериными шкурами. Кожаные рубахи и штаны белели от множества костяных нашивок, краями налезающих друг на друга: самые настоящие куяки, только костяные. Щиты у всех были круглые, обшитые кожей с гладким темно-синим мехом. Позади воинов стоял их предводитель: только самый главный из воинов мог позволить себе золотой куяк вместо костяного, золотой волчий череп на макушку, золотые наручи и золотой наконечник на копье с несколькими играющими на ветру собольими хвостами. Рядом двое слуг держали на шестах оскаленные медвежьи головы. Причем головы белых медведей – похоже, воины были не местными. И совсем не дикарями: для изготовления подобных золотых украшений требовался довольно высокий уровень мастерства. Наверное, дикарями они наряжались для запугивания противника. Хотя… Костяные доспехи против кольчуг? Звериные масталыги против мечей? У пришельцев не было никаких шансов.
Небо наполнилось штрихами – это враги начали осыпать друг друга стрелами. По несколько человек с каждой стороны захромали в тыл, однако оба строя оставались плотными. Андрея поразила прочность звериных черепов: обычно падающая стрела дырявит волку голову насквозь.
На горе слуги воздели выше медвежьи головы, предводитель раскинул в стороны руки – и примерно двухтысячная орава дикарей ринулась вниз. Новгородцы выставили рогатины, прикрылись щитами. Столкновение! И тут Зверев увидел невероятное. Каленые наконечники рогатин не смогли пробить тонкие костяные бляшки! Пришельцы с севера сами с разбега наскакивали грудью на копья, ломая древки и отбрасывая ратников, – и ни один из них не остался лежать, проткнутый насквозь, как не заметивший рожна татарин. Масталыги, коими, словно палицами, орудовали дикари, не могли пробить железной брони новгородцев – но они могли вколачивать головы в плечи вместе со шлемами или ломать кости, проминая гибкие кольчуги.
Ратники сражались как звери, принимая удары костяных дубинок на мечи и щиты, совершали ответные выпады – но проклятые куяки, как заколдованные, выдерживали даже прямые удары меча, не то что скользящие, и убивать дикарей удавалось, лишь попадая в уязвимые места. Или, точнее, в одно место: их доспех не закрывал только лицо и горло под ним. Время от времени то тут, то там враг падал, забрызгивая кровью все вокруг, но на каждого павшего дикаря приходилось по несколько русских воинов.
Сотни таяли, как снег под апрельским солнцем. Их оставалось уже меньше половины. Алых плащей в строю почти не виделось. Особенно слева. Строй попятился, начал разворачиваться. Боевой дух новгородцев надломился, и они побежали, бросая щиты и шлемы. Впрочем, не все: более сотни ратников, окружающих одинокого боярина с серебряной личиной на шлеме и двух волхвов в белых власяницах и с высокими посохами, невозмутимо ждали своего часа. Да и правый фланг, уже почти окруженный, продолжал сражаться.
Вслед за побеждающими воинами с холма спустился главный дикарь, весь в золоте и мехах. Перед ним, подобно символу власти, покачивались медвежьи головы. Дальше произошло и вовсе невероятное: боярин выхватил меч, и его сотня решительно кинулась вперед, узким плотным клином врезаясь в гущу врага. Они не столько одолели дикарей, сколько раскидали их щитами в стороны, расчищая своему князю дорогу к предводителю захватчиков. Тот взревел, вскинув руки, его золотое копье взлетело вверх, хищно изгибаясь, – прямо кобра, выбирающая цель для броска. Волхвы скрестили посохи, направили их вперед, всего несколько саженей не доставая до чужака – и копье рухнуло, забилось, точно в судорогах, начало оплывать, как стали внезапно плавиться и прочие золотые украшения дикаря. Он закрыл лицо руками, дико заорал, потом подхватил с земли обломок рогатины, кинулся на боярина. Бесшумное столкновение клинков, уход, выпад – и дикарь замер, по самую рукоять насаженный на меч.
Свершилось новое чудо: почти в тот же миг доспехи захватчиков сделались уязвимыми, а их масталыги теперь легко перерубались ударами мечей. Новгородцы воспрянули духом, нажали и принялись нещадно рубить воющего от ужаса врага. Однако тут боярин выдернул свой меч из груди поверженного противника – тот захохотал, вскинул руки, и воинская удача переметнулась на другую сторону. Теперь уже костяное оружие стало сильным и неуязвимым. Волхвы вновь скрестили посохи и дали князю возможность повторно пронзить врага мечом. Тот упал – а через мгновение побежали и его воины.
Битва оказалась кровавой, каждая из ратей потеряла больше половины воинов. Но все же поле брани досталось новгородцам, как и небольшой обоз чужаков. По какой-то причине волхвы не дали ратникам подойти к телегам, на многих из которых поблескивало золото и серебро. Взяв лошадей под уздцы, они завели возки на холм, выпрягли коней. Поверх телег победители набросали тела врагов, в том числе их господина. В последний миг боярин пожалел-таки свой меч, выдернул – в ту же минуту чужак зашевелился снова, и новгородец убил его в третий раз, оставив оружие мертвецу.
Ратники закружились, зачерпывая шлемами песок на берегу озера и относя его наверх, к вражескому погребению. Холм рос на глазах и к сумеркам полностью скрыл павших северян. Своих убитых новгородцы унесли на корабли…
Дальше князь Сакульский смотреть не стал, и так все было ясно. Меч, оставленный Гостомыслом в теле убитого заезжего колдуна, и стал, похоже, проклятием для него и его сыновей. Что до родового проклятия рода Полины – то проклятие тут на земле, а не на людях. Здесь похоронен колдун, отсюда он и расточает свою ненависть. Правда, затеявшие битву дикари мало походили на лопарей, о проклятии которых рассказывал боярин Лисьин, – ну, да ведь кто у них паспорт спрашивал? Пришли с севера – значит, лапландцы. Спасибо, хоть не монголы. Да и давно это было. Так давно, что и не счесть. Хотя…
Андрей прищурился:
– Предводитель новгородцев был еще довольно крепким воином. Скажем, лет тридцати-сорока. Своего внука, князя Рюрика с братьями, Гостомысл призвал, чтобы передать стол, будучи уже глубоким стариком. Рюрик правил с середины девятого века, его мы в школе проходили. Значит, дед его воевал с залетными колдунами аккурат на срезе веков. Где-то в восьмисотом году от Рождества Христова. У-у, больше семисот лет миновало! А колдуны были изрядные, сильные. Это же надо: костяные доспехи и оружие неуязвимыми для стали сделать! Про такие заговоры и Лютобор, наверное, не знает. Немудрено, что даже мертвыми они смогли проклясть Гостомысла и сыновей его на погибель рода, на лишение мужской силы. Через вещь порчу даже я на владельца наслать умею. Видать, здорово дикари волхвов напугали, что те добычу после сечи брать запретили. Боялись, что проклятие и на ней тоже. – Зверев провел ладонью перед корытом, позволяя зачарованной воде вылиться на землю. – Золота там пудов на пять, если не больше. Интересно, проклятие все еще действует или уже потеряло свою силу? Все-таки семьсот с половиной лет прошло…
Золото, золото… Его никогда не бывает много, оно так манит, так застит глаза, что способно лишить рассудка самого честного, самого мудрого и рассудительного мужа. Оно отнимает честь и достоинство, коверкает судьбы, лишает родины и друзей, превращает уважаемых людей в закоренелых уголовников. Запах золота порой сводит с ума целые страны – что уж говорить про юного и неопытного князя, которого смело можно было назвать совершенно нищим?
– Пахом, ты где?! – перевернув корыто, направился к ручью Зверев. – Пахом, ты вернулся или еще гуляешь?
– Я здесь, княже! – Голос дядьки прозвучал из-под ветвей орешника, аккурат на тропинке, огибающей Боровинкину гору со стороны воды.
– Караулишь?
– По берегу прошел, княже, как ты и велел. Но недалече. У нас лошадей нет, чтобы далеко каженный день мотаться. Где подходы удобные, там верши уже стоят, а где нет, там и нам не поставить. Да и ни к чему. Снастей тут много, значит, рыбы мало. Разве на тот берег перемахнуть?
– Нет, не стоит. Там земля уже чужая. Скажи, а лопаты у нас на ушкуе есть?
– Пара штук найдется, на всякий случай. Принесть? Червей копать станем?
– Червей? Может статься, и червей, – задумчиво ответил Зверев. – Нет, двух лопат мало. Вы со Звиягой, Тришка, и мальчишек обоих можно взять. Пятеро. Пять лопат понадобится, пять топоров, пила большая двуручная… Придется тебе, Пахом, все же в деревню идти, Фрола растряхивать. А там смотри, можешь и утром вернуться.
– Пила на судне есть, топоры тоже. Значится, три лопаты. Ну, лопаты в деревне в каждом дворе найдутся, принесу. А чего ты затеваешь, княже? Может, совет пригодится от старого холопа?
– Этот совет я и сам знаю. Плюнуть и не связываться. Но ты вокруг посмотри. Мертвая земля. Людей – как фонтанов в пустыне. И это мое княжество. Чего нам с тобой бояться, Пахом? Смерти? Так мы каждый год к ней в гости на службу государеву ходим. Молвы людской? Так она завсегда вокруг ходит, будь ты хоть честен, как святая дева. Проклятия бояться? Так я, к алтарю идучи, о нем уж предупрежден был. Нечего мне терять, Пахом. А обрести могу немало.
– Бесы тебя смущают, Андрей Васильевич, истинно бесы, – помотал головой холоп. – Не ведаю, о чем речь ведешь, но душой чую: нехорошие у тебя думы. Крамольные. Ты вспомни, княже, как Господь наш Исус в пустыне от Диавола соблазны разные терпел. И златом, и чревоугодием, и похотью. Все отринул Сын Божий и только тем душу свою чистую спас.
– Исус был нищим, бессемейным бродягой. И кончил он на кресте. А на мне только вас, холопов и девок, уже больше десяти душ. Да еще жена, которая на сносях, да смерды в княжестве, да земля эта, исконно русская, да служба государева. Легко учить, ни за что не отвечая.
– Ты кощунствуешь, княже. Над именем Господа нашего глумишься. А что до учения его, то ты на закат поворотиться можешь, на страны западные, что учение Христово отринули, на посулы сатанинские поддались. Что не душе своей и совести, а лишь мошне служат, мошной гордятся, мошну берегут. Разве принесло им счастие то золото, кое они столь рьяно добиваются, коим достоинство людское измеряют? Глянь – что ни год, то чума да холера по городам и весям их ходят, режут они друг друга в войнах непрерывно, баб своих на кострах жгут, с голода пухнут, рваную одежонку за достаток принимают, мужиков в рабстве держат, да притом еще и новые веры вместо истинной раз за разом придумывают. Этого тебе хочется, Андрей Васильевич? Нечто мало нам примера такого, к чему отступничество от слова Божьего приводит? Покайся, княже, и от посулов бесовских открестись. Бог милостив, он простит.
– А может иначе, Пахом? Может, мы сперва посулы сатанинские на вкус попробуем, а уж опосля покаемся? Хоть знать будем, за что. А Бог милостив. Он простит.
– И речи у тебя бесовские, уж не гневись. Крамольные речи, хитрые. Разве ты забыл имя Сатаны, властителя тьмы? Отец лжи его имя, и власть свою над миром заберет он не силой, а обманом, сказками сладкими да обещаниями лживыми. Не побеждены люди будут, а сами души ему свои отдадут, чтобы за то гореть в геенне огненной, никакой награды не получив.
– Душа, душа… Душу у меня никто пока не просит.
– И не заметишь, княже. Диавол хитер. Ты и не поймешь, в какой миг его рабом сделаешься.
– Не верю. Не ради себя, ради святой земли русской стараюсь, ради людей русских. Нечто может служба такая грехом оказаться?
– И сомнения твои от лукавого. Так вот, малость за малостью, волю он твою и забирает.
– Дядька, дядька, – покачал головой Зверев. – А надо ли мне вообще бояться? Пока ты рядом, ты меня от шага последнего завсегда остановишь, слугой Сатаны и его Золотого тельца стать не дашь. А коли так, Пахом, почему бы и не рискнуть?

* * *

Завтракали они на этот раз в Запорожском, во дворе старосты, за длинным, накрытым белоснежной скатертью столом. Пока девки уплетали за обе щеки окуней, запивая их парным молоком, князь с княгиней лакомились копчеными линями и расстегаями с луком и грибами. Холопы подтягивались один за другим, с разных сторон, полусонные и взъерошенные. За стол не садились – видать, харч каждому обломился неплохой, на добавку не тянуло. Почти переставший хромать Левший, краснощекий, как после бани, Звияга. Пахом с тремя лопатами на плече. Старый Лучемир приплелся вихляющей походкой и развалился на лавке у амбара. Видать, ночью с него тоже силушки выкачали немало.
– Тришка где? – налив себе квасу, поинтересовался Зверев.
– Вроде… – Фрол зачем-то оглянулся в дом. – Вроде как с Авдотьей они вчерась показались. Там, над рекой, в покосившейся избе за крапивником.
– Пахом, Звияга, прогуляйтесь, – поднимая ковш, приказал князь. – А ты, Левший, ступай на ушкуй, скажи Риусу и Ваське, чтобы взяли пилу двуручную, топоры, лопаты и сюда поднимались. Перекусят и с нами пойдут.
– А куда ты собираешься, милый? – положила руку ему на запястье княгиня.
– Сон ныне странный приснился. Про каменную выпь. Хочу пойти, проверить.
– На Боровинкину гору? – испуганно перекрестился староста. – Не ходи, княже! Сгинете, как и не было! Сколько там народу попропадало, страсть!
Полина сильно сжала его запястье, но промолчала.
– Оставь, Фрол, – скривился Андрей. – На татар ходили – не сгинули, на ляхов ходили – не сгинули. Как-нибудь и с каменной выпью управимся. Зачем еще смердам князь нужен, кроме как не для защиты от бед всяческих? К вечеру не останется ничего страшного в Боровинкиной дубраве, это я тебе обещаю. А ты, милая, отдохни покамест. Тебе по чащобам за нечистью лазить ни к чему.
Речь Зверева, может, и была несколько высокопарна – но ведь мужики деревенские должны знать, чего ради они князя и его холопов кормят, от себя и детей снедь отрывая. Вот, каменной выпи не станет – уже кое-что.
– Бог ты мой, Тришка, – всплеснула руками Полина. – Андрей, он опять!
Звияга и Пахом тащили холопа, закинув его руки себе на плечи. Временами Тришка начинал переступать ногами, но большей частью они волочились по траве. Голова же его и вовсе не поднималась.
– Вот, княже. – Холопы поставили героя перед Андреем на ноги.
Князь ощутил, как сознание его захлестнула волна гнева, и кистень словно сам собой выскользнул из рукава, готовый к смертельному удару. Но в последний миг Зверев спохватился: и так каждый человек на счету. Прибить легко – где другого возьмешь?
– Выпороть… Так времени нет. Староста, в погреб его запри. Как оклемается – двадцать пять плетей.
– У меня в погребе, того… – забеспокоился Фрол. – Медок настаивается.
– Тогда из колодца его пару раз окатите да к дереву привяжите. Пусть остывает. Да, и воды рядом оставьте. А то как бы не загнулся совсем с похмелья.
Снизу, от заводи бодрым шагом поднимались мальчишки, и Зверев выбрался из-за стола:
– Благодарствую, Фрол, попотчевал. Пахом, Звияга, берите топоры – и за мной. А вы, как поедите, догоняйте. Ноги молодые, быстрые. По стуку топоров легко найдете.
В этот раз к штурму Боровинкина холма князь подошел куда более основательно. На своем пути люди срубали низко висящие ветви, сносили кусты. Самые трудные завалы обходили, на тех, что попроще, – вырубали в стволах ступени. Когда отряд нагнали мальчишки, некоторые стволы стали перепиливать, засыпая скользкий мох белыми опилками. Как ни странно, вся эта работа сильно движение не затормозила. Вчера Андрей поднимался три часа, нынче – где-то четыре. Видать, срубить куст куда проще, чем через него продраться.
Добравшись до макушки, немного передохнули, перекусили пряженцами и молоком, которыми снабдила Звиягу его новая знакомая. Андрей походил между дубами и наконец выбрал пятачок земли, из которого почти не торчало корней:
– Здесь. Давайте, мужики, начинайте рыть. Копать придется глубоко, так что силы берегите. Не надорвитесь сразу.
– И как глубоко, Андрей Васильевич? – уточнил Звияга.
– Думаю, сажени на три. И где-то на десять в стороны.
– Ого! За день не управимся, княже. Тут ден на пять работы получится. Опять же, дубы помешают.
– Корни подроем – сами свалятся, – поплевал на ладони Пахом и взялся за работу. – Ну, чего стоишь? Копай.
Перехитрить природу не удалось. Едва холопы углубились на штык, как уткнулись в сплошное переплетение корней, тянущихся от дубов в разные стороны. Добрых полдня эти жилы, твердые как камень, пришлось перегрызать пилой и перебивать топорами. Ради ускорения работы Андрей, скинув ферязь, сам взялся за инструменты. Зато ниже корней земля оказалась довольно мягкой, и дело пошло споро. Вчетвером забравшись в яму, копатели за полчаса углубились больше чем на метр, пока Риус, испуганно вскрикнув, не выпрыгнул на край котлована:
– Там череп! Настоящий! С зубами!
– Чего орешь, черепов никогда не видел? – недовольно буркнул Пахом, перешел на его край, ковырнул лопатой, выворачивая земляной ком, отряхнул ладонью. – Ну, череп. Медвежий. Ты, когда бараньи ребрышки обгладываешь, тоже над каждой косточкой голосишь?
– Так то мясо… А тут земля.
– Все мы из земли вышли, в нее и войдем. И люди, и боги, и звери. Копай давай, я за тебя один рыть не намерен.
Рыжий холоп слез в яму и почти сразу стукнул лопатой во что-то твердое. Присел:
– Дядя Пахом, глянь, опять череп. Токмо волчий.
– А у меня медвежий, – поддев находку, выкинул ее из ямы Звияга. – Чего это тут столько голов звериных? Никак, кладбище лесное?
– Где тогда туши? – Пахом с подозрением глянул на князя. – Какое же это кладбище, если здесь только черепа лежат?
– А может, тут берлога была? – предположил Васька, склонив голову и прищурив один глаз. – Косолапый добычу сюда таскал да жрал. Кости пораскиданы, а из голов он потом мозги высасывал, или они сами в угол какой скатывались?
– Где ты видел, чтобы топтыгин охотился? Хотя бывает, конечно… Но уж в берлогу он точно ничего не носит, – отрезал Звияга.
– Тогда кто? Змей Горыныч?
– О Господи, – перекрестился Пахом. – Коли это змей, то жрал он не токмо волков да медведей, но и людей тоже.
На свет появился человеческий череп, глядящий в небо набитыми землей глазницами.
– Свят, свят, – закрестились остальные холопы. – Что же это за место такое?
– Копайте, копайте! – поторопил их князь. – Потом узнаете.
Земля опять полетела из ямы вверх, но недолго: холопы нашли два звериных черепа, еще один человеческий и… два почти полных костяка.
– Мертвецы! – решительно поднял голову Пахом, отбросил лопату и полез из ямы. – Здесь лежат мертвые люди. Это могила, княже. Захоронение. Мы разоряем могилу, Андрей Васильевич, оскорбляем умерших, тревожим прах людей, предков наших. Грех это, князь. Я этого делать не стану. Казни, милуй, но на такое святотатство я не пойду.
– Пахом, что ты говоришь? Какое кладбище, какая могила? Ты когда-нибудь видел, чтобы в могилы людей вперемешку со зверьем закапывали? Ну, сам подумай, Пахом… – Андрей пнул кончиком сапога медвежий клык: – Это что, люди? Ну, сам подумай, дядька, что это такое? Что это может быть?
– Неужели волкодлаки, князь? – сглотнул холоп. – Могила оборотней?
– Упырья яма!!! – Васька торопливо вскарабкался на край раскопа, а Риус и вовсе выпрыгнул на траву, как пингвин из воды. Звияга, заметавшись, вылез на другую сторону.
– Хоть упыри, хоть оборотни, Андрей Васильевич, – весь передернулся Пахом, – однако же зачем нам среди костей этих рыться? Нечисть поганая зарыта – так и пусть себе лежит, свет Божий прахом своим не оскорбляет.
Холопы выжидающе смотрели на своего господина.
– Есть тому две причины, други, – размашисто осенив себя знамением, ответил Зверев. – Про одну скажу, ибо все равно узнаете. Другую Пахому на ушко шепну. Про нее вам всем лучше не знать. Так вот. Про клады вы наверняка слышали. Слышали и про то, что так просто их в землю никто не кладет. Каждый заклятие на него накладывает, от чужой руки защищает. Кто маленький клад схоронит – тот козленка сверху зарежет, слова колдовские произнесет. У кого клад большой – тот и человека сверху положить способен, чтобы мертвец сокровище надежно стерег. А теперь подумайте: какое же добро колдун сюда заховал, если не поленился волкодлаков наловить и поверх золота зарыть! Тут золото пудами считать придется. Хватит, чтобы княжество Сакульское богатейшим на Руси сделать, чтобы его, ровно Москву, густо населить. Чтобы вы все, кто захочет, волю получили, сами зажиточными людьми стали, родичам, друзьям подняться к сытой жизни помогли. Под упырями – золото. В этом я точно поклясться могу, золото там.
Волшебное слово: золото! Риус с Васькой тотчас спрыгнули вниз и принялись махать лопатами, не обращая внимания ни на какие черепа и костяки, Звияга тоже подошел к раскопу, ненадолго заколебался на краю:
– А как же проклятие, княже? Ты обмолвился: когда сокровище кладут, то заклятием его запирают. Коли упыри в стражах лежат, то каково же проклятие колдовское быть должно?
– Семьсот с гаком лет прошло, Звияга, как добро здесь зарыли. Какое уж тут проклятие! Выдохлось. Я же не боюсь!
Холоп кивнул, спрыгнул и тоже стал работать.
– А я, княже? – тихо поинтересовался дядька. – Какую тайну ты приберег для меня?
– Отойдем…
Зверев отвел Пахома шагов на пятьдесят, остановился:
– Ты, воспитатель мой, человек у нас в семье доверенный, ты про многое знаешь, о чем иные и не догадываются. Мыслю я, батюшка, и о проклятии, что на роду князей Сакульских лежит, тебе поведал. Так, али нет?
– Слышал я о той беде, – признал холоп. – Что не рождаются в их роду мальчики, и мужчины, породнившиеся с ними, долго не живут.
– Тогда ты меня поймешь, – облегченно вздохнул Андрей. – Коли я могилу колдуна этого с земли своей уберу, то и проклятие исчезнет.
– Колдуна? Про колдуна ты ничего не сказывал.
– Он там, – кивнул на раскоп Зверев. – Вместе с золотом. Пожалуй, я его даже смогу узнать. По мечу в груди. Уберем колдуна – в княжестве и мужики вымирать перестанут, и род Сакульских от порчи очистится.
– Во-от оно как, Андрей Васильевич, – потянул дядька. – Что же ты сразу о том не поведал? Ну, коли так, то и в могиле поковыряться не грешно. Бог простит.
Когда они вернулись, «археологи» успели углубиться еще на полметра. Теперь ребра и конечности белели почти по всему днищу ямы. Тут и там, подтверждая сказку князя Сакульского про упырей, выглядывали звериные черепа, земля в яме и вокруг была густо усыпана желтыми костяными пластинками, каждая размером с большой палец. Несмотря на всю свою энергичность, трогать костяки копатели пока не решались, выбрасывая наверх только волчьи и медвежьи головы, выскребая землю между останками.
– Пусти-ка меня, – решительно спрыгнул вниз Пахом, взялся за лопату. Он вогнал штык глубоко в землю рядом с одним из мертвецов, выдернул, отступил чуть в сторону, вогнал снова: – Чего смотрите? Помогайте!
Вчетвером они быстро обкопали скелет со всех сторон, потом вогнали лопаты под углом, одновременно нажали. Ком земли, скрепленный костями, оторвался от днища целиком – его поставили вертикально, потом вытолкали наверх. Дядька наклонился:
– Тут снизу еще один. Давайте, мужики, сперва вот этих двоих, что сверху, уберем, а потом под нижнего заглянем.
Мертвецов уже знакомым способом обкопали, подняли, затем закинули на край ямы нижнего. Пахом постучал вниз лопатой:
– Деревяшка какая-то. Тонкая, как оглобля. Еще одна наискось. Телега, что ли? Вон угол выглядывает. Вроде как сундука. Истлел весь. Сейчас, подкопаю.
– Здесь телег больше трех десятков зарыто, – присев на краю, на всякий случай предупредил Зверев.
– Да, сундук, – подтвердил холоп, слегка расчистив грязь. – Боковина. Все равно гнилье. Может, я сломаю сбоку да глянем, чего внутри?
– Давай, давай, – нетерпеливо потребовали Риус и Васька.
Пахом размахнулся, ударил. Стенка проткнулась, как бумажная, и отвалилась. Наружу посыпалась какая-то труха, камушки, косточки. Семьсот лет прошло – что в сырой земле уцелеет? Дядька копнул дальше, и на свет выкатилась медвежья черепушка, украшенная на лбу широкой желтой пластиной в виде раскинувшей крылья птицы.
– Упырий царь… – восхищенно прошептал Риус.
– Ну да, они своему царю голову отрубают и в сундуке возят, – хмыкнул Пахом и одним точным ударом снес пластину с кости, подобрал, потер о рукав. – Во. За такую побрякушку таких, как ты, троих купить можно.
– А таких, как ты, – десять, – недовольно огрызнулся мальчишка.
Холоп протянул пластину князю, принялся шуровать дальше и вскоре добыл вторую голову с пластиной, а потом и волчью – со вставными зубами. Тоже, понятно, из золота. Андрей же пока рассмотрел первую, похожую на орла германского вермахта. Вот только клюв этой птицы был без горбинки, полого изогнутый. Сокол, что ли? По-старославянски сокол назывался рюриком. Получается, новгородцы рубились с рюриковичами. Причем под предводительством Гостомысла. Забавно.
– Больше ничего… – Пахом сам не заметил, как увлекся. – А если дальше вдоль борта копнуть? Ага, есть! Еще сундук! Вскрываем?
Не дожидаясь ответа, он ударил лопатой в угол, потом еще раз, чуть ниже, отковырнул. Опять посыпалась труха, среди которой сохранились обрывки шкуры и меха. Чьего – теперь и не определить. Пахом продолжил шуровать в сундуке и вскоре выкатил совершенно зеленый кувшин с широким горлышком, пару каких-то блях, три покрытых маслянистой грязью блюда.
– Все, – выпрямился холоп. – Нет здесь ничего больше.
– Искать нужно, – ответил Зверев. – Тут много всего снизу. Но на сегодня, мыслю, нужно с археологией заканчивать. Скоро смеркаться будет.
– С чем заканчивать, Андрей Васильевич? – не расслышал Звияга.
– Говорю, что, если вы не хотите ночевать здесь, среди мертвецов, нужно возвращаться.
Холопы встрепенулись, побросали лопаты наверх, вылезли наружу.
– Инструмент можно оставить, не украдут, – разрешил князь. – И вот еще что… Не рассказывайте никому, чем мы тут занимаемся. Такими делами хвастаться не стоит. Гнездо каменной выпи разоряем – и все.
Разборка могильника заняла у кладоискателей полных восемь дней. Так долго получилось оттого, что пять могучих дубов пришлось «укладывать», чтобы проникнуть им под корни. К виду мертвецов люди привыкли и теперь почти не обращали внимания, что ходят по костям, выворачивают лопатой чью-то ногу или руку. Общее построение захоронения стало понятно в первые же дни: составленные бок о бок телеги, поверх которых накиданы тела. Поэтому и вскрывали земляной слой отдельными ямами – с таким расчетом, чтобы попасть в середину очередного возка и оценить его содержимое. Пока удалось набрать мелких золотых украшений килограмма на два, горсть серебра и груду всякой бронзовой и медной утвари, которую еще предстояло вычистить, чтобы понять: нужна она кому-нибудь здесь или нет.
– Глянь, княже, чего я тут нашел! – раз после полудня встряхнул всех своим криком Пахом. – Гляди, прямо как новенький! Зараз видно – наш, русский. Дедовский.
Сияющий холоп, подбежав к краю широкой ямы, показал Звереву отлично сохранившийся меч, по клинку которого шла словно окалина, камень в оголовье светился рубиновым огоньком, а перекрестье рукояти сберегло большую часть позолоты.
У Андрея от ужаса ухнуло в груди:
– Й-ё… Ты чего сделал, остолоп?! Брось, брось скорее!
– Да как можно? Грешно оружием раскидываться. Им, может статься, отцы наши рубежи…
– Через этот меч как раз силы мужской лишают!
– Чур меня! – тут же отшвырнул находку дядька и торопливо закрестился.
– Да чего уж теперь, коли схватился – бери. Давай, показывай, где ты его нашел?
– Там вон, возле ямы, – махнул рукой назад холоп. – Иду, вижу – алое что-то поблескивает. Я взялся, потянул… Ан это меч-кладенец!
– Где?
– Здесь где-то… – отойдя на пять шагов, закрутился дядька. – Вот… Ну, среди костей было… Ребра, голова… Сейчас… Нет, не вижу.
– Ну, ежики японские, – сплюнул Зверев. – Ну, что ты будешь делать?!
– Да здесь, здесь нашел.
– Да ты… – Андрей сорвал с его головы шапку, смял в кулаке и сунул под нос. – Ты помнишь, о чем я тебя предупреждал, олух? О чем? Как колдуна иноземного среди прочих отличить можно?
– Ну… помню… – попятился холоп.
– По мечу, чмо болотное, по мечу в груди! Ну, что теперь? – Князь швырнул шапку оземь и развел руками. – Ну, и где его теперь искать? Тут полторы тысячи трупов! Как я найду теперь нужный? От кого избавляться? Все, что ли, вывозить? Ну, Пахом, чего молчишь?!
– Дык, это… Ты… Ты прости меня, Андрей Васильевич. Запамятовал.
– А что мне твое прощение? Жизнь возвернет? Так мы, Пахом, по одной земле ходим. И проклятие у нас с тобой общее. То самое, что всех мужиков в здешних местах губит. Ай, ладно. Копайте. Здесь копайте. Может, хотя бы золото отыщем. И то утешение.
Однако в указанном дядькой месте золота не обнаружилось, хотя холопы и дорылись аж до тележных колес, которые на удивление хорошо сохранились в слежавшемся озерном песке.
– Может, по телегам лучше порыщем? – предложил, выбираясь на слой из мертвецов, прищуривший глаз Васька. – Откуда золоту на земле быть?
– А оно не в обозе лежало, – тихо ответил Андрей. – Значит, и бросили его не в обоз. Рядом. Ладно, собирайтесь. Завтра еще попытаемся. Здесь оно где-то. Нутром чувствую, что здесь. Может, телегу поверх него закатили? Нужно попробовать подрыть.
Именно с этого они и начали работу новым утром: мальчишка, прихватив лопату, начал спускаться вниз – и вдруг с отчаянным воплем выскочил наружу:
– Мертвец, мертвец!
– Что, за ухо схватил? – захихикал Риус.
– Нет! Он… Он… Он пропал! – наконец выдохнул рыжий корабельщик.
– Ну да, до ветру побежал, – присоединился к насмешкам Звияга. – Не боись, сейчас вернется.
– Сами гляньте, намедни тут лежал. Вона, там голова была, тут руки. А ноги в земле. От них теперь токмо ямы остались.
Андрей обошел раскоп, склонился над краем. Но ничего особенного не увидел. Поверху шел густой слой жирного чернозема, ниже начинался песок, под которым, в самом низу ямы, местами проглядывала глина. Разумеется, сверху все было изрыто дырами, песок, подсохнув, начал осыпаться тонкими струйками. Ничего особенного, раскоп как раскоп.
– Васька! – грозно рыкнул Зверев. – Вниз давай, и по сторонам лопатой пошуруй. Посмотри, может, телеги поверх еще чего-то поставлены. Только глину не рой, ниже земли тут ничего не опускали.
Мальчишка шмыгнул носом, подобрал инструмент и спрыгнул вниз. Вскоре оттуда стали вылетать песчаные фонтаны. Звияга, отмерив два шага от предыдущего шурфа, начал рыть новый, к очередной телеге. Быстро и ловко. Андрей, задумавшись, подошел ближе.
Так и есть – в этом месте земля почему-то была рыхлой, и никаких костяков под лопату не попадало.
– Княже, подойди на одно слово, очень надобно, – кашлянув, позвал его Пахом.
– Чего тебе? – повернул к нему Зверев.
– Вот, – указал на груды земли у края могильника холоп.
– Ну, и? Лично я ничего не вижу.
– Я тоже, Андрей Васильевич.
– Тогда зачем звал?
– Как же, княже? Смотри – ничего. Мы ведь в первый день четырех мертвецов сюда вытащили. Целых, нетронутых. Черепа, вон, валяются, никто их не ворует. Зверь дикий для баловства как раз костяшку бы уволок. А тут… Пропали. Вместе с землей.
– Точно, – вспомнил Андрей. – Лежали.
– Что же теперь будет, княже? Что же это творится?
– Теперь не знаю. Думаю, много чего теперь случится. Ты бы меч Гостомыслов, Пахом, подобрал. Думаю, пока мы его на место не загоним, придется нам изрядно попотеть.
– Золото!!! Господи, золото! Смотрите, золото!
Мужчины, бросив свои дела, кинулись к яме, в которой, едва не задыхаясь, повизгивал от восторга Васька.
– Золото!!! Вы гляньте, золото! Вот, вот… – Он не без труда выволок себе под ноги матово поблескивающий желтый слиток, похожий на гигантский банан. – Это оно, золото! Князь, княже, Андрей Васильевич… Правда, всем вольную дадите? И денег отсыплете, сколько унесем?
– Вольную… Вольную каждому, кто пожелает, и три шапки серебра, – после короткого колебания пообещал Зверев. – Но только, когда золото в деньги превратится. Сейчас же это просто тяжесть. Груз. Эти слитки сперва нужно на ушкуй доставить и перевезти туда, где его купят. Туда, где вместо вас других холопов найти получится. Причем так, чтобы посторонние про находку мою ничего не узнали. Вам сейчас вольную дай – так даже ушкуй в озеро некому вывести будет. Надеюсь, это понятно? Тогда вытаскивайте.
В шесть рук мужчины затянули слиток на край ямы, потом перетащили на траву. На глазок, было в этом сокровище пуда три разом. Видимо, до сплавления в «банан» оно являлось тем самым летающим копьем, что было повержено волхвами во время битвы. Таскать такую тяжесть в руках нормальный человек не сможет. Тут без магии не обошлось.
– Риус, беги на ушкуй, принеси какую-нибудь попону, потник, парус старый… В общем, тряпье какое-нибудь, во что золото завернуть. Не стоит сверкать им даже перед смердами. Вась, а ты еще пошарь. Там еще быть должно. Помню, много на колдуне золота висело. Коли среди украшений останки найдешь – не трогай. Меня зови.
– Мама-а!!! Не-ет! Ма-а… Помогите!
Мужчины ринулись к яме, едва не столкнувшись лбами:
– Чего, что случилось?
– Песок… Песок на ноги осыпался…
– Чего же ты орешь, словно тебя режут, олух?
– Ага, вам там хорошо. А у меня вдруг тяжесть на ногах. Я думал, меня мертвецы за пятки схватили.
– Вылазь, – поднял с земли лопату Пахом. – От тебя, кроме крику, пользы все едино никакой. Я сам понизу поищу.
Косой Васька с готовностью выбрался из песка на землю и уселся, поджав ноги.
– Дядя Звияга, а три шапки серебра – это много?
– Хватит, чтобы всю жизнь гоголем ходить, сытно есть, сладко пить и ни дня при этом не работать.
– А холопа себе завести хватит?
– На трех хватит. Чтобы было кому обокрасть и голым оставить. Я, княже, о другом спросить хочу. Коли ты вольную холопу дашь, на земле твоей он поселиться сможет? Не погонишь смерда, что ни в подъемных, ни в закупе нужды не имеет?
– Да живи, только рад буду, – пожал плечами Андрей. – Но без оброка не получится. Пусть меньше, нежели всем, но за землю платить придется.
– Это само собой, – смиренно кивнул холоп. – Знамо дело, не своя.
– А свою купить не хочешь?
– Свою у простого мужика боярин жадный и отнять может, Андрей Васильевич, – злорадно усмехнулся Звияга. – А у тебя попробуй отними. За тобой мне спокойнее.
– Ясно, – согласился Зверев. – Получается, нашел ты все же для себя душу близкую, осесть у меня решил.
– Пахарь я, княже. От сохи меня татары взяли. К земле и тянет.
– Коли тянет, я тебя так и так отпущу. Только давай сперва дело сделаем. Сам видишь, рук ни на что не хватает. Без тебя и вовсе задохнусь. Договорились?
– За слово доброе благодарю, княже. Службой тебе за него отплачу. Но руки по земле тоскуют.
Пахом в яме чем-то зашуршал, и наружу один за другим начали вылетать золотые круги, пластины, чаши, похожие видом на оплывший свечной воск.
– Нашел! – радостно подпрыгнул Васька.
– Дядька, отдыхай! – крикнул Зверев. – Нам ныне дай Бог собранное до ушкуя донести.
По его ощущениям, это было все. Основную часть золота, что была на самом колдуне, что несли его слуги на шестах и устрашающих звериных головах, они нашли. Получилось немного меньше, чем ему хотелось, но все равно – вполне достаточно для возрождения этого уголка русской земли. Князь опасался, что так просто разграбление кургана ему с рук не сойдет, что колдовское проклятие попытается найти путь к сокровищам – но холопы вполне благополучно отнесли добычу на судно, опустили в трюм. Ночью не налетело ураганов, не полезли из воды чудища неведомые или обычные русалки. Даже сны навеялись простые и безмятежные.
Интерес Зверева к могильнику упал, но вот холопы, наоборот, заразились азартом кладоискательства и старательно работали лопатами, пробираясь сперва к добру, уложенному на телегах, а потом, вспомнив о найденном Васькой «полумесяце», стали шарить и под ними, дорываясь до глины. Надо сказать, без улова не остались. Звияга нашел в одном месте кошель серебра – точнее, ямку возле мертвеца, на уровне пояса, в которой лежали потемневшие монеты. Риус выкопал несколько золотых пластин с соколами, Пахом обнаружил золотые височные кольца и тяжелое монисто. И это только то, о чем Андрей знал. А ведь что-то наверняка проскочило и мимо его глаз. Ведь за людьми он особо не следил. Он смотрел за мертвецами – а те исчезали каждую ночь по несколько десятков. В могильнике оставались лишь калеки, поврежденные лопатами или лишенные конечностей еще при жизни, а также те, кто оказался закопан слишком глубоко и не мог выбраться. Зачастую случалось, что вечером, осматривая мертвеца, с него соскребали землю – а уже утром вместо костяка обнаруживалась рыхлая земля.
Наконец «археологи» добрались до края захоронения – новые шурфы ушли в пустой песок. Князь Сакульский с облегчением решил, что утром холопы соберут останки обратно в ямы и закопают могильник, вернув мертвым их покой.
Тем же вечером случилось знаменательное событие: княгиня Сакульская соизволила лично подложить горящую лучиночку под набитые в топку уличной печи поленья. Набитые так щедро, что хвосты длинных сухих хворостин торчали не только из топки, но даже из трубы.
– Они не перестарались, Звияга? – забеспокоился Андрей.
– Я сам Левшия учил, – тихо ответил холоп. – Докрасна при первой топке печь накалить надобно, а потом дать остыть медленно. Тогда не растрескается, служить долго будет.
– Первый почин для дома нашего, милый, – гордо сообщила Полина, когда огонь начал жадно перебираться с полена на полено. – Завтра последний раз у старосты потчеваться станем. Отныне своя кухня у нас будет, своя стряпуха. Пусть он к нам за господский стол садится, кланяется, а не мы к нему бегаем.
– Так и будет, дорогая, – согласился Андрей и повернулся к Пахому: – Вершу ставить надобно. Без улова ежедневного нам тяжело придется. Послезавтра иди и место уловистое найди, хоть из-под земли достань. Мальчишки пока прутьев нарежут. Запасы, что в Новгороде покупали, еще есть? Крупа, мед, пшено? Надолго хватит?
– Это к Левшию, княже. Он заботился.
– До осени прикидывал, Андрей Васильевич, – тут же отозвался холоп. – Дотянем, коли надобно, но на одних кашах тоскливо больно придется.
– Ничего, мой муж охотник знатный, без мяса не оставит, – утешила всех княгиня. – Посему завтра последний раз у Фрола утречаем. Да, Андрюша?
– Конечно, – не стал спорить Зверев. Он тоже не сомневался, что сможет прокормить весь княжеский двор. Особенно если мужики и дальше продолжат столоваться у своих местных пассий.
На рассвете, вскоре после третьих петухов, князь Сакульский с супругой и семенящими сзади четырьмя девками поднялся к деревне, пропустил Полину первой в калитку дома старосты, вошел следом. Проходя через двор, Андрей замедлил шаг при виде незнакомца, с которым беседовал на лавочке старый подслеповатый Лучемир. Уж очень странно выглядел неведомый гость: истлевшая одежда, белесая паутина в глазницах, черные пятна по всему лицу и на руках. С затылка свисал какой-то волосатый клок. В Москве он сразу бы признал в таком человеке попрошайку, специально нарисовавшего себе мокрые язвы. Но здесь, в диких безлюдных лесах?
Впрочем, у князя Сакульского имелись дела поважнее, чем разбираться с бродягами. Махнув рукой, Зверев двинулся к воротам, и тут воздух прорезал истошный бабий крик. Андрей развернулся: Лукерья, жена старосты, уронив ведро, жалась спиной к бане, указывая дрожащей рукой на бродягу:
– Это же Филон… Филон! Мы ж его уж год как схоронили!
Труп вел себя смирно и беззлобно. Подставлял лицо солнцу, шамкал сухим ртом, кивал на слова Лучемира. И все же его присутствие радости людям никак не доставляло.
– Кто такой этот Филон? Откуда прибыл, когда, чего хотел?! – попытался взять ситуацию в руки Андрей.
– Д-д-д-д-д-д… – задолдонила Лукерья.
– Кто?!
– Д-деверь, – наконец выплюнула она.
Тут же вопль ужаса послышался на другом конце деревни. Видимо, там тоже появился гость из потустороннего мира ледяной Мары.
Зверев вдруг поймал себя на том, что совершенно не удивляется происходящему. Вылез мертвец из могилы и пошел домой. Сидит, с гостями разговаривает. Кровь ни у кого не пьет, руки-ноги откусить не пытается. И чего с ним теперь делать? В куски порубить? Так вроде не за что. Опять же – родственник хозяевам. За что родственника – и в куски? Эх, был бы зловещий зомби – насколько проще стало бы с ним разобраться.
Однако полагалось сделать хоть что-то – ведь именно он, почти семнадцатилетний князь, здесь главный, а не все эти седовласые и бородатые мужики. Андрей поднялся, направился к Филону:
– А ну, иди отсюда! Иди-иди! Давай, поднимайся и топай. Ну! Пошел, пошел отсюда…
Зверев пошарил взглядом по двору в поисках оглобли, кола или еще какого-нибудь дрына, но мертвец послушался и так. Поднялся, выбрел на улицу, покачался – и направился к соседям.
– Вот, проклятье!
Через мгновение крики донеслись уже оттуда.
– Пахом, – поманил Андрей за собой холопа и за калиткой тихо приказал: – Дуйте на гору. Сваливайте все, что раскидано, в ямы, зарывайте. Чтобы и следов не осталось.
– Как же не останется, княже, коли перерыто все?
– Ерунда, это же не кладбище. Мало ли чего человек добывал в лесу? С мертвецами этого не увяжут.
Дядька кивнул и побежал к ушкую за мальчишками. Андрей же вошел в соседний двор, где девица, задрав подол сарафана по самое «не хочу», визжала, стоя на перилах крыльца. Мужик без шапки, с выпученными глазами и вставшими дыбом волосами, отчаянно крестился, пятясь от нежданного гостя.
– А ну, стой… – Зверев подхватил от забора грабли, стукнул Филона по плечу: – Куда пошел? Вон отсюда! Пошел прочь!
Несчастный мертвец понурился, повернулся. За калиткой князь послал его вдоль по улице, побежал на крик к избе за крапивником. Здесь какой-то труп не просто забрался в дом, но и успел улечься на постель, рассыпав по вышитому одеялу комья кладбищенской земли. Хозяйка выла от ужаса на чердаке, дети плакали в углу. Прогнать покойника удалось так же легко, как Филона. Шикнуть, словно на нашкодившую кошку, – и тот потопал за ворота. Однако крики продолжали доноситься и из других дворов – у Андрея ног не хватало обежать все. Вроде и домов всего семь, ан пока с одного турнешь покойника – такой же в другом появляется. Причем те, которых уже прогоняли, послонявшись в поле за околицей, поворачивали обратно и тупо брели туда, где еще недавно было их жилище. И самое неприятное: число этих мертвецов увеличивалось.
– Фрол! – вернувшись к старосте и опять прогнав его брата, вызвал хозяина князь. – Кладбище! Где ваше кладбище? Показывай! Только оглоблю прихвати.
Место упокоения усопших находилось от деревни примерно в двух верстах. Не так далеко для навещающих, но и не так близко, чтобы мозолило глаза, напоминая о неизбежном для каждого будущем. Церкви при кладбище не имелось – стояла небольшая часовенка, и все. Видать, на службы крестьяне приглашали священника либо сами куда-то ездили справлять положенные требы.
Под кронами березок и рябин слышалось непонятное шебуршание. Зверев, отобрав у старосты оглоблю, ринулся на звук и увидел набитые землей костяки, которые, встав на четвереньки, по-собачьи разрывали холмики под деревянными крестами.
– Ах вы, твари… – С этими можно было не церемониться, и князь Сакульский отвел душу, круша и ломая скелеты. От ударов оглобли черепушки древних воинов улетали за сотню саженей, костяки рассыпались на горсти желтых костяшек, голени и бедра вколачивались в землю по самые суставы. Два десятка подосланных мертвецов он разнес за полторы минуты, после чего опустил смертоносное оружие и облегченно отер лоб. – Кажется, новых гостей больше не будет. Только бы сторожа сюда ставить не пришлось. Фрол, почему исчадья колдовские по погосту шляются? У вас что, земля не освящена?
– Н-н-не зн-н-наю, кн-н-няже, – у старосты отчаянно стучали зубы. – Старое кладбище. Очен-н-нь.
– Это плохо, – отбросил оглоблю Андрей. – И воду освятить у вас, само собой, тоже некому?
– В К-корелу плыть н-н-надобно, – подтвердил его опасения смерд.
– Корела далеко. А мертвецы близко.
– К знахарю идти надобно, – наконец справился с голосом Фрол. – К знахарю. Он колдуна найти сможет. Кто же, кроме колдуна черного, напасть такую учинить способен? Колдун, знамо, колдун у нас завелся. Сход соберем, Колываю в ноги поклонимся, найдет он колдуна.
– Это кто такой? – насторожился князь.
– Колывай, Андронов сын. От деда, сказывают, сила к нему колдовская перешла. Баб от хворей лечит, грыжу заговаривает, камни при коликах выводит, зелья приворотные, сказывают, варит, свят, свят… – Староста три раза перекрестился. – Сказывают, колдуна верхом на старой кляче, сидя задом наперед, искать надобно. Как она на дым колдовской морду поворотит, ее враз в куски разрывает, и всадника вместе с ней разорвать может. Серебра знахарю соберем, пусть он лучше ищет.
– Так просто? Кобылой? – удивился Зверев. – Ну, пусть тогда отыщет, где эта тварь прячется. А уж мы ее как-нибудь упокоим.
Андрей с облегчением вздохнул, услышав такое предложение. Коли не самому за ожившим некромантом охотиться, то половина проблем сразу пропадает. Нужно только меч Гостомыслов у Пахома взять, чтобы было, чем нечисть заколоть. Клинок ведь наверняка тоже заговоренный, коли мага проклятого мертвым удерживал.
Они вернулись в Запорожское, вокруг которого продолжали бродить полуразложившиеся, а то и достаточно свежие трупы. Криков и визгов слышно там теперь не было – люди слегка пришли в себя, убедились в безопасности своих близких и дальних родственников, вернувшихся из мира мертвых, и сами решительно прогоняли их из дворов. Покойники уходили, перемещались к другим родственникам и друзьям, уходили в огороды или за околицу – но, влекомые привязанностями минувшей жизни, через некоторое время являлись обратно.
Филон опять сидел у старосты на дворе, пачкал глиной скамейку и грелся на солнышке. Лукерья косилась на него недовольно, пробегая к курятнику или в хлев, но ничего не говорила. То ли привыкла, то ли времени не было постоянно гнать незваного гостя, то ли неудобно казалось на деверя, пусть и бывшего, голос повышать.
«А они ведь ночью в постели полезут, – с ужасом понял Зверев. – По старым привычкам: ночью в дом, под крышу – и под одеяло. Бродить станут вокруг, в окна и двери стучаться».
Опасно это, нет – но люди такого кошмара долго не выдержат. С мертвецами своими в общей деревне, на общем дворе, а то и под одной крышей жить! Или с ума сойдут, или, что скорее, – разбегутся куда подальше, и никакой Поместный приказ не разыщет.
– Давай, Фрол, собирай свою сходку, – поторопил старосту князь. – Ищите этого чертова колдуна, ищите! И еще, пошли какого-нибудь мальчонку по деревням. Пусть глянет: у них там спокойно – или это по всей земле такое безобразие творится?
Сам он пробежал по тропинке вниз, к кораблю, – и там в его объятия кинулась заплаканная жена:
– Что же это, Андрюша? Что же это творится, что деется?! Мертвецы по свету бродят, креста святого не боятся, люд православный тревожат…
– Что, и сюда приходили? – встревожился Зверев.
– Нет, слава Богу, – перекрестилась женщина, – Пречистая защитила. А ты, ты как же? Тебя не поранили, не заразили?
– Ерунда, – отмахнулся Андрей, – я боярин, ремесло мое такое – сражаться. А с ляхами, упырями или басурманами – все едино. Пусть они меня боятся. А мне их страшиться нечего.
– Милый ты мой… – Супруга чуть отступила, пригладила его щеки ладошкой, спохватилась: – Да ты ведь голодный! Видела я, ты к столу и присесть-то не успел. Давай, огурчиков соленых откушай, убоины вяленой. А вечор в новой печи велю мяса стомить. Глянь, какая стоит, крепкая.
– Ой, не до еды мне, милая. Пахом где?
– Да ведь ты сам его куда-то в лес отправил.
– Не вернулся, значит? Плохо. Ладно, подожду…
– Стало быть, покушаешь?
– Не сейчас…
Андрей поднялся на палубу, открыл дверцу в узкую, сходящуюся к задней стене клином, кладовку между бортом и комнатой в носовой надстройке, с тоской полюбовался четырьмя смазанными салом пищалями. Эх, залпом бы, да из четырех стволов… Только причинит ли картечь вред бродячим скелетам или просто между ребрами пролетит? Вот без отрубленной ноги никакой зомби ходить не сможет. Поэтому Зверев выбрал два бердыша, с ними вернулся на причал:
– Левший, держи. С оружием баловать приходилось?
– Токмо с топором и саблей, княже. И рогатиной.
– Ну, так это то же самое. Вот так колоть, вот так рубить, вот так резать, вот так закрываться, – показал Андрей основные способы обращения со своим изобретением. – Понял? Ну, давай, потренируйся пока.
– Никак сюда идут порождения адовы? – ахнула княгиня. – Девки, на судно бегом, в людскую прячьтесь. Идут, Андрей?
– Не должны. Здешние покойники по своим домам потянулись. С ушкуя же никого нет. Стало быть, и брести сюда некому.
– К чему же топоры сии, солнышко мое ясное?
– На всякий случай. Когда вокруг такое творится, ко всему нужно готовым быть.
Он взял бердыш за древко, рубанул им воздух, тут же перехватил под косицей, провел на уровне груди, словно вспарывая чей-то доспех, уколол, ударил подтоком, крутанулся вокруг оси, снова выбросил оружие на всю длину:
– Отлично. И клинок уравновешен, и древко плотно сидит. С таким оружием сам черт не брат. Давай, Левший, попробуй. Прикройся… вперед выброси, с протяжкой, чтобы резало все, чего касается. Вскинь и рубани тут же. Теперь укол. Вперед кончиком лезвия, назад подтоком… Вот видишь, получается.
– На одной ноге много не накрутишься, Андрей Васильевич, – оперся подтоком о землю холоп.
– А я тебя перед трапом поставлю. Там ни отступать, ни крутиться не надо. Просто стой до конца, и вся недолга.
– Андрюша… Может, пока тихо все, покушаешь?
– Трифон, кстати, где? С Пахомом я его не посылал, здесь тоже не вижу.
– Он, Андрей, пару дней после того, как ты его к дереву велел привязать, тут крутился, помогал. Дров, вон, один сколько напилил и наколол. Опосля пропал. Уж не знаю, что и думать. Случилось, верно, что с холопом? Может, зверь дикий напал? Или эти, мертвые, загрызли.
– Знаю я, кто его загрыз, паразита, – сплюнул Зверев. – Пользуется, алкаш, что в последние дни у меня хлопот много было. Совсем про него забыл. Ладно, с колдуном управлюсь – за все сквитаемся. Он у меня до самой смерти про отраву свою забудет.
– Ты так говоришь про него, милый… А вдруг беда с ним? А ты, не зная, с такой ненавистью про него сказываешь. Не сбежал же он. Куды здесь бежать?
– Отчего с ненавистью? С любовью, Полюшка, с любовью. Пить отучу – золото, а не человек будет.
– Это хорошо. Так снеди велеть достать? Коли гречу с салом и мясом вяленым запарить, то совсем как свежее будет… – Княгиня хлопнула в ладоши: – Агафья, Софья, куда вы пропали? Кувшины чистые доставайте, крупу, сало… Левший, где у нас крупа и сало?
– Дык, в подвале, матушка. Велишь достать?
– Ой, что это? – Со стороны деревни послышался странный звук – точно лошадиный вопль боли и отчаяния, усиленный стократно. – Ужель еще какое бесовство случилось?
Мужчины, прислушиваясь, крепче сжали бердыши.
Прошло минут пять – ничего не происходило. Княгиня, спохватившись, захлопотала:
– Так ты покушаешь, сокол мой ясный? Мы-то с девками хоть пирогов перехватили. О чем я? Крупа, сало… Левший, чего стоишь?! Неси! И девкам моим покажи, где припасы лежат, дабы впредь сами знали. Левший, чего застыл?
Холоп ее словно не слышал – он вперился круглыми глазами в тропинку, идущую к причалу. По ней, постоянно подпрыгивая, бежал забрызганный кровью и увешанный какими-то склизкими ошметками мужичок в мохнатых штанах и вывернутой наизнанку меховой душегрейке на голое тело. Влажные взлохмаченные волосы украшали куски мха и прошлогодние перепрелые листья. За этим чудищем мчались крестьяне, сжимая в руках косы, вилы с острыми деревянными зубьями, топоры. У некоторых баб имелись серпы и даже кухонные ножи. Возглавлял процессию Фрол, глаза которого горели праведным гневом.
Скатившись к самому причалу, чудище остановилось, вперило палец в Андрея и снова запрыгало:
– Колдун, колдун, колдун!
– На костер колдуна! Смерть колдуну, смерть! – Толпа обогнала уродца, выхлестнулась на причал.
– Что здесь происходит, смертные?! – Андрей, чувствуя, как вскипает в груди ярость, сделал шаг навстречу и рубанул бердышом воздух. – Это кто колдун?! Вы куда приперлись, шпана голозадая?! Вы на кого голос повышаете?! Страх совсем забыли, смерды?!
Толпа затормозила, завороженно наблюдая за сверкающим на солнце огромным стальным полумесяцем.
– Я князь ваш, смерды! Первый после Бога над землей здешней! Власть, Господом и государем поставленная! Забыли, олухи царя небесного? Так ведь я и напомнить могу!
– Колдун, колдун, колдун! – продолжало подпрыгивать страшилище, указывая на Зверева пальцем.
Князь Сакульский, гневно втянув воздух, отбросил бердыш и, как есть, в одной ферязи, наброшенной поверх тела, пошел прямо на косы и вилы. Смерды своего оружия не опустили, но попятились, расступаясь в стороны. Андрей склонился над мохнатым страшилищем, схватил за подбородок, вонзился в его глаза взглядом:
– Ты что про своего князя молвил, отрыжка старого енота? Тебя кто этому научил? Кто-о?! Левший! – Сграбастав знахаря за шиворот, он проволок примолкшего уродца мимо смердов и швырнул холопу: – Пятьдесят плетей юродивому! Коли ума нет, пусть задницей уроки запоминает. Только сперва в реке прополоскайте, а то кнут испачкается. Фрол, мальца по деревням послал?
– Послал, Андрей Васильевич, – как-то неуверенно дернул головой староста.
– Вернулся?
– Нет еще, княже…
– Тогда тебе гонца ждать надобно, а не за безумцами немытыми бегать… – Зверев походя влепил какому-то мужику затрещину: – Почему в шапке перед князем?
Снизу послышался визг: Левший, отложив оружие, спихнул знахаря с причала, а теперь, улегшись на живот, пытался выловить обратно. Ушкуй стоял, естественно, на глубине, а умел плавать несчастный провидец, нет – никто не поинтересовался.
– Так ты кушать будешь, князюшка мой, – кашлянув, вернулась к главному вопросу Полина.
– Обожди, милая. Сперва деревню от напасти хоть как-то оборонить нужно. Раз уж я тут князь, то на мне эта обязанность и висит, за меня мой долг никто не исполнит.
– Что, так не емши и пойдешь?
– Я быстро, Полина, – пообещал Зверев и осенил себя крестным знамением, после чего вытянул нательный крестик, поцеловал: – Вот те крест святой, быстро управлюсь.
Доказав этим жестом свою принадлежность к православию, а не темным магическим наукам, Андрей уже совсем уверенно повел притихшую крестьянскую толпу обратно в Запорожское, на ходу лихорадочно вспоминая уроки и заговоры мудрого Лютобора. Эх, конспект надо было вести, конспект!
– Святой воды, стало быть, у вас нет. Нет воды… – задумчиво пробормотал он, подходя к деревне. – Нет воды. А как с нею хорошо бы было… Фрол!
– Чего велишь, княже? – Староста молниеносно сдернул с головы «пирожок».
– Колодцев сколько в деревне?
– Два, княже. За двором моим и у Авдотьи, что на отшибе.
– Значится, так, – остановился на околице Зверев. – Принеси мне сюда котел медный, по ковшу воды из каждого колодца, по горсти золы из каждой печки и ветку полыни. То есть целиком сорви, а не отростки ощипывай. Это только так называется. Стой! Я еще не все сказал. Вон, у вас луг не вспаханный. Пусть хозяева мертвецов туда выгонят, чтобы на виду были.
– Сожжешь, княже?
– Не жалко родичей-то? Не трону я их. Просто вас пока огражу, смертные. Все, ступай.
Селяне, выслушав наказ, послушно разошлись – лишь после этого Зверев позволил себе ощутить меж лопаток предательский холодок и облегченно перевести дух. Косу как оружие не оценит лишь тот, кто не пробовал остроту ее каленой кромки, кто не видел, с какой легкостью смерды ею владеют. Да и на вилах окончить свои года князю Сакульскому не хотелось. Превратиться в обугленную тушку – не продав добытого с таким трудом золота, не проведя еще одной ночи с Варей в ароматном стогу, так и не узнав, чем окончился сериал Джорджа Лукаса? Ну уж нет! Так просто он ни мужикам, ни мертвецам в руки не дастся.
Первой появилась Лукерья, приволокла большой медный котел и виновато признала:
– Я в нем похлебку для скотины летом варила.
– Ничего, сойдет, – кивнул Андрей.
Следом явились Фрол и его старшая дочь. Оба благоговейно несли в руках деревянные корцы с водой.
– Выливай, – кивнул на котел князь.
– А полынь откель рвать? – опасливо поинтересовался староста. – С кладбища?
– Вы просто маньяки какие-то, – фыркнул Зверев. – У себя за выгребной ямой посмотри. Наверняка в рост человеческий стоит. Давай скорей, и печку поди вычисти.
Вскоре потянулись смерды с золой. По очереди они высыпали свое подношение в воду. Андрей лениво помешивал на глазах получающееся зелье полынью, глядя, как местные – кто окриками, а кто и палками – отгоняют мертвецов от деревни.
– Ну что, все принесли? Никто про золу не забыл? – спросил он, насчитав семь горстей. – А то потом опять меня виноватым сочтете…
– Все, все, – подтвердил староста. – Из овинов ведь не нужно?
– Нет, овинами пусть овинники занимаются. А мы о людях подумаем. – Зверев склонился над котлом и, не переставая мешать, зашептал в его гулкую утробу: – Пойду в чистое поле, поклонюсь на четыре стороны. Станет около меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес; оградит меня от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого моего ворога и супостата по всякий час, по утру рано, по вечеру поздно. От реки Смородины, от моста Калинова, ляг, путь нетленный, протянись, ров смоляной. На тот след не придет ни боязнь, ни скорбь, ни какая немощь, ни на пиру, ни на беседе, ни у старых, ни у молодых. Около главы моей по солнцу обнести, к сердцу приложить и вокруг обойти. Отныне, присно и во веки веков!
Андрей подхватил котел, отступил на полсотни шагов от околицы и двинулся вокруг деревни, макая полынь в заговоренное зелье и рисуя ею защитную линию. Действовать следовало быстро: пока круг не замкнут, он не помогает. А мертвец, вышедший изнутри наружу, вполне способен разрушить силу заклятия.
К счастью, размеры Запорожского позволяли обойти его целиком за десять минут. Медлительные покойники за это время и луг покинуть не успели. Андрей вылил остатки зелья в том месте, где начинал круг, протянул котел и ветку полыни старосте:
– Это можно помыть и пользоваться, а это следует закопать на пороге. Сиречь, на дороге, на въезде в Запорожское. Можно не глубоко. Главное, чтобы ветку с ее места ветром не унесло или дождем не вымыло.
– А ведь ты колдун, княже, – оглядевшись по сторонам, молвил мужик. – Истину Колывай сказывал, колдун и есть.
Смерды, наблюдавшие за манипуляциями Зверева с крайнего огорода, стояли саженях в пятнадцати и слов его не услышали. Однако мысли наверняка имели те же самые.
– Если и колдун, – ответил князь, – то не тот, что мертвецов поднимает, а тот, что защиту от них дает. Тебе что больше нравится, Фрол: вражда с колдуном или его покровительство?
– Мы в Бога веруем, – перекрестился староста, и его жест повторили многие из крестьян.
– Ничто на свете не происходит без воли Божией, – ответил Андрей и тоже осенил себя знамением. – Все в руках Его, и даже волос с головы не падет без Его соизволения.
– Егорка скачет… Коня бы не загнал…
По дороге от Сосновки мчал во весь опор вороной. Молоденький еще жеребчик, как и его наездник.
– Видать, напугало что-то… – Андрей опустил руку на косарь и в тревоге крепко сжал пальцы. Другие деревни от Запорожского далеко. Что, если колдовские порождения и вовсе их разорили?
– Там такое… – влетев в селение, выдохнул мальчишка. – Такое…
– Что?! – первым спросил князь. – Что, деревни погибли?
– Нет, с ними в порядке… Они наших бед и не ведают. Но на дороге, в лесу… там…
Из соснового леса, что тянулся дальше от озера, за Боровинкиным холмом, выбредало пополнение мертвецов. Одни скелеты, много веков назад истлевшая одежда, земля вместо мышц и внутренностей. Армия северян начинала новую атаку. Хотя особой доблести в стычке на кладбище они не проявили, однако вид у них был – не для слабонервных. Таких соседей Андрей иметь бы не хотел.
Шли они медленно, покачиваясь и опираясь друг на друга. Некоторые сжимали в белых руках масталыги – свое древнее боевое оружие. Однако устрашающего впечатления все равно не производили. Во всяком случае – на Андрея. Взять бы оглоблю, да и…
Беда в том, что вместо поломанных костяков колдун наверняка пришлет новые. Земля богата человеческими могилами, кого поднимать – найдется.
Северные воины добрели до околицы и… уткнулись в заговоренную Андреем стену. Зверев облегченно перекрестился: получилось.
– Посевы все перетопчут, – обреченно посетовал Фрол. – Вон, через грядки с горохом ходют.
– Зато хоть дома спать спокойно сможете. – Князь Сакульский поднял глаза к небу: – Длинный сегодня день выдался. До сумерек еще далеко, а словно целая неделя после рассвета прошла. Пойду к княгине. Пора мне наконец и позавтракать.
Но мысли его крутились не вокруг завтрака, а вокруг святой воды. Именно она, а также христианские службы «за упокой» надежнее всего обороняют от приставаний мертвецов. Впрочем, нет, надежнее всего – осиновый кол в сердце. Для службы, как и для большинства магических обрядов, нужно знать имя. Так что к ним обращаются, когда умерший родич во сне или наяву является, когда его дух в доме шумит, под руку лезет, никак мир живых покидать не желает, хотя тело в могиле давно. Здесь же дело другое. И имен всех узнать невозможно, да и храмы ближайшие слишком далеко.
– Здесь другое, совсем другое, – бормотал себе под нос Зверев, спускаясь по тропинке. – Это нежить, колдовством из могил поднятая. Значит, и бороться нужно, как с нечистой силой. Нечистая сила боится полыни и можжевельника. Мертвецов могильная земля всегда останавливает. То ли они боятся ее, не желая назад в домовину возвращаться, то ли, наоборот, покой в ней чуют и назад, к могиле поворачивают.
В голове ученика Лютобора начал складываться рецепт нужного зелья. На кладбище, будь оно освящено или нет, – земля все едино духом смерти пропитана. Можжевельник так просто не применишь – настаивать надобно или заваривать. А вот полынь растереть меж ладоней достаточно, чтобы она свой дух воде отдала. Плюс – заговор от колдовства, и никакой мертвец такой черты не перейдет, пусть даже она и не замкнута в кольцо.
Андрей остановился, решая: пойти ему в деревню, приказать полыни собрать побольше, а самому на кладбище смотаться – или все же супругу навестить? Победил зов желудка, и князь бодрым шагом поспешил вниз.
– Ты ли это, Андрюшенька?! – Полина, завидев мужа, сбежала по сходням, промчалась мимо Левшия, несущего караул с двумя бердышами, кинулась к нему в объятия. – А я уж истомилася, все глаза выглядела.
– Да меня же не было всего ничего! Обещал быстро обернуться, вот и обернулся.
– Как же, как же… Завсегда все так говаривают, а в поход иной раз на годы отправляются.
– Какие годы? До деревни триста сажен! Так мы есть-то, как, будем сегодня?
– А как же, миленький! – всплеснула руками княжна. – Эй, девки, чего таращитесь? Огонь высекайте, печь затапливайте, горшок доставайте, воды несите…
Андрей тем временем забрал у холопа один из боевых топоров, вопросительно кивнул:
– Знахарь-то где?
– Выпорол я его, как велено, Андрей Васильевич, да отпустил. Душегрейку он потерял, пока выполаскивался. Надо было под замок посадить?
– Да нет, ни к чему, – пожал плечами князь. – Еще кормить его за свой счет, захребетника. Пусть сидит в лесу да помнит, на кого пальцем показывать можно, а на кого – нет. Пахом не появлялся?
– Нет, княже, не видно.
Из новенькой печи дохнуло огнем, после чего пламя затянуло в трубу, и над заводью заструился сизый дымок. Девки, подметая подолами сарафанов пыльную землю, заглядывали в топку, прикидывая, как сподручнее запихнуть горшок и не обжечься. Купить в дорогу ухват никто из корабелов не догадался. Печи да горшки – не их забота. Наконец, намочив в воде мокрую тряпку, холопки затолкали емкость к самым поленьям. Пока каша запарится – они как раз прогорят, можно будет вытянуть без страха.
– Топка мала, – с жалостью заметил Левший. – Не забраться.
– Зачем тебе?
– Известно зачем. Помыться, попариться. Бани-то нет.
– Ничего, будет и баня, – утешил его князь. – Вот усадьбу отстраивать станем, с нее как раз и начнем.
– Кипит… – повел носом холоп. – Ишь, как мясом пахнуло. Разваривается.
– Ты чего, тоже не евши? Ну, потерпи, скоро подкрепимся.
Огонь быстро спал, но багровые угли давали достаточно тепла, чтобы горшок парил, как паровоз. Зверев даже хотел посоветовать подлить воды, чтобы каша не подгорела, – но одумался. В конце концов, здешние дамы имели куда больший опыт обращения с русской печкой и стряпни в ее обширной духовке.
– Сейчас, батюшка князь, – пообещала Аксинья, присев перед успевшим почернеть жерлом печи. – Чуток еще протомится, и доставать станем.
По тропе дробно и гулко застучали копыта, сковырнулся под ноги Андрея мальчуган:
– Дядя Фрол… Иноземец… Избавить обещается…
– Не судьба, – вздохнул Зверев, вместо паренька поднялся гнедому в седло и поскакал в Запорожское.
Здесь мало что изменилось за минувший час. Ходячие скелеты кучками по трое-четверо равномерно распределились вокруг заговоренной околицы. Набралось их не меньше трех сотен – изрядно. Покойные родичи деревенских больше тыкались вдоль тропинок и дороги. На дороге же стоял желтолицый, как монгол, узкоглазый и широкоскулый незнакомец, ростом немного ниже Зверева, но такой же широкоплечий (Андрей уже очень давно не напоминал щуплого старшеклассника), с толстыми короткими ногами, чем-то напоминающими медвежьи: чуть согнутыми и разведенными в стороны. Одежду его составляла замызганная, драная рогожа, в руках был посох из сухой сосновой ветки. И то, и другое, похоже, путник подобрал возле дороги.
– Это там ты полынь зарыл? – спешившись возле старосты, поинтересовался князь.
– Там, там, Андрей Васильевич, – кивнул Фрол. – Аккурат перед посохом евоным и лежит.
– Ну, так это отлично, – бросив смерду поводья, засмеялся Зверев. – Послушаем теперь, что колдун скажет.
Князь Сакульский вышел на дорогу, остановился шагах в пяти от незнакомца, расставил ноги и убрал руки за спину, демонстрируя открытую грудь:
– Кто ты таков, смертный, чего тебе надобно в моих землях и как ты сюда попал?
– Это ты назвал меня смертным, несчастный? – не шевеля губами, возмутился гость. – Меня, всесильного и непобедимого Белурга?! Ты, чья судьба в руках моей милости?
– На моей земле имеет значение только моя милость, Белург, – покачал головой Андрей. – И ты сильно испытываешь мое терпение.
– Верните мой посох, дети прокаженной земли. Верните, и я сохраню вам жизнь.
– Подойди ближе, мне плохо тебя слышно, колдун, – предложил Зверев.
– Не заставляй меня повторять, несчастный. Моего гнева страшатся даже боги!
– Твой гнев заканчивается там, где начинается моя воля, Белург, – презрительно сплюнул князь. – Чем ты можешь мне угрожать, если не способен сделать даже шага там, куда я не разрешаю ступать тебе и твоим мертвякам?
– Ты хочешь доказать свою силу? Тогда подойди ко мне и сразись, несчастный. И пусть твой ужасный конец станет уроком для всех обреченных. Или ты надеешься укрыться от моего гнева в своей крохотной крепости? Что же, я могу подождать. Я ждал семь веков, могу потерпеть еще год, два или три. Но вот насколько хватит тебя и твоих людей? Верни посох, пока я не разгневан, несчастный. Верни, и я сохраню тебе твою никчемную жизнь.
– Твои слова – пустой ветер, колдун, – подступил ближе к заговоренной черте Андрей. – Если бы ты мог, то не упрашивал бы меня, как уличный попрошайка, а перешагнул черту и взял все, что сейчас так жалко вымаливаешь.
Они стояли друг против друга на расстоянии вытянутой руки и – разделенные непроницаемой стеной. Древний колдун, сумевший так быстро восстановить свою плоть, был опасным противником – но его чары не могли одолеть запретной для порождений магии черты. Князь мог легко пронзить врага косарем или пробить голову кистенем – но понимал, что поразить колдуна способен только заговоренный древними новгородскими волхвами, священный меч Гостомысла. И все, что оставалось двум врагам, неуязвимым друг для друга, – так это сверлить друг друга взглядами и перекидываться злыми обещаниями.
– Посмотрим, что случится уже через два месяца, когда опустеют погреба твоих рабов и им захочется выйти в поле, к налившимся соками нивам, – прошипел колдун. – Они сами свяжут тебя и принесут к моим ногам.
– Кто тебе сказал, что у тебя есть два месяца, глупый чужак? Завтра же я подниму холопов в седла, и они исчертят все мое княжество струями заговоренной воды. Той самой, через которую ты не можешь переступить. Все твои мертвяки и ты сам окажетесь в маленьких загончиках, где я их всех, никуда не торопясь, расчленю на мелкие косточки, а тебя оставлю бегать из угла в угол на каком-нибудь болоте. Надеюсь, ты бессмертен и будешь выть там на луну много-много веков.
– Это мы еще посмотрим.
Белург развернулся и, опираясь на посох, торопливо похромал к Боровинкиной горе. Большая часть мертвецов отворотилась от деревни и двинулась следом. Андрей понял, что угроза проняла-таки древнего чародея, и он задумал ответные ходы. А еще понял князь, что отдавать украденное из могильника золото ему нельзя ни в коем случае. Похоже, расплавленное волхвами копье – это амулет колдуна, вместилище его магической мощи. Без амулета он опасен, и только. С копьем – станет всесильным.
– Фрол, полыни мне еще надери. – Князь забрал у старосты поводья, вскочил в седло и помчался в сторону кладбища.
Быстро обернувшись, он уже через четверть часа спешился на причале, намотал поводья на низкую ветку ольхи, предупредил мальчишку:
– Посиди пока. Конь мне сегодня еще понадобится.
Левший при виде господина зашевелился, поднимаясь с чурбака, браво перехватил бердыш. Доложился:
– Пахом с мальчишками вернулся, Андрей Васильевич. Перекусили, отдыхают ныне. Княгиня тоже к себе от жары ушла.
– Чем перекусили?
– А-а-а… – растерянно протянул холоп. – Это… Остывало же, княже.
– Понятно. Голодом решили уморить?
– Дык, счас девок позову, печь еще горячая, затопится быстро.
– Брось, все равно не успеют. Посудину какую-нибудь принеси, только не шуми. Пусть все пока на корабле посидят.
Получив от Левшия недавно вымытую, еще влажную крынку, Андрей спустился к воде и стал наговаривать:
– Ты, вода текучая, текла из-за гор, из-за темных болот, через землю пробивалась, под солнцем грелась, от скверны очищалась, от злобы выгорала. Нет на тебе слова ни злого, ни доброго, нет в тебе воли ни плохой, ни хорошей… – После чего уселся на берегу, поставил крынку между ног и замешал в воде могильную землю, приговаривая: – Прими, вода, знак земной, знак упокойный, живому неведомый, мертвому неодолимый. – Потом растер несколько веток полыни, прошептав семь раз: – Прими горечь полынную, горечь живую, человека пугающую, колдовство убивающую, жить и нежить разделяющую. – И наконец, закончив взбалтывать зелье, закончил наговор: – Не ты меня встретил, то я тебя приметил, не ты меня нашел, то я тебя выследил, не вы меня отпел, а я тебя съел. Съел тебя мой порог, мой пол, потолок, мое окно, моя печь. – Князь снял нательный крест, осенил им три раза крестообразно бурую смесь: – Отведи, Господь, от меня врага, колдуна-мужика, бабу-ведьму, девку-удавку, тоску-мытарку, крест с покойника, ополоски с подойника, мыло с обмывания, свечу с покаяния. Кто меня станет убивать, пусть будет страдать. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Не своею силой, волею Господней, не своим словом, молитвой Божией, не своей душой, а Духом святым храни раба Божьего Андрея от глубокого омута, от сырой могилы, от взгляда черного, от слова злого, от браги хмельной, от девки дурной, от колдуна и колдуницы, от корыстной чаровницы, от лихоманки ломучей, от чащобы дремучей. Услышь слово мое смиренное, дай мне силу свою безмерную. Аминь.
По поверхности снадобья побежали пузыри. К добру это, нет – Зверев не знал, но надеялся, что новое зелье получилось таким же надежным, как и предыдущее. Он вернулся на причал, связал оставшуюся полынь в одну метелку. Молча забрал у Левшия с пояса небольшой бурдючок, вылил из него воду, заполнил своей мешаниной, повесил себе на ремень. Удерживая в одной руке крынку с оставшимся зельем и полынную метлу, он поскакал к Боровинкиной горе, вывозил ненавистную нежити траву в заговоренном составе, облил метлу со всех сторон, после чего зацепил за стремя так, чтобы конец волочился по земле, и помчался вокруг холма, волоча за собой. Места для скачки были тут не самые лучшие, но после памятной охоты на зайцев лесные дебри его уже не очень смущали. Зато неодолимый для колдуна круг он замкнул спустя всего несколько минут. Будет забавно, если Белург сидит сейчас где-нибудь там, в дубраве. Это значит, что куковать ему придется возле своей могилы еще очень и очень долго. Где-нибудь до Октябрьской революции.
– Пожалуй, на сегодня я сделал все, что мог, – решил Андрей, когда, проезжая вдоль берега, увидел отраженный в воде темно-красный закат, отчего озеро показалось наполненным кровью. – Пора наконец и позавтракать.

* * *

Сон князя этой ночью был приятен и безмятежен. Ему снилась лохматая, донельзя чумазая болонка, которая бегала по круглому загончику, время от времени совершая прыжки с переворотом через голову, и заливисто тявкала: «Отдай посох, отдай посох, отдай посох!» Вокруг стояла толпа зрителей, которые бросали монетки, ловко попадая в копилку, сделанную в виде бригантины.
Приятным было и пробуждение: выйдя на улицу, он обнаружил, что печь уже не просто затоплена, но и прогорела, а в раскаленном зеве княжескую свиту ожидают несколько пузатых котелков. Пока Зверев ходил к затону умываться, на причале был поставлен небольшой, но крепкий, укрытый скатертью стол, на котором князя Сакульского с супругой ожидали кубки с холодным квасом, миски с квашеной капустой, солеными огурчиками, а также блюдо с крупными кусками щуки, приготовленной с шафраном, перцем и посыпанной сверху доброй горстью ароматного укропа. Андрей понял, что жизнь налаживается.
Дворня расселась по чурбачкам, по травяным кочкам, поедая из больших ложек пшенную кашу с салом и какой-то рыбной мелочью, а Зверев впервые в своей жизни совершил княжеский, хозяйский поступок.
– Пахом, иди сюда, – подозвал он своего дядьку. – Давай, попробуй вместе со мной этой вкуснятины. – Сам выбрал с блюда опричный кусок рыбы и передал холопу.
Остальные проводили счастливчика завистливыми взглядами, но Андрей больше никого не подозвал: опричный кусок есть опричный. Он не для всех, он для избранных. Тем паче что из достойных награждения двое – Звияга и Левший – еще не вернулись из деревни. Васька же и Риус молоды еще, свои куски получить потом успеют.
– А вот и они, легки на помине. – Обсосав первый хребет, князь запил пряную рыбу квасом. – Шагают по тропинке. Ну, да их пусть там угощают, где они постель согревают.
– У-а-а-а!!! – взвыла дурным голосом сидевшая дальше всех на травке Софья, подпрыгнула и стреканула через причал к реке, продолжая при этом удерживать перед собой ложку с кашей, будто эту радость кто-то намеревался у нее отнять.
Андрей, еще не видя врага, рефлекторно хватанул рукой воздух – но сабли на поясе не имелось. Не носил он ее последние недели.
– Пахом, бердыши! И меч, меч заговоренный неси! – Выскочив из-за стола, князь кинулся на палубу, схватил первое, что попалось под руку, метнулся обратно.
На тропинке из-за кустарника как раз появился первый мертвец. Зверев ударом лопасти снес ему голову, отбив далеко в заросли лебеды. Древний воин не остановился – и вторым ударом под ноги ему пришлось отломить голени. Тушка упала, заскреблась руками – но совсем бестолково, так что сама сползла к крутому берегу, булькнулась вниз. Между тем на князя уже напирали новые гости, сразу трое. Одному он проломил грудь, сразу превратив в бесформенную груду глины и костей, второму сломал бедро, третьего опрокинул – но Андрею все равно приходилось пятиться. Мертвецы казались безобидными, но на каждого из них приходилось тратить время.
– Меч, Пахом, меч!
По тропинке скатывались новые десятки квелых, медлительных, ни на что не годных мертвяков – но что будет, когда они тупо завалят Андрея и холопов своей массой?
– Ме-еч!
– Вот, княже…
Андрей ощутил в своей руке ладную теплую рукоять и тут же перешел в наступление, прорубая грудины, отсекая черепа, расшвыривая почернелые от земли руки, подрезая бедра. После весла отлично уравновешенный клинок казался пушинкой, и Зверев в считанные минуты превратил в прах не меньше полусотни мертвецов.
– Ты думал, я тебя не найду? – донеслось с тропинки радостное шипение. – Ты думал, что запер меня в могиле? Думал, у меня не найдется силы против твоего зелья? Ты обмолвился, что, если у меня есть могущество, я должен забрать посох сам. Вот я и пришел, несчастный. Пришел за копьем и твоей жизнью.
– Ну, так иди сюда! – задорно посоветовал князь, разрубая пополам очередного неуклюжего врага. – Иди и покажи мне, на что способен!
Нового противника он развалил на две части, просто дернув мечом снизу вверх, а тот, что пытался дотянуться до Андрея слева, расплющился от рухнувшего на голову меча.
– Всех побью!!! – подбодрив себя победным воплем, врезался в костяшно-глинистую массу рыжий Риус.
Бердыш творил чудеса и в неумелых руках, разрубая по два-три покойника зараз. Стало ясно, что уж теперь-то живые воины точно одолеют мертвых. Тем более что свыше трех сотен бойцов Белург все равно привести не мог. Достаточно каждому одолеть по сто врагов – и дело в шляпе.
Зверев развалил от ключицы до бедра ближайшего мертвеца, ударом оголовья в лоб опрокинул другого, отрубил вцепившуюся в горло грязную руку, сильным пинком выбил бедро еще у одного скелета – и впервые за утро сделал шаг не назад, а вперед, к опершемуся на посох северянину.
– Сказать, в чем твоя главная ошибка, несчастный человечек? – ехидно поинтересовался колдун. – Ты слишком полагаешься на силу, в то время как есть высшая мудрость, недоступная твоему пониманию.
Он отпустил посох и протянул вперед обе руки, вывернув ладонями вверх:
– Лабрахо когри втонгу шигро, ригана гдонхи ыгного ши-ши…
Андрей ощутил во всем теле страшную боль, которая скрутила судорогой все его мышцы, вывернула суставы, заставила скрючиться, осесть к самой земле.
– Вот и все, несчастный! – Колдун наклонился, подобрал выпавшее из рук молодого человека оружие, выпрямился, плашмя скользнув клинком по его горлу, после чего положил его на шею поверженного противника сзади. – Теперь ты умрешь. Твое тело будет скормлено собакам, а душа закопана в навоз и раздавлена без остатка. Твои жены и дочери станут моими наложницами и наложницами моих слуг. Каждый день они будут проводить в муках, а каждую ночь – в позоре. Они будут молить о смерти каждого, кто пожелает позабавиться их безропотным телом. На лбу твоих сыновей будет выжжено тавро раба…
Мертвецы прекратили наступление и раздвинулись в стороны, давая господину закончить схватку, Пахом и Риус в бессилии опустили оружие, а женщины застыли от ужаса. Андрей же с трудом довел скрученную руку до висящего на поясе бурдючка, а сжать его мучимым судорогой пальцам удалось лучше всего. От резкого давления вылетела пробка, зелье плеснулось наружу, и Зверев крутанулся, защищая себя магическим кольцом. Телу сразу стало легче. Остатки жидкости князь вылил на себя, мазнул по лицу и волосам.
– … С выжженными глазами они станут таскать повозки под стрелами врага и кнутами своих хозяев, – продолжал распинаться Белург, постукивая клинком по княжеской шее.
– Сказать, в чем твоя главная ошибка, колдун? – тяжело спросил Зверев. – Ты слишком доверяешься магии, когда есть более простое и надежное оружие…
Он резко откинулся на спину и взмахнул рукой. Вылетевший из рукава кистень врезался колдуну в колено, ломая старые кости, – и Белург, взвыв от боли, повалился на бок. Он тут же попытался перевернуться на спину, вскинуть оружие – но просвистевший в воздухе кистень ударил по пальцам, дробя суставы и выбивая рукоять клинка, потом врезался колдуну в грудь, в лоб, в плечо, в руку…
– Ты плохой хозяин, колдун. Ты плохой провидец и плохой боец. Ты плохой рассказчик и невероятный хвастун. Твой язык всегда станет твоим наказанием, сколько бы ты ни жил на этом свете, безмозглое трепло…
Белург извернулся, на четвереньках, приволакивая ноги и припадая на руку, пополз в траву, в кустарник вверх по склону, а Зверев шел следом и бил его, бил куда попало, пока не понял, что таким способом убить колдуна все равно не получится. Его чародейскую душу способен пришпилить к вечности только загнанный в черное сердце заговоренный клинок.
– Пахом, меч! Дай мне меч!
Холоп кинулся к легендарному оружию – и тут же, очнувшись, к нему бросились мертвецы. Человек оказался проворнее – но древних воинов было больше, и они окружили дядьку плотной стеной. Клинок замелькал, разрубая костяки. Князь выругался, заскрипел от бессилия зубами – и поспешил на выручку. С другой стороны в толпу врезался Риус. Вдвоем они быстро рассекли неуклюжих врагов, часть из них швырнули с причала в реку, других раскромсали на безопасные обрезки – но время ушло, и искать среди зарослей живучего колдуна было уже бесполезно.
– Я все равно найду тебя, Белург! – закричал Андрей. – Я исчерчу все княжество заговоренными линиями, я привезу охотничьих собак, я расставлю капканы во всех ямах и норах, но я все равно найду тебя, колдун! Я выслежу тебя, я загоню тебя в самый дальний и глухой угол! Я заколю тебя, как дикого вепря, и утоплю в вонючем бездонном болоте! Ты понял меня, Белург?! Беги, колдун, беги! Тем интереснее станет охота и слаще победа! Беги!
– Проклинаю! – зазвучало в ответ, и шелестящий голос колдуна эхом заметался над заводью. – Проклинаю всех, кто соблазнится моим золотом, и всех их потомков! Проклинаю горем, проклинаю болезнью, проклинаю несчастьями и смертью в долгих страшных муках! Да падет мое проклятие на каждого, кто коснется золота моего, на всех их потомков по мужской линии и на всех мужчин, что осмелятся притронуться к женщинам их рода. Волею света, клятвою ночи, тайной рождений, вечностью смерти, словом и деянием своим по праву владения: проклинаю, проклинаю, проклинаю!
– Господь всемогущий, Вседержитель наш, – судорожно сглотнул Пахом. – Что же теперь будет?
– Ничего… – Андрей перекрестился, вытянул нательный крестик и поцеловал. – Ничего не будет. Он не проклинал тех, кто успел прикоснуться к его добру. Он проклял только тех, кто еще это сделает. Кажется, тех, кто втихаря прибрал найденное в могильнике золото и таскает его в кармане, ждут изрядные неприятности.
– Я ничего не брал, Андрей Васильевич!
– Да ты никак обиделся, Пахом? – вскинул брови князь. – На что? Разве я хоть словом, хоть взглядом попрекнул кого из вас подозрением? Совесть у каждого своя, и только на нее я и полагался. Ты ничего не брал, и я рад этому. Стало быть, проклятье тебя не коснется. Надеюсь, все остальные поступили точно так же. Боюсь, обратного хода теперь не сможет дать никто.
– Мыслю, татей средь нас не имеется, княже, – кивнул дядька. – Только что же теперь с сокровищем сим делать? Даже за борт его выкинуть нельзя, ибо прикасаться проклятьем запрещается.
– Андрей, милый… Пахом, – вмешалась в разговор княгиня. – О чем вы речи свои ведете? Не понимаю я.
– У меня есть для тебя два известия, родная, – вскинув зачарованный Гостомыслов клинок, внимательно осмотрел его Андрей. – Одно хорошее и одно плохое. Тебе какое поведать первым?
– Плохое…
– У нас в трюме лежит почти пять пудов золота, прикасаться к которому нельзя, если мы не желаем навлечь проклятие на себя, своих родичей и потомков еще на много, много, много поколений вперед.
– Тогда какое известие хорошее?
– Я думаю, на сегодня мы самая богатая семья на Руси, включая самого государя.

Сюр-приз

То, что Белург покинул княжество, Андрей понял, еще только подходя к Запорожскому. Вокруг околицы, на некошеном лугу, на дороге во множестве лежали неподвижные мертвые тела. Колдун бросил ненужные ему теперь существа и ушел искать себе более легкую жертву. А может, задумывал новую подлость. Главное: живущие в княжестве люди и местные покойники его больше не привлекали.
– Отдельного приглашения ожидаешь, Фрол? – толкнув калитку во двор старосты, поинтересовался князь. – Мне и на причале работы хватило, еще тут каждого в его дела носом тыкать. Видишь, упокоились ваши родичи. Собирайте тела, опускайте обратно в могилы, составляйте поименный список. Поеду в Корелу, закажу службу заупокойную по всем. Чужаков тоже соберите и возле кладбища заройте. Землю освятим – авось и они притихнут.
– Ты уезжаешь, Андрей Васильевич? – забеспокоился приказчик.
– Дней пять обожду, – пожал плечами Зверев. – Вдруг опять колдун высунется, оживет? Но не должен. Да ты не бойся, защитная черта округ селения все равно осталась. Так что ни одна нечисть сюда войти не сможет. Ну, а потом… Нужно и другие какие дела решать. Не токмо мне за тем следить надобно, как вы хвосты коровам крутите, есть и иные хлопоты. Люди мои где? Что-то задержались больно.
– Дык, как обычно. Туточки собрались да на причал пошли. Окромя деда, Лучемира. Посидел на лавочке и опять к Марфе убрел.
– Странно, разминулись, что ли? Все трое пошли?
– Не, хромой токмо и этот… Звияга. Который Аленке вдовой за три дня крышу перекрыть исхитрился. От мужик так мужик… Послать, чтобы покликали?
– Нет, у них и на причале работы хватит. Лишь бы лопаты выдержали все это выгребать. А третий, Трифон?
– А-а, этот… Видали его тут недавно… За крапивником все ползал. За мертвяка приняли. А еще сказывают, знахарь наш пропал. Хаживал кто-то возле берлоги, вот и приметили. Нет его. И добро, какое было, прибрано. Видать, сам ушел, не порвали.
– Оброк платил?
– Какой оброк, княже? У него ни земли, ни дома отродясь не бывало.
– Ну, и леший тогда с ним, пусть гуляет. А вот с Тришкой что делать?.. Как там хозяйку его зовут?
– Авдотьей.
– Что же, пойду познакомлюсь с бабой, что до сих пор алконавта моего поганой метлой не погнала.
– Кого не погнала?
– Неважно…
Дом за обширным крапивником, что занимал добрых шесть соток и отделял двор Авдотьи от прочей деревни, вблизи выглядел еще страшнее, нежели издалека. То, что с расстояния в сотню саженей виделось просто темным пятном на крыше, на деле оказалось вконец прохудившейся дранкой, неровный забор весь покосился, столбы подгнили у земли, на кровле же хлева зияла откровенная дыра размером с телегу. Хозяин прежний, видать, был работящий, поскольку даже вокруг дыры хватало места для сухого курятника и загончика для овец. Три телеги, сложенные у сарая, имели вид столь же плачевный, что и крыши. Одинокая кобыла паслась за воротами на длинном ремне, да где-то из-под стоящей на столбах избы доносилось веселое хрюканье.
– Голос нечеловеческий, – отметил Андрей. – Значит, не холоп.
Калитка тоже покосилась, уткнувшись углом створки в землю, так что двор, можно сказать, стоял открытым нараспашку. Князь постучал по плотно подогнанным жердинкам, шагнул внутрь:
– Есть кто живой?
В ответ где-то залаял пес. Но за забором.
– Это ты, что ль?
На крыльце хлопнула дверь. Баба в простом полотняном сарафане, с мокрыми пятнами на груди и подоле, в сером выцветшем платке, увидев гостя, завизжала, ровно ее резали, и прыгнула обратно за дверь. Мгновение спустя она спохватилась, выскочила, отвесила глубокий поклон:
– Милости просим, батюшка князь! За честь такую благодарствуем. Ой! – Авдотья опять скакнула в дом, но скоро опять вернулась: – За честь такую благодарствуем. Чем можем твоей милости… Ой!
Тетка пропала, появилась снова, опять пропала. Далеко не сразу Андрей заметил, что после каждого из таких исчезновений в женщине происходит небольшое изменение. Ой! – и она вернулась в цветастом сине-красном платке. Ой! – и на ней вышитая юбка. Ой! – и поршни сменились войлочными, с бисером, тапочками. Ой! – и вместо замызганной рубахи появилась на свет цветастая душегрейка. Просто фокусница какая-то, а не крестьянка.
– Сюда иди, – указал на нижнюю ступеньку крыльца Зверев.
Авдотья торопливо вытерла руки, метнула тряпку за спину, в дом, спустилась и поклонилась снова:
– Никак, провинилась в чем, княже?
– Где мой обалдуй?
– Это Трифон, что ли? Дык, за хлевом, в соломе старой спит.
– Показывай.
Холоп зарылся в старую, прошлогоднюю солому почти с головой и дрых с совершенно безмятежным выражением лица. Его ничуть не беспокоили ни мухи, ни жесткие стебли, что тыкались в щеки и лоб. Пахло от него… как в таких случаях и бывает.
– Ну, и зачем ты его поишь? – хмуро поинтересовался Андрей.
– Нечто я его пою? Сам, паразит, находит. Я уж и прятала, и запирала, и уговаривала – никакого толку.
– А чего не прогнала к чертовой бабушке?
– Так мужик все-таки, княже. Как проспится, на что-то еще годен. Других-то окрест и вовсе нет. Куды же вдовой бабе плечо свое преклонить? Навозишься за день – и в холодную постель, в подушку плакать. А так хоть какая, да ласка.
– Ты меня слышишь, уродец? – влепил Андрей пьянчужке звонкую оплеуху. Тот мотнул головой и что-то вяло промычал, не открывая глаз. – Да, этого только могила исправит.
– Да что же ты, княже, – всплеснула руками женщина. – Он же не тать, не душегуб какой! За что же его смертию-то? Может, остепенится все же. Завяжет с делом этим хмельным-то…
– Душегуб, говоришь? – вскинул голову князь. – Душегуб… А мысль-то дельная. Это ты, Авдотья, молодец. Душегуба не жалко. Ты не знаешь, у вас тут банды какой-нибудь не гуляет?
– Чур меня, чур, – закрестилась женщина. – Помилуй Бог, какая банда? Нет, батюшка, отродясь и не слыхивали, слава Богу.
– Да, это, конечно, хорошо, – задумчиво согласился Зверев. – Но мысль отличная.
– А с Трифоном-то чего будет, Андрей Васильевич? – осторожно напомнила хозяйка.
– С этим проходимцем? – задумался ученик старого волхва. – Ну, можно и подумать… Ты знаешь, откуда он в следующий раз пить будет?
– Нет… – мотнула головой Авдотья. – Но коли крынку с пивом в подвале оставлю, обязательно найдет. Нюх у него, что у кота на сметану пролитую.
– Ну ладно, попробую один способ… Ты вот что, как это животное шевелиться начнет, медом его корми. Только не хмельным, а самым обычным, пчелиным. Есть у тебя?
– А как же, батюшка, имеется.
– Вот им и корми. И ничем больше. Когда я вернусь, все остальное сделаю. Давай, волоки в дом это сокровище… – Андрей похлопал бабу по плечу и пошел со двора.
Про копытень Зверев слышал от Лютобора еще в прошлом году, и про то, как запойных пьяниц им лечить, – тоже помнил. Но вот сам не собирал этой травки ни разу. Знал только, что листья ее по форме след от копытца напоминают, что зелеными под снегом остаются и что расти он больше вдоль полей любит. С этим знанием и пошел.
Похожее растение он обнаружил довольно быстро, но засомневался: вправду ль копытень, или просто лопух-недоросток? Пошел дальше, минут через пятнадцать наткнулся опять на похожие мясистые листья, потоптался рядом, но опять не решился, и лишь найдя обычные, нормальные, вытянутые лопухи, Андрей отважился подкопнуть косарем очередное подходящее по описанию растение. Отряхнул корень, рассмотрел:
– Да, точно. Копытень. Лютобор показывал точно такое.
Когда он вернулся в дом за крапивником, Тришка лежал уже на лавке, без рубахи и порток. Усы и борода лоснились от сладких капелек, на груди и животе слиплись мокрые волосы.
– Из колодца я чуток окатила, – пояснила женщина. – Дабы оклемался.
– Ну и?
– Две ложки меда слопал, оглоед. Опосля опять заснул.
– Проснется – опять медом корми, и ничего другого не давай. Так его после похмелья на новую выпивку тянуть перестанет. Держи корень. Почисти его, натри и запарь. Тут примерно на полкружки воды. По уму, его минут шесть-семь варить нужно. Скажем так, как закипит, десять раз «Отче наш» прочитать. Выльешь отвар в пиво и ставь в погреб. Только не указывай ему куда, не намекай. Не то неладное заподозрит. Корень этот не ядовит – если, конечно, не жрать его тарелками. Но вызывает спазмы, тошноту, слабость. В общем, как Тришка выпьет – его после этого сразу рвать начнет, крючить, корежить, плохо ему будет. А ты поддакивай, что все, мол, свое он выпил, теперь сдохнет уже, а жаль. Проси родичам покойным привет передать, советуй, как лучше после смерти ангелам кланяться, чтобы не в ад, а хоть в чистилище попасть. Сетуй, что исповедника у вас в деревне нет – так и помрет, не покаявшись. Поняла? Пусть почует, чем врата смерти пахнут, и знает, что путь туда после чарки первой откроется.
– Ага, все как есть исполню, батюшка, – кивнула баба.
– Ну, а я со своей стороны тоже сейчас добавлю. Чтобы хорошенько проняло. Пошли, ковш воды холодной ему на башку глупую плесни, пусть слегка в себя придет, чтобы услышать меня мог.
Хозяйка ради дорогого гостя не пожалела целого ведра – холоп аж подпрыгнул на лавке, уселся, закрутил головой, захлопал глазами. Узнав князя, упал на колени:
– Ой, прости, Андрей Васильевич. Я тут заспался маненько… Я сейчас, я счас. Токмо порты… порты…
– Ты не беспокойся, Триша, я на тебя не гневаюсь, – даже и не думая сдерживать ухмылки, кивнул Зверев. – Мыслил, через знахаря умелого тебя от зелья хмельного отучить, да тот отказался, сказал: все едино ты на днях преставишься. Каждому человеку на роду ведь ровно точное количество хмельного выпить надлежит. Он в воду глядел, сказал: выпил ты уж свое, всего два корца осталось. Как их выпьешь, падешь тут же в корчах страшных, помучишься судорогами и болями сильными, да душа и отлетит. Посему есть у меня для тебя поручение последнее. Деду моему покойному, по матери, про схрон его передашь, и бабке поклон… Ты слышишь меня, Тришенька?
– Ага, княже, – кивнул холоп.
– Слышишь, да не понимаешь, – тяжко вздохнул Андрей. – Ты вот что. Ныне больше не пей ничего. Как в себя придешь, ко мне явись, дабы поручения запомнить в точности. Гнева моего не страшись: чего теперь на тебя гневаться? И смотри, пока поручения не получишь, не пей! Не то преставишься раньше времени… Понял?!
– Ага, княже…
– А коли так, то проспись давай да на ушкуй приходи. Жду.
Как и подозревал Андрей, в этот день холоп на корабль так и не явился – не устоял перед хмельным соблазном. Он пришел утром второго дня. Трезвый, как предрассветная росинка, тихий и с совершенно дурными глазами – как у кота, сладко заснувшего в куче белья, а потом извлеченного из стиральной машины.
– Ну, наконец-то! – с радостью встретил его князь Сакульский. – Ну, ты как, в уме ныне?
Холоп пугливо опустил голову:
– Здрав будь, князь Андрей Васильевич.
– Ну, тебе того же желать бесполезно, – с холодным спокойствием ответил Зверев, – ты лучше слушай да запоминай. В мире ином найдешь деда моего по матери, скажешь, что схрон его, что на черный день оставлял, мы не тронули. И спроси, надо ли его перезахоранивать. Коли да, то пусть знак какой подаст. А бабушке поклонись, от меня передай, что помню, а могилку не навещаю оттого, что в родные места не попасть никак. Ну, поведай, что творится тут, что отправился я в имение новое, что занят весь в делах, в хлопотах. Все запомнил в точности? Ну, ступай. Ты не бойся, службу заупокойную я по тебе закажу по всем правилам. Ты токмо про поручение не забудь…
– Идти? – не поверил своим ушам холоп.
– Ступай, ступай. Чего я тебя в последний день занимать стану? Ты готовься, все же помирать придется, мир наш покидать. Ступай.
Тришка развернулся и, поминутно оглядываясь, побрел вверх по тропе.
– За что ему милость такая, княже? – не утерпел от вопроса Левший.
– Либо помрет сегодня, либо пить бросит, – не вдаваясь в подробности, объяснил Андрей. – Пусть сам выбирает. А мне что так, что так легче будет.
О сделанном Тришкой выборе на ушкуе узнали через день, когда на причал бесшумно спустилась большегрудая девка лет шестнадцати, в костяном, украшенном перламутром венце, с толстой косой ниже пояса, нарумяненными до багровости щеками, в полотняной рубахе с вышитыми красными и зелеными ромбиками рукавами. Поверх рубахи был надет красный сарафан, подхваченный под грудью пояском, а ниже – сплошь покрытый разноцветной вышивкой. Из-под юбки у девки при каждом шаге выглядывали бисерные туфельки. Кажется, кожаные. Выглядела она так, словно явилась на праздник, к которому готовилась всю предыдущую жизнь. В руках ее покачивалась прикрытая лоскутом чистой ткани ивовая корзина.
Холопы, девки, княгиня и сам Андрей замерли при таком явлении, ожидая продолжения.
– Здоровия вам, люди добрые, – чиркнув по земле ладонью, низко поклонилась девица. – И тебе добра и долгих лет, князь наш, Андрей Васильевич.
– Здравствуй, здравствуй, девица, – кашлянул Зверев, нутром чуя неладное. – С чем пришла, красавица?
– Вот, – откинула она тряпицу с корзины. – Яиц я вам куриных принесла, малины, с медом варенной, земляники лесной, кувшин мяса тушеного. Кабанчика о прошлом годе зарезали. Хороший был, жирный.
– Начало многозначительное, – оглянулся на супругу Андрей. – А просишь за то чего?
– В девках остаться не хочу, батюшка князь. Я уж к знахарю предыдущему раз пять ходила. И курочек носила, и мед, и расстегаи. Помочь обещался, да проку так и не вижу. А ныне и сам он пропал. Видать, колдун его забрал иноземный, что мертвецов подымал.
– Еще бы чего-то ваш знахарь мог сделать, коли у вас на трех девок всего один парень, – усмехнулся Зверев. – Ну, да ничего. Мыслю я, колдун не только знахаря, но и проклятие свое унес. Появятся теперь женихи и у вас в деревне.
– Когда это еще будет, батюшка-князь. А я уж в старых девках скоро останусь. Годы-то девичьи уходят. Красота вянуть, гляди, начнет.
– Мне-то ты почто об этом рассказываешь. Я, коли не знаешь, женат уже, другой молодухи не ищу.
– Но ведь ты, княже, колдуна иноземного одолел, – пряча глаза, припомнила девица. – Стало быть, тоже силу знахарскую имеешь. Опять же, у Авдотьи приживальщика за раз так от хмеля отговорил, что ныне он, окромя воды колодезной, в рот ничего не берет, на лавку от рассвета дотемна не присядет. Токмо и слышно, как топор стучит. Крышу в доме перекрыл, над хлевом новую поставил, ворота теперича меняет… Нечто ты девицу от венца безбрачия заговорить не сможешь?
И гостья тихонько подвинула корзинку к ногам князя.
– Только воду пьет, говоришь? – довольно рассмеялся Зверев. – Значит, с корешками нужными я верно угадал. Ты вот что… Как домой пойдешь, загляни к нему да скажи, что, коли жив остался, пусть про службу княжескую не забывает. Отплываем мы послезавтра, так чтобы поутру на борту был!
– Передам, батюшка князь, – кивнула гостья, – в точности передам.
Но никуда не пошла, ожидая ответа на свою просьбу.
– Венец безбрачия, венец безбрачия, – скривился Зверев. – Что вы в этом понимаете? Ладно, будет тебе суженый-ряженый. Послезавтра с утра тоже сюда приходи, в Корелу с нами поплывешь. Возьми фляжечку. С квасом там или медом хмельным. И товар какой-нибудь. Вышивку, яйца те же, поросят, овечек – уж не знаю. Я твою флягу заговорю присушкой, сильнее которой не знаю. Ты в городе сперва на торгу постоишь, потом по лавкам с серебром походишь, просто по улицам погуляешь. В общем, себя покажешь, на других посмотришь. Коли парень тебе какой приглянется, ты с ним заговори, да из фляжки своей угости. Только знай: выпить он должен все до последней капельки, иначе заговор не подействует. Поэтому много напитка не наливай, только пару глоточков. Как пить станет, имя свое назови да откуда родом поясни. И станет после того парень по тебе сохнуть. Неделю, может, месяц потерпит, потом сам сюда примчится, станет замуж звать. Только ты с ним не уезжай, требуй, чтобы здесь остался. Тогда, коли присушка с годами слабнуть станет, я ее завсегда подкрепить могу. Поняла? А уж подъемные я вам на хозяйство дам, и пашни отведу, сколько пожелаете. Все, беги.
Девушка, перекрестившись, радостно побежала по тропе, а Андрей повернулся к своей благоверной, развел руками:
– А чего я мог, Полюшка? Ей парень нужен – нам работник. Ей семья – нам хозяйство еще одно в княжестве. Ей дети – нам работники будущие…
– Так ты, стало быть, знахарствуешь, Андрей?
– Да какое это знахарство? Так, баловство одно. Я вот что думаю, милая, надо нам церковь поставить на Боровинкином холме. А то слухи про него ходят всякие. Вот пусть крест святой молву и разгонит. Да и нехорошо в княжестве без священника. Требы какие исполнить – в Корелу надобно плыть. Я так мыслю, саму церковь и мужики срубят, а вот все прочее, что для храма потребно, нам за свой счет купить нужно. Ну, и содержать за свое серебро, чтобы нищим приход не казался, священнику помогать. Вот только не знаю, куда обратиться с просьбой прислать служителя? В Корелу?
– Нет, то надобно в епархию кланяться. На Валаам, в монастырь плыть, к епископу.
– Надо так надо, сплаваем. – Внимание Полины удалось отвести от скользкой темы, переключить на безопасный вопрос, а большего Звереву и не требовалось. – И кладбище освятить нужно. Обязательно. Похоже, наши смерды усопших в простую землю кладут. Нехорошо.
– Не надо бы на Валаам, – тихо посоветовал Пахом. – Проклятое золото в трюме.
– Ну… Значит, в другой раз.

* * *

Анонимная гостья умела отлично хранить тайны. На пятое утро после победы над некромантом, еще затемно, на причале начали собираться девушки в ярких платках и вышитых накидках, в каракулевых душегрейках и высоких, расшитых бисером, жестких шапках, похожих на боярские папахи, женщины в убрусах и пышных юбках. Они несли с собой мешки, корзинки, вели поросят и овец. В общем, все, как и указывал Зверев. В качестве пароля каждая из «невест» держала в руке небольшую флягу, кувшинчик или бурдючок. Князь, выглянув утром из каюты, долго не решался сойти на берег, разглядывая это сборище, но в конце концов решительно тряхнул головой:
– А, и пускай! Если хоть половина с мужиками вернется, у нас половина пашен пустующих заколосится. Дорогая, надеюсь, тебя не очень испугают несколько хлопотливых дней?
– О чем ты, суженый мой? – запахивая на груди шубу, выглянула Полина и тоже вздрогнула от неожиданности: – Что это, Андрей?
– Это наш пастырский долг, княгиня. Придется тебе несколько дней на постоялом дворе пожить, чтобы они ночью одинокими в чужом городе не оставались. Надо же, раньше Левшия явились! Без него не знаю, куда и размещать. – Он сладко потянулся и громко рявкнул: – Риус! Хватит спать, ты не медведь в берлоге! За кормчим в Запорожское сбегай, а то ведь не найдет дороги старик. И прочих холопов поторопи, отчаливать пора. А почему печь по сей час не топлена, единственная моя?
Вмешательства Полины не потребовалось: девки выскочили на причал еще раньше мальчишки и застучали под навесом поленьями.
Как ни старалась княжеская свита, а отчалить удалось только через два часа. Виноват оказался сам Зверев: ведь для каждой пассажирки требовалось наговорить ее угощение – в стороне от прочих, отдельно. Судя по головным уборам, семь девушек и четыре молодые женщины. Наверное, все старые и молодые девы со всего княжества. Лишь когда солнце уже успело хорошенько прогреть воздух, разогнав над заводью слабенький туман, Лучемир встал возле кормового весла, прокашлялся и дребезжащим голосом приказал:
– Носовую отпускай! – Чуть обождал и, стоило течению оторвать нос от причала, рявкнул: – И кормовую!
Ушкуй неощутимо отделился от причала и медленно покатился в заводь. Старик послюнил палец, поднял над головой и махнул рукой:
– Парус носовой на всю вытягивай! Шевелись, не то на весла посажу!
Корабельщики гроздью повисли на канате, вздымая косой парус к мачте – он наполнился ветром и практически на месте провернул судно вокруг оси, направив носом вниз по течению.
– Аккурат по стремнине идем, деда.
– А то я сам не знаю, Рыжий, – снисходительно хмыкнул Лучемир и взял конец руля под мышку. – На простор вырвемся – еще и главный поставим. Ветер ныне попутный. За три часа до Корелы дойдем.
По Ладоге гуляли пенные волны в сажень высотой, которые всего на локоть-полтора не доставали до борта в середине ушкуя. Пассажирки, сжавшись в испуганные комочки, теснились ближе к мачте, мальчишки же, по необходимости, а то и без, пробегая мимо, с напускной небрежностью опускали руку наружу, подхватывали пену, отирали лицо. Ветер, наполнивший все паруса, разогнал судно так, что оно почти не отставало от проползающих волн – а потому совершенно не раскачивалось и не зарывалось носом. Не то что встречные ладьи, которые метались, как щепки в водовороте, качались с боку на бок и заливались брызгами от разбиваемых форштевнем серых валов. Лучемир что-то весело насвистывал, по своей привычке глядя не вперед, а на небо, и от его безмятежности Андрею тоже было легко и спокойно.
По наитию ведя ушкуй почти точно на север, часа через два кормчий повернул градусов на тридцать на запад, а где-то еще через час рыжий мальчишка занял место у борта на корме перед стариком:
– На два пальца влево промахиваешься, деда!
– Да у тебя и пальца-то еще не выросло, учить он меня будет, – буркнул Лучемир, но слегка сместил руль, подправляя корабль в широкое устье Вуоксы. – Парус большой опускайте, мешаться токмо в гавани будет.
Вскоре широкий белый прямоугольник исчез с мачты. Ушкуй резко сбросил ход, повернул поперек ветра и мелким зигзагом стал пробираться против течения широкой, похожей на череду заливов, реки. Версты через три берега резко сошлись, оставив протоку всего саженей триста шириной, но и этого хватило кормчему, чтобы змейкой проползти через горнило и вырваться на простор Корельской гавани. Впереди, опустив каменные стены прямо в воды реки, на острове посреди гавани темнела крепость. На западной ее стороне, навстречу свенам, поднималась круглая башня, бойницы которой держали под обстрелом и протоку под северным берегом, и подходы к городским причалам.
– К воеводе править али на торг? – поинтересовался, любуясь облаками, Лучемир.
– На торг, – решил князь. – Раньше дела свои начнем – раньше управимся.
– Вон и пристань свободная есть, – вытянул шею Риус. – Перед амбарами. Стало быть, торговая. За серебро причалят.
Низкий портовый город открывался перед ними ровной бревенчатой стеной складов, за которыми тут и там поблескивали золотые маковки церквей, доказывая, что здесь любят не только серебро, но и берегут свои души.
– Дозволь мне за судном присмотреть, Андрей Васильевич, – неожиданно вызвался Трифон. – Не люблю я эти дворы постоялые. Вечно там шум, драки, хмельной дух вонючий. Не переношу.
– Ты-то не переносишь? – подал голос Васька и тут же схлопотал от Пахома подзатыльник.
– Коли так, – согласно кивнул Зверев, – то оставайся, догляд тут нужен. Как остановимся, пришлю сказать, где искать нас в случае нужды.
Ушкуй как раз приметился носом в середину свободной причальной стенки, Лучемир рявкнул – и корабельщики ринулись опускать последний парус. Кормчий дал им закончить работу, после чего резко навалился на весло – и судно плавно накатилось на выставленные дубовые отбойники. Амбалы на берегу тут же перекинули сходни, подняли отбойники, притянули ушкуй к самому причалу:
– Надолго, хозяин?
– Дня три отдохнем да дальше двинем! – громко ответил Андрей и гордо добавил: – Казну везем княжескую, в Шлефтих. Одного серебра два полных сундука, да девки вон, красотки. Задерживаться никак нельзя.
– Грузить, стало быть, нечего?
– Нет.
– За пустую стоянку хозяин алтын спросит.
– Будет ему алтын, – небрежно махнул рукой князь. – Давай, ребята, выходи. Гульнем, да дальше двинем.
– Ты чего болтаешь, княже? – дернув, как мальчишку, за руку, зашипел на ухо Андрею Пахом. – Кто же о таком говорит прилюдно?
– Вот вы с холопами о том во всех кабаках трепаться и станете. Не боись, дядька. Знаю, что делаю.
Больше холоп ничего говорить не стал. Раз князь считает, что надо, – значит, надо. И за обедом он первый начал хвастать в трапезной постоялого двора, какой ценный и легкий груз им на этот раз достался.
День выдался напряженным для всех, но самое приятное поручение досталось холопам. Получив по две деньги на нос, они были отправлены парами в разные харчевни и кабаки с наказом хвастать везде о двух сундуках серебра, что едут в трюме небольшого ушкуя с пятью мужиками команды. Всех остальных Полина вознамерилась отвести в самый большой из местных храмов – по полгода ведь в церкви не бывали, – но девкам от такой обязанности тоже удалось увильнуть. Куда они в храм со скотиной непроданной, с мешками да узлами? А задержишься – торг опустеет. Вот и пришлось одному князю разделить с супругой службу, подойти к исповеди и причастию, после чего отстоять и вечерний молебен. Княгиня, воспитанная в истинном православии, искренне беспокоилась: не отпала ли она от лона церкви, больше месяца не посещая служб.
К счастью, попик попался понимающий, во время исповеди ничем ее не стращал, и на вечернюю улицу женщина вышла успокоенной и даже какой-то просветленной.
Князь Сакульский тоже удостоился похвалы: во время исповеди он не обошел эпизодов с поркой знахаря и избиением иноземного колдуна. Ему сошло с рук даже признание того, что он «попускал» блуд среди холопов и использовал имя Господа всуе – творя молитвы против чародея. Правда, с него запросили взнос для поддержания церкви Христовой – но он тут же поклялся выстроить и обустроить новый храм и был прощен.
Разумеется, все, что оставалось ему в этот вечер, так это откушать с супругой в светелке постный ужин: копченую осетрину, пироги с вязигой, икру зернистую, грибочки маринованные и горячий сбитень, – после чего улечься спать под веселые крики, доносившиеся из трапезной.
Половину второго дня он опять же провел с женой. Впервые за долгий срок увидев торговые ряды, она решила порадовать его покупками – то есть любимый супруг должен был оценивать, насколько подходит жене то или иное украшение, платок, войлочная душегрейка, шушун, понизь или кокошник. Андрей сказал, что хотел бы увидеть на ней шаровары и короткую жакеточку из прозрачной газовой ткани. Именно этого Полина покупать и не стала. К общему мнению они пришли только по поводу ухватов – их купили сразу два и тут же вручили труси́вшим следом за княжеской четой девкам.
Свободу Андрей обрел только после обеда, когда Полина увидела вернувшихся на постоялый двор девок, уже без товара и заметно повеселевших. Под своим приглядом она повела крестьянок к церковной службе, а Зверев твердо заявил, что обязан посетить воеводу, раз уж приехал в уездный городок.
В крепость из города можно было попасть только на лодке, что стоило князю новгородской чешуйки. Зато в пути он узнал, что зовут воеводу Афанасием Семеновичем Бегебиным. Что сидит он тут на кормлении пятый год и вроде как должен давно смениться, но в Москве про Корелу, видать, забыли, и боярин врос в свое место чуть не дубовыми корнями. А может, лапа мохнатая у него среди дьяков Разрядного приказа, вот и не убирают они друга с доходного места при портовом городе. Что жену он к себе выписывать не торопится, а живет во блуде с купчихой, вдовой Дебериной, и немало тяжб на пользу этой особы и ее приказчиков повернул. Что холопов своих в наместники в ближние селения сажает, и оттого уважаемые люди из честных служилых родов позор немалый терпят, приказы рабов исполняя.
Однако, уже сойдя на берег, Зверев обратил внимание, что крепость содержится в идеальном порядке. На стенах ни трещины, ни единого выпавшего камня, ни просадок нигде нет, на каждом углу за зубцами прогуливается по копейщику в тегиляе с нашитыми на груди стальными пластинками, воротные петли лоснятся от сала, стража не играет в кости, ожидая смены, а стоит, зыркая глазами по сторонам, в полной броне – несмотря на изрядную жару.
Внутри крепость, как это обычно и бывает в селениях с маленькой цитаделью, больше напоминала огромный, плотно забитый многоэтажный склад. Оно и понятно: зажиточные горожане предпочитают самое ценное добро держать не дома, а здесь, под охраной и за стенами. Сюда же приносят припасы на зиму и на черный день, запасную одежду, броню, оружие. Потому что, случись серьезная осада, – жители, бросив постройки и малоценный скарб, все забьются сюда, в неприступную твердыню. И от того, как удобно они обустроили свой крохотный уголок, сколько добра припасли, какую еду попрятали в закрома, будет зависеть, насколько легко и долго они смогут тут перебиться.
Разумеется, обиталище воеводы было заметно просторнее конурок для простых смертных: трехэтажные бревенчатые хоромы разместились аккурат между стеной и башней и имели выходы к обоим укреплениям. Правда, следовало признать и то, что дом воеводы был строением казенным, а потому к личному мотовству боярина Бегебина эта роскошь отношения не имела. Наместники в крепости меняются – дом остается. В конце концов, горожане сюда лишь во время осады сбегаются, а воевода живет постоянно.
На крыльце дома сидел, вырезая из ивовой ветки свистульку, курчавый паренек лет пятнадцати в шелковой рубахе и добротной суконной епанче с отложным кружевным воротом. То ли холоп при богатом хозяине, то ли просто нарядно одетый отрок. Однако, увидев гостя, паренек подпрыгнул, спрятал руки за спину, склонил голову:
– Здрав будь, боярин. По делу ли к воеводе пришел, али еще чего надобно.
– Доложи, князь Сакульский, Андрей, проездом к воеводе поклониться зашел. Али заходил, коли нету его дома.
– Здесь, здесь, княже, – спрятал короткий клинок в ножны холоп и поклонился снова. – Сей миг доложу.
Паренек скрылся за дверью, а Зверев медленно поднялся на крыльцо, облокотился на перила. Сверху, с края башни, что-то неразборчивое каркнул черный ворон.
– Сам такой, – ответил ему Андрей и повернулся спиной, перекинув саблю вперед. Здесь, между высокими домами, постоянно царила тень, было прохладно и приятно влажно. Хорошо жить на острове, особенно в зной.
– Ужели сам князь Сакульский пожаловал?!
Распахнулась дверь, и на крыльцо вышел тридцатилетний мушкетер со страниц романов Дюма: причесанная клинышком борода, тонкие усики, широкополая шляпа, на ногах – сапоги с ботфортами, на плечах, поверх атласной рубахи, – облегающий короткий суконный казакин, отороченный соболем на вороте и обшлагах. Видать, жизнь на датской границе и общение с западными торговыми гостями изрядно изменили вкусы боярина. А может, просто собирался верхом на охоту куда-нибудь на болото, да нежданный гость развлечению помешал.
– Проходи, княже, мой дом – твой дом. Максимка, вели бургундского две бутылки принести, пряженцев, рыбы красной. Проходи, князь, рассказывай. Как супруга, как дети, как отец с матушкой поживают?
Последней фразой воевода выдал себя с головой. О своем госте он не знал ничего. Хотя, конечно, дежурный вежливый вопрос подходил к большинству взрослых посетителей.
– Благодарю, Афанасий Семенович, неплохо пока дети поживают. Первенца где-то в августе с супругой ожидаем.
– Наслышан, наслышан, – ничуть не смутился хозяин, пропуская Андрея в подозрительно маленькую трапезную. Видимо, специально предназначенную для разговоров с гостями с глазу на глаз. Здесь уже стояли кубки, бутылки, блюда с пряженцами, порезанной толстыми ломтями рыбой, миски с грибами и капустой – не квашеной, а свежей, мелко порубленной и сдобренной лимонной мякотью. – Наезжал несколько лет назад к нам князь Юрий Друцкий, с родичами свенскими встречался. Первый день, сказывали, весело гуляли, а на второй двор постоялый сожгли.
«Ай да родич! – мысленно восхитился Юрием Семеновичем Зверев. – Не ожидал! А по виду – такой благообразный старикашка…»
– Надеюсь, боярин, меня ты в таком буйстве не подозреваешь? – вытер несуществующие усы Андрей. – У меня путь еще долгий, мне шуметь рано.
– Ну, что ты, княже, – усевшись напротив Зверева, разлил вино воевода. – Кабы люди твои все вместе собрались, а то ведь по разным харчевням гуляют. Выпьем, княже. За здоровье князя Друцкого выпьем!
Осушив кубок, Андрей наколол ножом кусок рыбы, забросил в рот.
– Что-то ты с саблей по улицам ходишь, княже, – поинтересовался боярин Бегебин. – Чай, не в походе, не на службе. У нас не Европа, где кого ни попадя на улицах режут, опасаться нечего.
– Именно в походе я, Афанасий Семенович, – улыбнулся Зверев. – Службу государю хочу добрую сослужить. Давай выпьем за государя нашего славного, Иоанна Васильевича!
Против этого воевода возражать не стал и тут же наполнил кубки по новой:
– Так как хлопоты твои, княже, как дела в княжестве, как погода, как урожай?
– Да Бог миловал, заморозков в начале лета не случилось. Дождей вот только мало. Ну, да лучше зной, чем заморозок. После засухи хоть что-то, да остается. Воды вокруг в достатке, что-то и полить можно. А вот после мороза – и поливать нечего.
– Стало быть, в достатке ныне осенью останешься, княже?
– Так точно, – с усмешкой согласился Зверев. – Этой осенью я останусь в достатке.
– Рад за тебя, князь, – откинулся на стену за спиной воевода, – бо сказывали мне, что в княжестве Сакульском запустение полное, людишек и полусотни не наберется, пашни захирели, деревни пустуют, а холопов на службу государеву с княжества князь Друцкий уж много лет выставляет, не то с тамошних оброков и одного воина не снарядить.
– Удивительная осведомленность, боярин. – Зверев вытер нож о хлеб и убрал. – Однако же мое княжество – это мои хлопоты. И пока полста людей на службу ратную выходят, никому более до него дела нет.
– Как сказать, княже, как сказать, – покачал головой воевода. – А ответь мне, друг любезный, как с нищего имения такого ты смог не токмо корабль знатный снарядить, но и два полных сундука с серебром собрать, и куда ты со всем этим добром через рубежи русские путь держишь?
– Сдается мне, Афанасий Семенович, не знаешь ты, с кем речи свои ведешь, – хлопнул ладонями по столу Зверев. – Я – урожденный боярин Лисьин, сын Василия Лисьина, князь Сакульский по праву владения и близкий родич через жену свою и друг князей Друцких, побратим Ивана Кошкина, дьяка Разбойного приказа, слуга честный государя нашего. Ты думаешь, перстень я один от нищеты ношу? Нет, потому я его ношу, что не в лавке купил, а от Иоанна Васильевича, государя нашего, из его царских рук за службу особую получил и в знак личного его расположения!
– Уж не пытаешься ли ты меня испугать, княже?! – вскочил Бегебин.
– Именно это я и делаю, Афанасий Семенович, – опершись подбородком на поставленные руки, наклонился вперед Андрей. – Коли мне не лень будет царю нашему пожаловаться, что воевода корельский мне досаждать начал, то тебя, боярин, мыслю, враз в имение твое без почестей и наград отошлют. А коли о том же побратиму боярину Ивану Кошкину отпишу, то государь о тебе лишь тогда узнает, как грамоту судебную подписывать станет. О том, как воевода некий с дыбы поведать соизволил, отчего в его воеводстве бояре служилые от холопов приказы выслушивать должны, и чем он за тот произвол наказан. Али ты мыслишь, я тут бесследно сгинуть могу и никто о том не услышит? Так вот, подумай, Афанасий Семенович, да и скажи мне ласково: есть ли тебе дело до того, сколько серебра у меня в трюмах на ушкуе, али нет тебе той заботы?
Воевода Бегебин сел, и бодрые усики его обвисли, как стрелки барометра в предчувствии погодных неприятностей.
– Славное вино, – пригубил из кубка бургундское Зверев. – Семенов возил?
– Нет, купец Быков, с английского острова.
– Надо будет и мне такого прикупить. На лишнее серебро. – Андрей отставил кубок и понизил голос: – Теперь ответь мне, воевода. Шалят ли разбойники вокруг города твоего? Спокойно ли на озерах и протоках? Не исчезают ли суда торговые, не терпят ли убытка путники?
– Ах, вот оно о чем забота, князь Андрей Васильевич! – Хмурое лицо воеводы осветилось пониманием, усики пошли вверх, а в глазах появился задорный блеск. – Вот оно! Никак до самой Москвы слухи о Борюське Озерном дошли? Да, каюсь, замучил нас совсем тать проклятый. Что ни седмица, то чалку сгоревшую купцы заметят, али смерда увечного на берегу подберут, али тела всплывут людей загубленных. Два раза я, князь, бояр окрестных исполчал, вдоль путей торных плавал, стоянки разбойничьи искал и людей своих в дозоры отправлял на лодках. Да поди найди его, проклятущего! От нас до свенов этих озер лесных – не счесть, да все, почитай, протоками соединяются. Тут всей ратью земли русской искать, и то за год все речушки не обыщешь. Воды больше, нежели земли, княже. Вот те крест, куда ни повернешь через лес любой, а за пару часов к озеру какому-никакому да выйдешь. Городов – токмо Корела моя, да Тиверск в ста с лишним верстах. Деревень еще с десяток наберется. Выборг – он вовсе на той стороне. Как тут шайку Борюськи найдешь? Тут армию целую сто лет прятать можно! Да еще соглядатаи у него, душегуба, тут наверняка имеются. Как супротив него поход затею – враз доносят. Вот он и прячется.
– Ничего, найдем, – пообещал Зверев.
– Да я уж понял, Андрей Васильевич! – вскинул кубок боярин. – Мне тут холопы доносят: князь Сакульский глупой похвальбой про груз дорогой чуть не всему городу поведал. Ан груза, мыслю, и нет вовсе?
– А вот этой фразы, боярин, – поднес палец к губам Андрей, – давай больше не произносить. После встреч с татем живые случались?
– Да подбирали иногда увечных, что скрыться смогли, – кивнул воевода. – Сказывали, с полста душ у него в шайке, на двух чалках плавают. Кораблики небольшие, да по любой отмели зато проскочат, в любом ручье отстоятся. Плоскодонки. Как налетали – и не видел никто. Токмо вдруг на палубе – глядь! – уж толпа с мечами, все кричат, корабелов да купцов рубят наотмашь. Жуть! Меж Медвежьим и Михайловым озерами чаще всего нападали. Но случалось и ближе. У Ярового последний раз поломанное судно заметили. До того еще у Бычьего острова дым был, и тела опосля подобрали. Трех купцов порезанных, свенов… Обожди, княже… У тебя же, сказывали, семь душ всего на ушкуе? Да из них детей двое, да старик. Ну, и бабы разные. А душегубов полсотни будет! Побьют ведь, Андрей Васильевич, ей-Богу, побьют. Давай я тебе людей еще дам? Холопов крепких, опытных.
Зверев заколебался: такого соотношения он не ожидал. Но потом решительно мотнул головой:
– Нет, Афанасий Семенович, не нужно. Сам про соглядатаев сказывал. Заподозрят неладное бандиты – в озера уйдут. Все должно выглядеть правдиво. Отчалим послезавтра поутру, с пьяными песнями. Девок я, естественно, оставлю. Но о том, мыслю, упредить не успеют. Да и не испугает это бандитов. Ведь всего четыре человека плывет да те, на кого можно внимания не обращать. Пусть надеются на легкую добычу. Они будут ждать богатый приз, а получат сюр-приз. Веселье до краев.

* * *

Супруге проводить себя до причала Андрей не разрешил, и ей пришлось всплакнуть над своей горькою судьбою в маленькой чужой светелке. Что касается прочих девок – они присутствия или отсутствия князя и вовсе не замечали. Дорвались до городской жизни.
Отплытие удалось обставить в лучших традициях комедий Рязанова. Впереди шествовал гордый князь, которого провожал служка из постоялого двора, каждые сто-двести саженей поднося кубок то «стременной», то «запорожский», то «на посошок» и давая закусывать постной осетриной: ради Господнего благословения путников. Шедшие следом Звияга и Пахом, обнявшись, горланили песни и клялись могилой Кузькиной матери выпить через неделю всю петерсемену несчастной Дании. Риус вел за руку Лучемира – тоже не совсем трезвого и костерившего всю компанию нехорошими словами. Старый кормчий несколько раз даже пообещал протащить под килем каждого, кто не выполнит его команды после первого слова или перепутает снасти. Рыжий мальчишка поддакивал и время от времени прикладывался к кувшину, который нес в руке. Левшия нес на себе Васька. Оба имели по изрядному бланшу под правым глазом. Откуда – Андрей не знал, и в голове его крутилась присказка про семью, по очереди наступавшую во дворе на одни и те же грабли.
Под конец слегка выпивший Косой ухитрился промахнуться ногой мимо трапа, вполне по-настоящему врезался лбом в борт ушкуя, и его пришлось отнести в людскую и уложить на гамак с мокрой тряпицей на лбу.
На лице Трифона, встречавшего команду, был написан настоящий животный ужас. Он, пожалуй, и вправду поверил, что его господин оказался способен забыть в городе жену, и стал рьяно отговаривать князя отчаливать хотя бы до полудня. Но Зверев был неумолим.
Лучемир занял место на корме, хрипло приказал отвязаться от этого несчастного городка и поднять главный парус. Встречный ветер толкнул судно назад, но старик сумел вырулить так, что ушкуй отвернуло кормой от принайтованной сзади ладьи и задом наперед вывело на протоку под крепостные бойницы.
– Главный убрать, носовой поставить!
Через пару минут косой парус заменил прямой, и ушкуй, мелко виляя, уже северной протокой миновал крепость Корелу, пробираясь к озерному простору.
Первые пять верст по озеру Вуокса корабль одолел за два часа. Потом берега опять ненадолго сошлись – но уже не на сотни саженей, а на две версты. Еще час – берега испуганно шарахнулись в стороны, и путники оказались на глади, ограниченной с обеих сторон только горизонтом. Зеленели, правда, там и сям отдельные поросшие соснами и елями островки, но Андрей сильно сомневался, что на одном из них сидит бандитский шпион, наблюдая за ушкуем в подзорную трубу. Как и в том, что вообще подзорные трубы уже существовали.
– Так, мужики, – подозвал он холопов. – Знаю, что пили только разбавленное и только нынче утром, но все равно: вот всем по свертку со снадобьем от отравления. Съесть немедля полностью и запить сытом. И я тоже с вами съем.
– Нечто это яд был, Юрий Семенович? – весело изумился Лучемир. – От этого баловства еще никто не помирал!
– Не зарекайся, старик. Как бы не накликал, – ответил Андрей не столько для старика, сколько для Тришки.
Холоп, кстати, увидев достаточно внятное поведение товарищей после ухода в плаванье, несколько успокоился и даже смог пошутить:
– Смотри, мимо горизонта не промахнись, хвастамшись!
– Не боись, рыжий. Пока есть вода и ветер, я ушкуем иголке в ушко проскочу. Какой протокой в реку пойдем, княже? Горской или Талицкой?
– Что за река?
– Да Вуокса же, княже, Быковское русло. Там верст пять токмо рекой плыть можно, до Синюхи. А опосля опять на несколько озер торный путь распадается.
– А другие пути есть?
– Есть, княже. Через Большое Быковское русло, что на самом юге от озера сего вытекает. Но так мы, почитай, до самой границы княжества твоего вернемся, до ручья, что из Суходольского озера в Вуоксу течет. Опосля на запад повернуть можно, но коли к Выборгу плыть, то путь сей втрое длиннее получается, даже если через Радуевское озеро сворачивать. Можно, правда, за Быковским руслом на Муравьиную протоку повернуть да через Торфяный ручей и Раковые озера напрямую к Радуевскому пройти, однако же получится медленнее. Узко, от паруса пользы нет. А на веслах шибко не разгонишься. Зато за Радуевским течение попутное. И до Выборга всего двадцать верст по прямой. Ручьями и озерами – ровно день пути. Еще северным путем обогнуть можно, но тогда возвращаться надобно…
– Все, достаточно! – умоляюще вскинул руки Андрей. – Какой путь самый короткий?
– Отсюда через Талицкий проток и Быковское русло.
– Туда и правь. Снадобье все съели? Вот и хорошо. Пахом, броню доставай. Всем поддоспешники, кольчуги или колонтари надеть, а сверху – рубахи атласные. Богачи мы или нет? Возле себя бердыши положите, ближе к борту, чтобы снаружи с высокого берега не заметили. Риус, щит приготовь – деда, коли что, от стрел закрывать. Что еще?.. Пахом, пищали тоже под борт положи, по две с каждой стороны. А рядом по свече зажженной прилепи, чтобы фитиль быстро зажечь. Огонь высекать поздно будет. Давайте, други, облачайтесь.
Он первым скинул привычную ферязь, вместо нее натянул стеганный конским волосом и проволокой ватный поддоспешник, который все почему-то называли бумажным, зашнуровал его на плече, поверх него надел свою любимую ширококольчатую байдану, от тяжести которой успел отвыкнуть за минувшие месяцы без тренировок и походов. На кольчугу кинул куяк – овчинную безрукавку, поверх которой нашиты рядами, как рыбья чешуя, небольшие стальные пластинки, зашнуровал уже на боку. Пахом принес синюю шелковую рубаху ниже колен, надев которую князь Сакульский стал похож на былинного богатыря: с могучей, высоко вздымающейся грудью, с пугающе широкими плечами, между которыми неестественно глубоко тонула голова.
– Настороже будьте, – подождав, пока все оденутся, предупредил князь. – Тати в любой миг налететь могут. По слухам, на двух плоскодонных чалах они плавают. Но кто знает, все могло и измениться. Коли какое судно приближается, заранее его вражеским считайте. Увидите луки, просто клинки обнаженные – сразу наклоняйтесь, бердыши поднимайте, да и рубите с Богом всех, кто на палубу полезет. Ясно? Ну, и свечи случайно не опрокиньте. Нам только пожара не хватает.
Пахом не просто приклеил свечи к борту на воск, но и надел на них «стаканчики» из тонко распущенной доски. От ветра это спасало, но коли кто заденет – щепа не хуже бумаги полыхнет.
Началось томительное ожидание. Под тяжелой броней, а особенно под жаркими войлочными и ватными поддоспешниками люди обливались потом. Хмель, не успевший за день выветриться, медленно выпирался изо всех пор, и люди потихоньку совели, начиная клевать носом. Андрей надеялся лишь на то, что так близко от крепости бандиты шалить все же не станут и нападут завтра или послезавтра, возле своих излюбленных Медвежьего и Михайлова озер. Но даже к этому, лучшему варианту следовало подготовиться заранее:
– Пахом, Звияга! Ступайте под носовую надстройку, в тень, да спать ложитесь. Ночью сторожить вас поставлю – так чтобы носом не клевали. Трифон, а ты за свечами присматривай. Коли догорать станут, смени.
Разлив Вуоксы за Корелой был не столь уж и велик – всего верст тридцать до противоположного берега. При попутном ветре за два часа проскочить можно. Но ветер дул встречный, и Лучемиру приходилось постоянно вилять, что увеличивало путь раза в два, да и скорость всего под одним, малым, парусом была не самой высокой. Поэтому ночевать путникам пришлось на воде, в виду берега, верстах в трех от протоки. Рискованно, конечно, но тихой летней ночью все звуки разносятся далеко, видимость во все стороны в лунном свете – с версту, а потому князь надеялся, что незаметно подкрасться к ушкую никто не сможет…
– Может, причалить, костер развести, репу запечь?
Громогласное предложение Лучемира вырвало Зверева из пут вязкого сна, в котором он с кем-то боролся, боролся, боролся… И ничего не менялось.
– Лучше бы искупаться, – зевнул он. – Да раздеваться долго. Пахом, а ну окати меня бадьей из-за борта!
Пример Андрея оказался заразительным. Вместо завтрака холопы по очереди приняли холодный душ прямо в доспехах, взбодрились, выбрали якорь.
– Ну, чего молчишь, Лучемир?
– Бестолковая ныне молодежь растет, никакого к старшим уважения, – посетовал кормчий. – Чего таращитесь? Носовой вверх тяните! – Ушкуй дрогнул, медленно пополз по подернутой мелкой рябью воде. – Ничего, вы у меня ныне веслами намашетесь.
Под слабым ветерком судно ползло к протоке добрый час, после чего пришлось передний парус опустить и выпростать наружу весла.
Талицкий проход имел ширину сажен сорок, местами сужаясь вовсе до шести. Ушкуй медленно проползал через узости, цепляя веслами каменистые берега, что возвышались над головами путников на высоту еще двух-трех этажей над надстройками судна. Андрей в такие моменты скрипел зубами, стискивал рукоять сабли и постоянно крутил головой. Ему казалось, что лучшего места для нападения нет: команда на веслах сидит, занята, судну ни вправо, ни влево не отвернуть. Прыгай сверху да руби всех, пока сопротивляться не способны.
Между тем узкие протоки сменялись разливами, те, в свою очередь, новыми узостями, но ничего не случалось. В одном из разливов они разминулись с новгородской ладьей. Князь насторожился, подступил к свече, что горела у левого борта, – но купцы лишь помахали приветственно руками да приняли дальше к противоположному берегу.
Полторы версты пути, два часа работы веслами – и путники были вознаграждены разливом в половину версты шириной. Гребцы облегченно отвалились к бортам, остальные корабельщики вытянули к вершине мачты косой парус. Спустя пару верст берега разошлись еще шире: Талицкий проход сливался с треугольным озером, в центре которого красовался Бычий камень – крохотный островок, давший название всему этому руслу Вуоксы. Лучемир повернул вдоль берега налево. Парус заполоскался, но все же поймал какой-то ветерок и продолжил тянуть судно. Впереди, за вековыми соснами, показались сизые дымки.
– А это что? – опять заподозрил неладное князь.
– Бычья узость, – отозвался старый кормчий. – Тут промеж двух камней вся Вуокса, почитай, несется. Ни на парусе, ни на веслах ни за что не пройти, – и продолжил невозмутимо править против течения к острой вершине водяного треугольника.
Сопротивление движению и вправду нарастало с каждой саженью. Вскоре гребцам пришлось сесть на весла, а уже через несколько минут – хорошенько на них налечь. Берега сходились все ближе, до отдельных камней, лишенных растительности, оставалось уже всего пять саженей.
– Якорь отдавай! – закричал Лучемир.
– Чего?
– Якорь отдавай! Оглохли все, что ли?
Косой Васька сообразил первым, забежал на нос, кинул за борт тяжелую бронзовую «кошку», выбрал слабину и замотал канат на выпирающий бык.
– Все, убирай весла! И парус опускай.
– И чего теперь?
– Жди, Юрий Семенович. Раз дымки над хвойной щелью есть, то и люди жить должны. Заметят, подойдут.
– Эй, на ушкуе! Бурлаки нужны? – Плечистый, одетый в полотняную, совершенно мокрую рубаху мужик показался на дальнем, в десяти верстах, берегу.
– Нужны, – понял, в чем дело, Зверев.
– Три алтына. И один в задаток.
Князь, вздохнув, полез в кошель, кинул через протоку серебряную монету. Бурлак поймал ее на лету, прикусил зубом, сунул за щеку и поскакал вверх по течению. Спустя несколько минут они вернулись уже вдвоем, каждый нес по толстой пеньковой веревке с медным шариком на конце.
– Принимай! – Один за другим они раскрутили и метнули тяжелые концы.
Левший и Трифон подобрали гулко ухнувшие в палубу шары, намотали на передние быки, выбрали якорь. Ушкуй качнулся, откатился влево, на середину русла, и мелко задрожал. Бурлаки ушли. Опять прошло несколько минут. Наконец канаты поползли вперед, и вместе с ними в самую узость потянулся корабль. Русло здесь, между низкими, но каменистыми берегами было глубоким, наскочить брюхом на препятствие никого не страшило – но вот вода неслась с такой скоростью, что шипела под форштевнем и даже вспениться не успевала, стремительно уносясь к корме. Казалось, громадный ушкуй глиссирует над гладью, словно легкий катер.
Двести сажен – и узость разошлась. Веревки дотащили судно до острова напротив протоки. Там, перекинутые через колеса, похожие на тележные, они уходили через песчаную отмель влево. На острове дожидался обещанных двух алтынов загорелый мальчишка, похожий на цыганенка. Слева, в расселине между поросшими рябинником взгорками, стал виден поселок из четырех домов и одного широкого навеса, под которым дымил открытый очаг. Бурлаков же Андрей так и не разглядел. Видать, лежали пластом после выполненной работы.
Князь расплатился, корабельщики открепили веревки, опустили на воду весла и двинулись дальше, огибая остров справа. И опять, чем дальше, тем шире расходились берега, тем слабее ощущалось течение. Правый берег совсем осел в воду, до далеких деревьев тянулись камышовые заросли сажен в двести шириной. Левый, наоборот, подрос и теперь страшил путников каменистыми кручами, на которых редкие сосны стояли, цепляясь за склоны длинными коричневыми корнями, точно паучьими лапами. Склоны то выпирали в озеро, пугая кормчих темными, влажными валунами, то, наоборот, поджимались, образуя уютные бухточки.
– Однако лихое место, – вспомнил узость со стремительным потоком Зверев. – Кабы не бурлаки, так ведь и не одолеть ее, наверное.
– Отчего не одолеть, Юрий Семенович? – моментально возразил кормчий. – От Бычьего озера протока есть на север, по ней полверсты до Большой Кишки, да четыре версты по Кишкам обеим. Заплывешь в Рудокопское озеро – по нему налево, еще пять верст. Там речка начинается. И аккурат вон в ту заводь, за полверсты впереди, впадает. Правда, округ щели день пути получается, да половина его – на веслах. А тут раз – и мы по другую сторону.
– Прав был воевода, это просто лабиринт водяной какой-то, – оглянулся на старика князь и замер, увидев в небе темный сырой дым. Всего несколько минут назад этот дымок был сизым и еле заметным. Или дров сырых подбросили, или… – А ну, мужики, бросайте весла, ставьте парус.
– Куда парус, Юрий Семенович, – возмутился Лучемир, – тут же ветра нет, да и тот сбоку! Узко здесь, княже!
– Ты кормчий, ты и выкручивайся, – отмахнулся Андрей. – Давайте, мужики, брони проверьте, у кого неудобно – поправьте. Руками помашите, ногами потопайте. И к бердышам, к бердышам отходите. Чует мое сердце, сейчас начнется. Пахом, свечи горят? Кажется, скоро фитили запаливать придется.
Холоп подбежал к одному борту, к другому:
– Горят!
– Уши востро держите, мужики! Проклятье, знать бы, когда и откуда появятся!
– Тут место такое, – объявил Лучемир. – Кто в Выборг идет, здешних вод не минует. Рази только далеко округ пойдет.
– Вот именно, – тихо согласился князь.
– Чалка впереди, деда, три сотни сажен, – предупредил Риус. – К левому берегу жмется.
– Значит, левыми бортами и разойдемся, рыжий, – кивнул старик. – Места тут хватает.
Андрей наконец-то смог рассмотреть, что же это за корабль такой – чалка. Размерами судно уступало им раза в полтора, имея длину метров шесть и ширину около трех. Но вот края ее поднимались над водой всего на метр, не более, и никаких надстроек она не имела, если не считать набитых спереди над бортом двух досок. Ушкуй в самом низком месте был в полтора раза выше. Зато плоскодонка почти не имела осадки, что среди озер и ручьев давало огромное преимущество.
– Риус, про щит не забудь. Коли стрелять начнут, деда прикрой.
Чалка от каменистого берега начала выкатываться на стремнину. Сидело в ней всего одиннадцать человек. Из них восемь – спиной вперед, как гребцы. Но плыло суденышко не под веслами, а под парусом. Странно, в общем. Хоть бы из любопытства повернулись, глянули, кто навстречу катит.
– Ну, куда, куда?! – возмутился рыжий мальчишка. – Они, что, в камыши нас загнать хотят?
«Загнать в камыши – значит, лишить подвижности», – щелкнуло в голове у Андрея, и он рявкнул:
– Не отворачивай!
– Столкнемся же!
– Плевать! Стремнины держись!
– Деда, влево на два пальца отверни…
Судно покатилось от камышовых зарослей навстречу странной чалке. Двадцать саженей, десять, пять… Рулевой и двое сидевших рядом мужчин на ней переглянулись – похоже, такого маневра они не ожидали. Но тот, что был слева, решительно кивнул, выпрямился во весь рост, взмахнул шестопером и крикнул:
– Дувань!!!
Гребцы дружно развернулись, Зверев увидел несколько луков и резко пригнулся:
– Ложись!
В этот миг он испытал не страх, а огромное облегчение: наконец-то началось! Схватил древко бердыша, откатился на два шага, поднялся на ноги – сюда лучники с чалки снизу вверх попасть не могли. Судно содрогнулось от удара – Андрей потерял равновесие и рухнул на палубу, краем глаза заметив, как на борт ложатся крюки абордажных лесенок. Снова вскочил, но еще не успел поднять оружия – запрыгнувший на ушкуй грабитель рубанул его саблей поперек груди и шагнул дальше, высматривая новых жертв. Андрей снизу вверх, с разворотом и оттягом, ударил его сзади и неожиданно легко разрубил на две половины. Повернулся к борту, успел вскинуть бердыш горизонтально вверх, спасая голову от удара мечом по темечку, но бородатый, отчаянно рыжий речной пират упал на колено и вогнал клинок Звереву в живот. Железо скрежетнуло по железу, вспарывая рубаху, кончик меча вынырнул у князя над плечом. На миг на лице душегуба нарисовалось недоумение – и Андрей добил его ударом подтока в основание шеи.
– Князь, справа!
Над бортом появилась еще голова – Зверев снес ее широким взмахом, тут же ткнул острием в спину разбойника, что теснил Левшия к корме, одновременно с Пахомом обрушил клинок на попытавшегося поднырнуть под бердыш Звияги пирата.
– Князь, справа!
Палуба была очищена, и путники подступили к борту, готовые отражать новые атаки.
– Князь, справа! – наконец пробился до сознания Андрея истошный вопль Риуса.
Он глянул на корму, где мальчишка со щитом подпрыгивал, тыкая пальцем в сторону камышей, метнулся к правому борту и увидел две лодки, по десятку человек в каждой, подваливающие к кораблю. С одной уже забрасывали лесенку с крюками на конце. Зверев бросил бердыш, схватил пищаль. Зажигать фитиль было некогда – он просто опустил ствол вниз, зажав под мышкой, ткнул свечой в запальную полку.
Д-дадах!!! – от оглушительного грохота заложило уши, снизу поплыли клубы белого дыма, а тать, карабкавшийся по лесенке, замер, съежившись и втянув голову в плечи. Андрей сбил его ударом приклада, бросил разряженную пищаль, подобрал другую, навел на подплывающую лодку. Люди на ней взвыли от предсмертного ужаса. Свеча коснулась запального отверстия, и сноп из шестнадцати восьмимиллиметровых свинцовых шариков с оглушающим грохотом обрушился на несчастных с расстояния в пять шагов, пробивая тела, ломая кости – и дырявя, выламывая доски лодчонки. Дым чуть развеялся, и стало видно, что у второго плавсредства такой же залп с высоты человеческого роста разнес в щепы весь нос. Грабители барахтались в воде, цепляясь за обломки и ушедшие вниз борта – хвататься на гладком брюхе ушкуя им было не за что.
Убедившись, что с этой стороны опасности больше нет, Андрей перешел на другой борт, подобрал пищаль, заготовленную с этой стороны, запалил фитиль. Осторожно, краем глаза, выглянул наружу.
Пираты спустили парус и продолжали удерживать ушкуй лестницами с крюками, но сами на борт пока не рвались. Оно и понятно: там ведь головы рубят! Они свое дело сделали, внимание отвлекли. Пятерых из одиннадцати потеряли. Как раз сейчас с другого борта должны неожиданно выскочить две абордажные команды…
– Ну-ну, будет вам и абордаж, – тихо пообещал князь, глядя на душегубов, стоящих на корме. Двое из троих, откинувшие за спину темные плащи с вишневой подбивкой, поблескивали дорогими кирасами с золотыми лилиями на груди. Андрей высунул пищаль через борт, направил в их сторону, нажал спуск.
Д-дадах!!! – свинцовый сноп снес двоих татей в воду, а третий скатился на дно чалки, жалобно воя и царапая пальцами грудь. Зверев отложил пищаль, взял другую. Оставшиеся грабители, поняв, чем это грозит, бросили лестницы и заметались. Плоскодонка начала отползать.
– Проклятье! – Андрей выстрелил, разнеся в кровавые клочья лишь одного душегуба, бросил ствол, вырвал у Левшия бердыш и прыгнул вниз.
– А-а-а! – вскинув меч над головой, кинулся на него один из пиратов.
Князь принял клинок на середину лезвия, отвел в сторону, опуская, и кончик длинного топора легко коснулся шеи пирата. Ударила пульсирующая струйка, тать захлопал глазами и повалился за борт. Второй подобрал на днище топор, замахнулся.
Бердыш вверх, останавливая удар. Правую руку вперед, нанося подтоком удар в висок плашмя. Резкий разворот всем телом в обратную сторону – и огромный полумесяц, сверкнув на солнце, сносит отклоненную назад голову с плеч. Классика! Этому упражнению он холопов уже второй год как учит.
Чалка вздрогнула – на нее спрыгнули Пахом и Звияга.
– Лучше бы веревку сбросили, – ворчливо укорил их князь. – Как бы не унесло кораблик.
Он прошел по лавкам на корму, присел над воющим бандитом. Две картечины, попавшие в великолепную французскую кирасу, пробить качественную сталь не смогли – но выгнули ее глубоко в обратную сторону. В первый миг показалось – до самых позвонков.
– И где вы только броню такую взяли? – усмехнулся князь. – Теперь только на перековку годится.
Он выпрямился, пошел вперед:
– Пахом! Как чалку привяжете, бедолаг, что по ту сторону еще барахтаются, вытаскивайте по одному и вяжите покрепче.
– Зачем нам эти уроды, княже? Пусть тонут, токмо мир чище станет.
– Пригодятся, Пахом, пригодятся. Целых – на цепь, в трюм к проклятому золоту посадить. Смекаешь? Остальных – воеводе, для отчета сдать. Так что и дохлых, что не потонули, тоже сгребите. Гляньте, нет ли на чалке казны. Серебро им больше не понадобится.

* * *

Возвращался князь с холопами и добычей быстро. Стремительно промчавшись сквозь Бычью щель, они спустились вниз по течению через Горский проход, оказавшийся довольно быстрой рекой, подняли паруса и под попутным ветром, лихо вспарывая волну, пошли точно на Корелу. Даже болтающаяся сзади на привязи чалка и две полузатопленные лодки не особо замедлили ход крепкого, высокобортного ушкуя. Одна ночевка посреди озера – и уже к полудню корабль князя Сакульского подвалил к короткой крепостной пристани.
Андрей спрыгнул на слегка оструганные сверху бревна причала и остановился, наблюдая за холопами. Те принайтовали трофейное судно к ушкую с внешней стороны, выволокли на берег разбитые лодки, а потом стали вытаскивать мертвые тела, рядком укладывая на чахлую, потоптанную траву. Дело это могло показаться грязным и противным кому угодно, но только не тем, кто победил врага в жестокой схватке и теперь мог с гордостью подтвердить свою доблесть.
Крепостная стража, поначалу не сообразившая, что происходит, засуетилась, послышались тревожные крики. Вскоре из ворот появились первые зеваки, стали собираться кучками чуть в стороне. Вслед за ними прибежал все в том же казакине, но в войлочных туфлях и тафье на бритой макушке боярин Афанасий Семенович. Воевода замер, не зная, как реагировать на происходящее.
Между тем, освободив судно от мертвецов, холопы начали выводить раненых со стянутыми за спиной руками и бросать их рядом с уже отбегавшими свое товарищами.
– Ну, принимай, воевода, по счету, – весело предложил Зверев. – Двенадцать дохлых тушек, семь душегубов увечных. Еще с десяток, извини, во время сечи утопло, сдать не могу. – Про четверых вполне здоровых разбойников, сидящих в трюме, князь предусмотрительно промолчал. – Вот этот, в шелковой рубахе и с расшитыми штанами, за главного у них был. – Андрей кинул рядом с закатившим глаза пленником выгнутую половинку кирасы и кичливый шестопер с резной рукоятью.
– Стало быть, управился… – пробормотал себе под нос воевода, проходя вдоль окровавленных тел. – Ужели един с тремя холопами?
– А чего не управиться? – засмеялся Андрей. – Тати ведь жирных и ленивых купцов ждали на ушкуе встретить. На которых шикни – и сами лапки поднимут. Мы же люди служилые, к сече привычные. Опять же, мы в броню заранее оделись, а эти… – Князь пнул одного из раненых в разодранной рубахе, – жары убоялись. Даже под кирасой никакого поддоспешника на тате не имелось. Ну, а доспешный супротив бездоспешного… Сам понимаешь, боярин.
– Это верно, – согласился воевода. – Можно и одному супротив троих легко устоять.
– Ну, так принимай. Я свое дело сделал, государю по совести послужил. А уж губная служба, воеводская – то твое дело, Афанасий Семенович. Надобно ведь бедолаг найти, что от душегубов этих пострадали, – пусть грабителей опознают. Допросы снять с пристрастием: где схроны у татей, где лагерь главный, кто им в деле гнусном помогал? Опять же, их ведь не полста, а всего три десятка было. Надобно теперь всех прочих выследить и истребить. Много тут еще дел, ох, много. А уж опосля главных зачинщиков промысла кровавого в Москву, в Разбойный приказ отослать надо с отчетом, для суда и наказания. Ты уж, как грамоту отписывать станешь, и меня, сделай милость, добрым словом по дружбе отметь, – подмигнул Зверев.
– А как же, – усики воеводы моментально показали «ясно», – за мной дело доброе не пропадет. – Афанасий Семенович повернулся к ратникам, грозно цыкнул: – Чё рты раззявили, как бабы базарные?! Забирайте татей, в поруб тащите! А этих… Этих покамест в холодную, людям покажу.
Боярин Бегебин не был бы воеводой, кабы не уразумел: кто доклад о разгроме шайки душегубов напишет, тому и слава за все дело успешное достанется. Грех такой случай упускать, коли уж князь мараться брезгует.
– А чалка та, за бортом, никак разбойничья, Андрей Васильевич? – не удержался от вопроса воевода.
– Ах, Афанасий Семенович, Афанасий Семенович, – укоризненно покачал головой князь Сакульский. – То уже не их чалка, а моя. Я ее на саблю взял. Служба – государю, Афанасий Семенович, а дуван – боярину.
Закон войны. Добыча – холопам, добро – боярам, победа – царю. Даже самый плохонький боярин побрезгует копаться в карманах мертвецов, снимать с них кольца и серьги, поэтому вся подобная мелочь достается холопам. Но вот то, что в карман не спрячешь: оружие, броня, табуны, пленники, корабли, – все это уже собственность дворянина. Города и веси, добытые победой обширные земли и слава собирателя – это уже прибыток правителя, его доля в военных трофеях. Каждому свое, и изменить этого порядка не вправе никто – иначе вмиг армии лишишься. Она испокон веков только на этом законе и держится.
– Я лишь узнать хотел, Андрей Васильевич, второй такой посудины у татей не имелось?
– Нет, боярин. Только одна чалка и две лодки.
– Стало быть, ходит еще где-то по озерам, – нахмурился воевода. – Ну, что сказать могу? Пригласил бы тебя победу славную отметить, да супружница твоя, знаю, тревожится. И ты успокоить ее, верно, хочешь. Я на всякий случай к постоялому двору трех холопов отправил. Пусть теперь возвращаются.
– За заботу спасибо, Афанасий Семенович, не забуду. – И Андрей кивнул холопам, чтобы возвращались на ушкуй.
– Ужели ни единой царапины никто в сече не получил? – вдруг поинтересовался воевода.
– Куяк мой испорчен начисто, – признал Зверев. – Вот отсель, от живота, и до плеча все пластины долой, и кожа насквозь распорота. Только байдана и спасла, что снизу была поддета.
– Жарко, стало быть, все же пришлось?
– Ничего, управились. Ну, здрав будь, Афанасий Семенович. Не поминай лихом.
– И тебе доброго здоровия, князь. Приезжай, завсегда гостем желанным будешь.
Служилые люди обнялись, и Андрей поднялся к себе на борт.
Протоку от крепости к городу ушкуй одолел на веслах, а потому причаливал без особой лихости. Пахома со Звиягой князь нагрузил взятым у душегубов железом: мечами и саблями, наручами, собранным мелким хламом вроде скоб, стяжек, крюков и «кошек», – и отправил в город продавать. На что они в Запорожском, коли там кузнеца своего нет? Сам отправился на постоялый двор, получил свою долю слез радости и умиления, жарких объятий и поцелуев. Полина заставила его пойти в церковь, заказать благодарственный молебен. За это время к ушкую успели собраться нагулявшиеся девки и бабы, холопы превратили железо в две гривны серебра – и еще за три часа до заката корабль отвалил от пристани и вниз по течению покатился в Ладожское озеро.

Признание колдуна

Захватить в полон нескольких душегубов, как ни странно, оказалось отнюдь не самым трудным делом. Куда сложнее было спровадить молодую княгиню с судна хотя бы на несколько часов. Жила она на ушкуе, снедь девки готовили здесь же, на причале. Хозяйственной надобности никакой она не имела – невелика пока усадьба, хлопотами заниматься. За припасами ее тоже не пошлешь.
Все, что смог придумать Зверев, – так это отправить ее к храму возле кладбища, свечу поставить Господу с благодарностью за чудесное избавление. Пришлось куяк изодранный показать – куда денешься? Полина аж в лице переменилась, побледнела вся. Молебен захотела большой заказать, подношение храму сделать. Собралась, конечно же, сразу, засеменила вверх по тропе. Девки были посланы следом, за хозяйкой следить: все-таки на сносях княгиня, через месяц-другой родит. Андрей же отговорился подвернутой ногой.
Когда женщины скрылись за пышно разросшейся на склоне бузиной, холопы наконец открыли трюм, выволокли оттуда пленников, поставили на бревна причала и выдернули кляпы. Те глубоко задышали, соскучившись по свежему воздуху, подставили лица солнцу. На то, что не кормили, не поили, никто не жаловался – сами с полоном не лучше обращались. Теперь они просто ждали, как их станут предавать смерти – с весельем, с издевательствами, али быстро и споро, без излишеств.
– Слушайте меня внимательно, уроды, – оглядев невольников, заговорил князь. – Нужно мне товар быстро до иных земель доставить и продать. Но сам я следов на нем оставлять не желаю. Посему даю вам, тати, сказочный шанс. Коли вы со всей послушностью приказы мои станете исполнять, товар с места на место носить и разделывать, то, как все закончится, отпущу вас на все четыре стороны, целыми и живыми. Займет это дело, надеюсь, не больше месяца, посему в трюме, в веревках, вы не помрете. А при необходимости стану выпускать, чтобы работали. Все ясно?
– Мы, боярин, воздуха вольного дыхнули, погуляли в свое удовольствие, – вскинул голову, выставив слипшуюся от запекшейся крови бороду, крайний пленник. – А ты из нас рабов опять сделать хочешь?
– Это, как я понимаю, отказ? – Андрей повернул голову к Пахому, тот кивнул, споро протащил душегуба вдоль причала до самого конца, толкнул вниз. На чистом песчаном берегу опустил головой в воду, наступил сапогом на затылок. Мужчины молча наблюдали, как жертва бьет ногами по земле. Когда рывки стихли, холоп толкнул труп дальше, в воду – и течение медленно поволокло его к Ладоге.
В душе Зверева не дрогнула ни одна ниточка. Гуманизм хорош только в отрыве от реальности. Отпустить бандита на волю, да еще рядом со своими землями, князь никак не мог. Не идиот, слава Богу. Держать в порубе – то есть кормить за свой счет – не собирался. А так, ракам мясную тушу подарить – хоть какое, а доброе дело.
– Так, на чем мы остановились? Ах, да. Итак, мне нужны добровольцы, что станут возиться с моим товаром, пока я веду переговоры с клиентами.
– Видать, товар-то не простой, с душком хитрым, – заметил другой бандит, худощавый, с синюшным лицом. – Раз коснешься – навеки замараешься.
– Разумеется, – не стал отрицать князь. – Кабы не так, стал бы я с вами возиться, ловить да уговаривать? Товар с душком. Посему выбор у вас прост: либо замараться о него навеки, либо умереть немаранными прямо сейчас.
– А не обманешь, боярин? – звонким детским голосом спросил душегуб помоложе, с бородой короткой и торчащей во все стороны, словно собачья шерсть. – Отпустишь?
– Слово князя, – вскинул подбородок Андрей. – Или вам этого недостаточно?
– Ну, коли и обманешь, так хоть месяц еще потяну, – отвел глаза молодой. – У живого по-разному судьба сложиться может, а у мертвого – никак. Записывай меня в свои холопы. Посмотрим, как оно – товара твоего касаться.
– Одному, мыслю, трудно будет, – вслух подумал Зверев. – Может, еще один согласится?
– Пускай… Согласен… – торопливо закивали пленники, почуяв, что тот, кто замнется с ответом, окажется в заводи.
– Развяжи их, Левший. Значит, так, душегубы. Коли согласны, тащите весь груз из трюма сюда, наверх. Пахом, бердыши принеси.
Невольники выволокли из темной ямы трюма сперва пять маленьких свертков, потом самый большой, тяжелый. Развернули тряпки – и ахнули золотому блеску.
– Вот это товар, – пробормотал тот, что с синюшным лицом. – На таком и впрямь либо кровавый, либо еще какой след завсегда имеется. Ладно, не иметь – так хоть потрогать.
– И не только, – кинул ему под ноги топор Зверев. – В маленьких слитках по пять-шесть фунтов  получается. Давай, все крупные куски примерно до такого размера руби. А то уж больно неудобен товар в таком виде.
– Не боишься такую игрушку мне в руки доверять? – опустил взгляд на топорище синюшный.
– Намедни вас поболее было. И игрушки были серьезнее. Так ничего, управился. Руби.
Золото – материал мягкий, под лезвием топора оно расслаивалось, как глина. Князь же Сакульский, отступив и крепко сжав бердыш, внимательно смотрел по сторонам. Интересно, видит ли Белург, во что превращается его священный амулет? Знает ли, чувствует? Наверное, нет, иначе обязательно бы откликнулся, подал голос, знак, обрушил бы новые проклятия. Видать, далеко сбежал древний некромант, коли никак отреагировать не способен.
Правда, затишье со стороны колдуна не внушало князю спокойствия. Не может быть, чтобы он так просто простил свое поражение. Наверняка раны где-то неподалеку зализывает да месть страшную готовит.
«Надо будет расчертить княжество заговоренными линиями, – решил Андрей. – Завтра же зелье приготовить, у Фрола коней взять, да и пустить холопов в разные стороны с метлами из полыни. Тогда, что бы Белург ни задумал, а сюда ему вход будет заказан. В княжестве он ничего не сможет сделать».
– Готово, – бросил топор и выпрямился невольник. – Разделал.
– Теперь грузите все обратно. Пахом, как закончат, напои их, накорми сытно, свяжи да обратно в трюм спрячь. И покрывало какое-нибудь теплое им брось. Холодно внизу, еще простудятся. Я в Запорожском.
Супругу Андрей встретил на половине пути. Полина тут же вцепилась ему в локоть и стала с ужасом рассказывать, что в здешней часовне даже службу некому заказать. Как живут тут несчастные смерды, без причастия и отпевания – совершенно непостижимо.
– Я же сказал, – мягко завернул ее к деревне князь. – Поставим мы здесь церковь настоящую, большую. В память всех погибшим на земле здешней русской. Батюшку пригласим. Коли приход мал – из своей казны содержать станем.
– А куда мы идем?
– В деревню, к старосте.
– Зачем?
– Хочу с него избу потребовать. Чтобы тебе жить было где, пока я по делу одному важному и прибыльному обернусь.
– Я не останусь, – резко остановилась Полина. – Я с тобой поплыву.
– Останешься, – мягко, но уверенно заявил Андрей. – Рискованным мое путешествие может оказаться. Тебя и ребенка, пока не рожденного, опасности подвергать не стану.
– Я жена твоя! Какова твоя судьба, такая и моей будет.
– Вот именно, что ты моя жена, – развернул князь молодую женщину к себе лицом. – И обязанность на тебе куда более важная, нежели жизнью со мной рисковать. Ты – мой дом, моя пристань. Знаешь, когда я ходил в походы, не раз истории про бояр слышал. Мол, возвращаются после службы государевой в имение, а там пустота и разор. Приказчик с казной накопленной сбежал, смерды без оброков распущены, дом в запустении и рассыпается без присмотра, долгов на хозяина записано, что и не счесть… Так вот не верил я никогда в такие побасенки. Ибо не может имение на одном приказчике оставаться. В усадьбе всегда старые отец с матерью живут, родичи, коим голову приклонить больше негде, жена, бабка с дедом. В общем, не может имение уж совсем быть без догляда. А родичи-то даже вороватому приказчику вконец распуститься не дадут. Ныне же, видишь, сам в таком положении нахожусь. Вместе княжество нам с тобой покидать – значит, на милость приказчика полностью полагаться. Фрол, может, мужик и честный, ан все едино не о нашем благе думать станет, а о хозяйстве своем да о том, что соседи, прочие смерды подумают. Посему и прибытка нам никакого от княжества нет совсем. И то немногое, что сделать мы успели, – опять прахом пойдет. Женихи скоро за девками нашими приплывать начнут – осадить их здесь нужно, в чужие имения не упустить. Подъемные дать, освобождение от оброка на три-четыре года. Присмотреть, кто, что да сколько сажает, какие иные промыслы имеет. С рыбной-то ловли нам покамест ничего не перепадает. Вот и подумай, половинка моя, кто всем этим заниматься станет? Фрол? Так он подарок малый получит да девок наших на все четыре стороны с легкостью и пошлет. Ему только меньше хлопот за лишние хозяйства отчитываться. А ты здесь будешь – и семьи новые тоже здесь осядут. Ты и батюшку приветишь, коли появится, и за тем проследишь, чтобы церковь добротно отстроили… Ну, что тут поделаешь, Поля? Так заведено. Кто-то прибыток в дом несет, стережет его, долг пред Богом и людьми исполняет, а кто-то за самим домом следит. Чтобы не оскудевал, не портился, чтобы уют и порядок в нем был. Это и есть семья. Пусть даже в разных краях света супруги находятся – а все равно едины.
– Не хочу… – Княгиня хлюпнула носом и прижалась к Андрею.
– И я не хочу, – с предельной искренностью соврал Зверев. – Да что же поделаешь, коли иначе не получается? Оттого Господь и создал мужчин и женщин разными, что у каждого свое предназначение. Одинакового пути для них быть не может. Только общий. Общий путь, на котором каждому надлежит делать свое.
– Не оставляй меня, Андрюшенька.
– Не оставлю, хозяюшка моя, – погладил ее по голове муж. – Не оставлю. Вернусь. В наш с тобой дом вернусь, Полина… – И уже более деловым тоном добавил: – Семьдесят талеров у меня имеется да четыре гривны. Их я тебе оставлю, на хлопоты. Чалка тоже у тебя остается, так что не взаперти тут сидеть будешь, а вольной птицей. Понадобится – так можешь вдоль берега в Корелу сплавать. Только гребцов у старосты требуй побольше. На Валаам не знаю… На этой посудине, наверное, не стоит. Дома в четырех стенах не сиди! Гуляй, по сторонам поглядывай. И смердам острастка, и сама нужное да полезное чего можешь заметить. Княгиней ты тут остаешься. Самой главной после Бога на этой земле. Поняла?
Молоденькая женщина опять хлюпнула носом и согласно кивнула.

* * *

Некоторые угрызения совести Андрей все-таки испытывал: он ведь жене ни одного холопа, знакомого с мореплаванием, не оставил. Ну, да что поделать, коли люди все наперечет? Полине ведь все равно плавать никуда не нужно. Так чего корабельщикам зря простаивать?
На Ладоге было неспокойно, волны гуляли по две сажени высотой. Трифон и Левший, едва ушкуй высунулся из устья Вьюна, тут же вытащили из кладовки кожаные надставки для бортов, натянули между надстройками. Лучемир приказал поставить все паруса и погнал корабль на юг, положив его чуть ли не на бок. В широкое горнило Невы они влетели с попутным ветром и пронеслись вниз по течению со скоростью «Метеора» часа за два. А вот в Финском заливе кормчий указал главный парус опустить. Здесь, в непроходимой для морских кораблей, широкой луже с глубинами всего метра в два, а то и меньше, ушкуй даже с пустыми трюмами рисковал сесть на брюхо. И ведь не угадаешь, глядя вперед с мостика, где тут яма трехметровая, а где песок под слоем воды по колено?
Звереву сразу вспомнилась знаменитая конная атака князя Меншикова на корабли, когда где-то в этих местах попала на мель целая шведская эскадра. Коварны здешние воды, ох, коварны. Потому и торговать новгородцы предпочитают северным путем, что ниже Невы сесть на мель куда проще, нежели до моря добраться. Да и коги ганзейские в балтийских портах товары оставлять вынуждены. Когда еще царь Петр тут канал пророет да фарватер прикажет бакенами обозначить! А до тех пор Финский залив – что забор на морском пути из Балтики к русским землям.
К счастью, осадка у ушкуя – не то что у тяжелой торговой ладьи. Да и чутье у полуслепого Лучемира вполне заменяло электронный эхолот: судно проскочило за пока еще пустынный остров Котлин, ни разу не чиркнув килем, опять развернуло паруса и по ночному морю дошло к новому дню до устья Нарвы.
– Все, рыжий, дальше сами, – зевнул старик, едва натянулся канат брошенного за борт якоря. – У Чудского озера разбудишь.
– Не понял? – изумился такой бесцеремонности Зверев.
– Дык, княже, – развел руками Риус, – течение тут больно сильное. Гребцов у нас нет. Бурлаков надобно нанимать. Алтын пять, мыслю, обойдется.
– Точно? На Бычьей протоке, помнится, всего за сотню саженей три взяли.
– Дык там течение какое! И с гребцами не прорвешься. Здесь же оно так себе, многие сами пробиваются. Опять же, города большие рядом, людей много, а ладей мало плавает. Куды тут, кроме Пскова, плыть? Вот артели бурлацкие цену и скидывают, дабы купцов к себе переманить.
Как и на Бычьей протоке, бурлаки подошли к судну сами: приплыли на рейд на небольшой лодчонке, справились, нужна ли артель до озера дойти. Князь согласился – те забросили на борт канат, и вскоре пятнадцать здоровенных бугаев, совершенно не похожих на доходяг с картины Репина, бодро повели судно вдоль берега вверх по реке.
Лучемир рассчитал точно: к Чудскому озеру ушкуй дошел аккурат к сумеркам. Кормчий занял свое место, приказал поднять паруса и разрешил прочим «бездельникам» пока покемарить. Когда Андрей проснулся, корабль уже миновал Псков и медленно пробирался вверх по Великой.
Следующие три дня стали самыми долгими и нудными за время путешествия: на веслах вверх по извилистому, все более сужающемуся руслу. Остров, Опочка, Идрица, многочисленные безымянные деревеньки в два-три двора по обе стороны реки.
Наконец ушкуй заплыл в озеро, миновал второе, третье – и князь увидел впереди, на высоком берегу над причалом, величественный, хотя еще и не достроенный дворец князей Друцких. Старый Лучемир повел носом и, узнавая родные места, безо всяких подсказок лихо притерся бортом к пустой пристани.
Сверху бежали какие-то мужики и бабы – видать, холопы при княжеском порту и близкие корабельщиков, что надеялись увидеть своих среди прибывших.
– Кто за старшего? – решительно остановил первого из мужиков Андрей. – Князь Друцкий или сын его здесь?
– Нет, боярин, – скинув шапку, поклонился холоп. – В усадьбе они ныне, уж три седмицы, как не заезжали.
– Не боярин, а князь Андрей Сакульский, – сурово поправил Зверев. – Коня мне велите оседлать, о холопах позаботьтесь.
– Никак ты, косоглазый, – узнал кто-то Ваську. – И Лучемир старый здесь.
– Сей миг исполню, княже, – поклонился холоп и поспешил назад к дворцу.
Андрей спустился к воде, смочил голову, вынул нож, тщательно обрил голову. Вернувшись на ушкуй, в каюту, он достал из сундука чистые шаровары, рубаху и ферязь, оделся, опоясался саблей, вышел на причал. Холоп как раз привел вниз оседланного вороного мерина. Зверев кивнул ему, привычно взметнулся в седло и дал шпоры скакуну.
Галопом путь до усадьбы занял меньше трех часов. В воротах Андрей кинул повод тяжело дышащего коня, роняющего из-под ремней упряжи пену, первому встречному подворнику, следующему решительно приказал:
– Князю Юрию Семеновичу доложите: князь Сакульский проездом его навестить завернул. И шевелитесь, сонные! – После стремительной скачки дворня казалась вялой, словно перегревшейся от летнего зноя. – Бегом нужно двигаться, коли князь приказывает!
Пока он шел, глядя по сторонам, через двор, пока поднимался на крыльцо – холопы успели найти хозяина, предупредить о госте. Юрий Семенович вышел в одной рубахе и шароварах – по-домашнему, – раскрыл объятия:
– Ну, иди к своему дядюшке, родственник! Как Полина, как дела в княжестве? Что за нужда завела тебя посередь лета в такую даль от родного имения?
– Спасибо на добром слове, князь, – обнял сухонького Друцкого Зверев. – С супругой все хорошо, в имении она, приглядывает. Без догляда ведь смердов не оставишь, сам понимаешь. А нужда меня привела сюда такая, что в двух словах и не скажешь. Как ваша супруга, князь? Здорова ли? Как Федор?
– Почивает моя благоверная, тяжело ей на жаре. Все дождя ждет, грозу просит у Господа нашего. А Федор на службе государевой, на рубежах южных. Наш срок по разряду вышел, вот и повел три сотни людей к Туле, землю русскую от набегов возможных прикрыть.
– Жалко, не увижу его…
– Да и он, как вернется, сожалеть будет. Люб ты ему.
– И я о том же сказать могу.
– Да чего же мы на пороге, князь? Пойдем в трапезную, велю меда хмельного из погреба принести, борща вчерашнего, холодца, рыбки заливной…
После долгого пути Андрей подкрепился с огромным удовольствием. Хозяин усадьбы терпеливо дождался, пока гость утолит первый голод белорыбицей, после чего поинтересовался:
– Так что за нужда погнала тебя от молодой супруги, князь?
– Дело такое, что не знаю, как и начать, – отодвинул Зверев опустевший лоток. – Люди мне нужны, княже. Сам знаешь, пусты пашни в княжестве. Руки рабочие потребны. Много рук. Хочу купить крестьян. Но ведь так просто этого не сделать. На Руси нынче, слава Богу, спокойно, войны большой нет. А значит – и полона нет на продажу.
– Ну, коли нужда есть, кого-то всегда можно к себе увести. Холопов-страдников, ярыг, закупных мужиков. Да и невольники кое у кого имеются. Сколько людей ты хочешь набрать? Двадцать, тридцать? Я по-родственному и ссудить могу, дабы вам легче на первых порах было.
– Думаю, сотен пятнадцать меня устроит, Юрий Семенович.
Друцкий несколько секунд молчал, потом переспросил:
– Ты сказал что-то, князь Андрей, я не расслышал?
– Сотен пятнадцать-двадцать работников мне нужно купить, княже. А коли получится, то и больше.
Хозяин опять немного помолчал, кашлянул:
– Платить чем мыслишь?
– Золотом, князь, золотом. Правда, золото у меня в слитках.
– Так много?
– С запасом, дядюшка. Потому и опасаюсь, что на Руси планов моих осуществить не получится. Здесь столько работников на продажу просто нет. А на западе, слышал я недавно, смута. Стреляют, воюют, полон туда-сюда гоняют. У тебя же там, князь, родичей немало проживает. Разве не отписывают?
– Всякое пишут. А про рабов так сразу и не ответишь, князь Андрей. Подумать надобно. Ты пока отдыхай, подкрепись еще с дороги.
– Нет, дядюшка, извини, – поднялся Зверев. – Когда еще так близко от дома окажусь? Отца с матерью хочу навестить.
– Да, это дело важное, утешь сердце родительское, – мысленно находясь где-то уже очень далеко, кивнул хозяин. – Скачи. Коня лучшего вели оседлать, тебе время дорого.
Увы, дома, в усадьбе Лисьиных, тоже было пустовато. Василий Ярославович отправился на службу до осени, забрав с собой почти всех холопов. В конюшнях пустовали ясли и стойла, во дворе перемолвиться оказалось не с кем, Варя так и не появилась, мыться в бане пришлось одному, а мать молодого князя за ужином все больше смотрела на сына, качая головой, трогала подаренные им серьги да норовила всплакнуть.
Вечером над усадьбой повисла огромная, желтая луна, словно специально припустившаяся к земле – напомнить гостю о своем существовании. В душе появилось предательское желание вскочить на коня, помчаться на Козютин мох, к Лютобору, и, может быть, встретить новый день дома: в двадцать первом веке, на диване перед телевизором, за стеклянными окнами, под шум проносящихся внизу машин. Но Зверев, глядя на ночное светило, отрицательно покачал головой: не теперь. Не во время столь удачно закрутившейся авантюры с колдовским золотом, не сейчас, когда он может вернуть своему княжеству величие. Вот закончит дело – можно и вернуться. Победителем, а не беглецом.
Зловещий вид огромной луны внезапно вызвал у него совершенно шальную мысль: а что, если из золота его проклятого в Европе монет начеканят, да и пойдет оно по рукам гулять, проклятье раздавая? Проклятье короткой жизни для мужчин да запрета на рождение мальчиков. В душе что-то нехорошо скребнуло, но разум тут же напомнил: а что в этом плохого? Что испокон веков получал русский народ из стран Заката? Только кровь и боль. Бесчисленных Сигизмундов, Карлов, Наполеонов, Гитлеров, Антанту, Черчиллей, Бжезинских и прочих гнусных тварей. Разве будет плохо человечеству, коли поменьше мальчиков на западе Европы родится? Разве плохо будет Америке без Кортеса и Писарро, Китаю – без опиумных войн, а Индии – без Ост-Индской кампании?
Разумеется, мир будущего тогда изменится до неузнаваемости и возвращаться ему будет некуда… Но если знать, что на планете никогда не появится Гитлер или Наполеон – разве ради этого не стоит навсегда остаться в чужом мире?
Хотя, конечно, все это пустые домыслы. К простым людям в руки золото не попадает никогда. И если вымрут несколько семей разных ландграфов или исчезнет пара королевских династий – всегда найдутся молодые хищники, готовые занять свободное место на вершине пищевой пирамиды.
Впрочем, попробовать стоит все равно. Мир без Гитлера… А вдруг судьба бесноватого ефрейтора находится сейчас в его, Зверева, руках?
Посему ранним утром, не залеживаясь на перине в своей светелке, Андрей испил холодного кваску, перекусил кислыми, освежающими щами с длинными нитями говяжьего мяса, положил в чересседельную сумку сверток с пряженцами и на рысях двинулся в усадьбу Друцких. Хозяйки здешней Зверев опять не увидел – князь явно что-то о ней недоговаривал, – но Юрий Семенович от души угостил его хмельным пивом и холодными, столь приятными летом, закусками.
– Нечто и впрямь у тебя столько золота найдется, чтобы две тысячи людей купить? – между делом поинтересовался старый князь.
– В ушкуе, в трюме лежит. Не веришь, дядюшка? Так поскакали, своими глазами увидишь.
– А вот поскакали, – махнул рукой хозяин. – Прямо счас.
– Пусть седлают. – Зверев опрокинул кубок пива, грохнул им по столу и поднялся.
Спустя четверть часа отряд из десяти всадников уже мчался по дороге к недостроенному дворцу Друцких.
Старый князь сразу повернул к причалу, спешился возле борта ушкуя, вопросительно глянул на Зверева. Тот тоже спрыгнул, перемахнул на палубу:
– Странно. Никого из команды нет.
– В людской, конечно, – отмахнулся Друцкий. – Мои корабельщики завсегда там отдыхают. Обычно ведь, как вернутся, так видеть палубы не могут. Вот их на роздых во двор за холмом и отводят.
– Понятно. – Андрей выбил задвижки люка, сдвинул его в сторону и первым полез по ступенькам вниз.
Юрий Семенович, крякнув, спустился следом, с подозрением косясь на пленников, что лежали связанными на темной, изрядно вытертой овчине. Князь Сакульский ножнами приподнял край рогожи, и из-под нее в солнечном круге огненно сверкнули слитки. Друцкий как-то странно, утробно охнул, потянул руку вперед, и Зверев тут же перехватил ее за запястье:
– А вот трогать его не нужно. Пусть другие трогают. Где-нибудь в иных местах. Подальше от нас.
– Пусти, – недовольно буркнул Юрий Семенович, оглянулся на татей: – А это кто?
– Я же предупредил, княже, трогать это золото не нужно. Этих душегубов я специально на саблю взял, чтобы они вместо меня к слиткам прикасались. Как закончим дело, я их за то отпущу. Вас, кстати, кормили сегодня?
– Нет еще, – хмуро отозвался молодой. – И воды со вчерашнего дня не давали.
– Ясно. Сейчас все будет… – Андрей полез наверх.
Друцкий вылез минутой позже, отряхнулся.
– Ох, князь, наивен ты безмерно, – выдохнул он. – Рази можно о таком богатстве так просто рассказывать? Даже я как увидел – в груди екнуло. Мысли дурные закрутились. А кабы чужой кто?
– Это золото, дядюшка, таково, что само за себя постоять способно, – покачал головой Андрей. – Не знаешь уж, что лучше: иметь его али нищим ходить. Зря, что ли, я к нему только через чужие руки обращаюсь? Так что не боюсь я за него. Могу поделиться, коли желаешь, дядюшка. И коли не боишься. Сколько хочешь? Хочешь, за тридцать страдников все пять пудов тебе выложу и назад поплыву?
– Не смущай мою душу, Андрей, – троекратно перекрестился старый князь. – Ох, Господи, прости меня за мысли дурные, черные, нехорошие, прости за помыслы, кои отринуть успел, коим не попустил душой овладеть. Нет, князь Андрей, пусть оно на твоей судьбе остается. Господи, избави меня от лукавого, дай устоять пред искушением… Я лучше рядом посмотрю. А рабов, что в трюме, связанными держать не нужно, руки могут отгнить. Им лучше ошейник железный сковать да на цепь посадить. Как понадобятся – выпустишь, а сами не сбегут, и конечности в целости, кровь не застаивается. Я велю вечером кузнеца прислать, а ныне покормить их вдосталь. Голодать в пути станут.
– Спасибо, княже.
– Да, а над делом еще маненько поразмыслить надобно. К родичам своим я с этим, сам понимаешь, обращаться не стану, в руки им слитков, коих ты сам боишься, не отдам… А что с ними такое? Отравлены?
– Прокляты. Причем таким чародеем, в способностях которого я не сомневаюсь.
– Ну, так тем более в семье его оставлять нельзя. Раз нельзя, надо ими в чужих местах платить. Начнешь платить – цены на невольников враз взметнутся. Кабы сговориться разом – злато на невольников, по цене обычной, что на торгу сговариваются… Да ведь с кем? У кого такую толпу рабов за один раз найдешь?
– Я бы это золото на серебро поменял. Хоть за полцены, но разом. И желательно – подальше от дома.
– Это мысль интересная, – встрепенулся Юрий Семенович. – Помню, раз обманул меня с закладом ростовщик один в Колыване. Изрядно обманул. Пуда золота он, конечно, купить не сможет. Но пару фунтов, коли прибылью поманить, – наверняка. Пусть даже и у русского. Вот что, Андрей. Утро вечера мудренее. Давай поутру встретимся. Я прикажу в путь тебя снарядить ладно и справно, как это у купцов добрых принято, холопов тебе дам, ибо пятью не обойдешься. К утру и совет, мыслю, найдется для тебя дельный. А пока токмо молитвы у меня бродят да свет золотой разум застит. До утра давай расстанемся, друг мой, до утра.
Князь Друцкий ушел, оставив Зверева в легком недоумении. Неужто старик хотел порешить его и золото присвоить? Явная глупость, особенно после того, как Андрей домой прокатился. Ведь ясно же, куда Зверев отправился и где пропадет! Опять же, что за смысл отнимать золото у своего родственника? Ведь от Андрея богатство перейдет к его собственному внучатому племяннику. То есть в семье останется, на сторону никуда не уйдет.
Хотя, с другой стороны, – золото многим глаза застит и разум отнимает. Может, и шевельнулось в душе дядюшки что-то нехорошее. Может, зависть к недавно нищим родичам, которых чуть ли не содержать приходилось? Может, желание часть чужого как-то присвоить? Да и в чем можно Друцкого обвинять, коли справился он, отказался от соблазнов? Андрею хорошо: он знает, откуда золото взялось и чего оно стоит. Для всех же остальных – это символ, воплощение славы и богатства, почти недостижимая мечта. И вдруг нате вам – здесь она, рядышком, только руку протяни. Воистину дьяволово искушение.
Утром корабль наполнился шумом и суетой. Местные холопы заносили на него мешки, корзинки и короба, о содержании коих Зверева уведомлять никто не подумал, в главный трюм полез мужик в прожженной местами рубахе, с цепями в руках. На корме слышались стуки и ругань, на носу двое мастеров натягивали какую-то оснастку. Вскоре появился и хозяин причала, за которым двое холопов волокли увесистый сундук с окованными железом углами. На палубе дворня обогнала хозяина и затащила груз в носовую каюту, опустив у изголовья постели, у передней стены.
– Все, свободны. Возвращайтесь в усадьбу, – махнул рукой Юрий Семенович, уселся на край постели и поставил саблю меж колен. – Размыслил я, Андрей Васильевич, над твоими хлопотами и удумал такую вещь. Надобно нам на пути своем несколько городов ливонских и свенских посетить. В городах этих малыми частями золото твое попытаемся на монеты и серебро поменять. На ростовщиков проклятие твое не подействует, они и без того племя проклятое. Доберемся до германских городов, попытаемся продавца крупного найти, чтобы разом золото на невольников поменять. Смута основная там творится, бога схизматики делят. А вместе с богом, как тесть мой, курфюрст граф Веттин писал, делят они луга, пашни и право беспошлинного и невозбранного пользования общественными землями. И чего больше в этой войне: веры сатанинской али жадности к чужому добру – непонятно. Но половину крестьян, поминал он, уже вырезали.
– А я вспомнил, как гость твой датский, Юрий Семенович, барон Тюильри, поручительством короля хвастал. И уверял, что король готов лично помощь мне оказать в приобретении рабов, в Германии захваченных, и дать возможность беспрепятственно вернуться на Русь.
– Барон Тюрго, – поправил Зверева князь. – Это было бы неплохо. Схизматики зело не любят, когда людям от них к нам в Московию вырваться удается. Режет им по сердцу, что веру истинную раб их старый принимает, что им более не кланяется и новых рабов не рожает. Мыслю, немалые у нас сложности возникнут, коли узнают в городах ливонских али ганзейских, куда купленные невольники поплывут. Тут бы королевское заступничество в самый раз пришлось. А самое хитрое – что как раз в Ганзе хорошо полонян искать. Они вне войны, в союзе Ганзейском полон никто отбить не может и на волю отпустить, в родные земли вернуть. Полагаю, как раз к ним, в Любек, мы идти и должны.
– Мы? – не поверил своим ушам Андрей. – Никак ты собрался отправиться со мной, дядюшка?
– Ничего не поделаешь, – опустил глаза на пояс Юрий Семенович, расстегнул ремень, кинул оружие на сундук. – Советом тут не обойдешься, рекомендательного письма мало. У меня и знакомцы в городах иных есть, и родичи, пусть и дальние, имеются. Да и имя мое, без хвастовства замечу, в городах датских и германских известно. Посему с тобой отправлюсь, князь. С тобой. А за услугу услугой попрошу отплатить. Но о том опосля перемолвимся. Так что, не прогонишь старого родича со своего ушкуя?
– Разве можно любимого дядюшку жены своей – и прогнать? – развел руками Андрей. – Мой корабль – твой корабль.
– Тогда командуй отплытие, князь. Припасы в кормовой трюм еще час назад, как мне обещались, уложены, на носу теперь два косых паруса стоят, холопы твои и невольники накормлены от пуза, переодеты и токмо приказа ждут. Пора.
– Как скажешь, князь… – Зверев вышел на палубу, огляделся, обнаружив сразу множество незнакомых лиц, вскинул голову к корме и невольно усмехнулся, увидев на прежнем месте все того же старого кормчего. – Лучемир, слышишь меня?
– А как же, Юрий Семенович, не слепой.
– Отчаливай, Лучемир. Правь к морю.
– Ну, наконец! Слыхали, что князь приказал, бездельники? Вытягивай канаты, поднимай паруса, весла на воду!
– Значит, ушкуй и дальше слепой старик поведет? – вернувшись в каюту, поинтересовался Андрей.
– Ну нет у меня других кормчих, – развел руками князь. – Лето, все на судах, в разъезде. Авось, и в этот раз Лучемир не подведет. Старик он хоть и вздорный, да крепкий еще, и дело знает. Да и рыжий при нем. Ты не против, коли я на сундуке своем отдохнуть прилягу? Постель, вижу, супружеская. Не хочу в чужие перины забираться…

* * *

Команда ушкуя увеличилась вдвое – но вот количество весел осталось прежним. Миновав озеро с шиком, под всеми парусами, судно втянулось в узкое русло Великой уже на веслах, повторяя все ее повороты средь густого зеленого леса. Радовало только то, что теперь они пробивались не против, а по течению, а потому всего за один светлый день – от рассвета до заката – смогли промчаться почти до самого Пскова и миновали его незадолго до полуночи. Еще день отобрало Чудское озеро. Зато по стремительной Нарве ушкуй промчался всего за пару часов, в море тут же повернул налево и уже в сумерках бросил якорь на рейде близ коричнево-красного от множества черепичных крыш Колываня.
Что поразило Андрея в первом увиденном европейском городе – так это отсутствие ремесленных слобод. Если на подъездах к любому русскому городу открывались широкие, вольготно раскинувшие заборы кожевенные, гончарные, столярные мастерские, то здесь селение начиналось сразу со стены. Стражник в кирасе вытребовал в воротах две новгородские копейки – даром что такой монеты Ливонский орден не чеканил, – и путники ступили на узкие, как горные трещины, городские улицы.
После свежего морского воздуха смрад от лежащих на сырых проездах навозных куч казался нестерпимым. Вдобавок гостей угораздило явиться в город на рассвете – как раз, когда из окон на улицу то тут, то там опорожняли содержимое ночных горшков. Андрей не знал, куда и смотреть – под ноги, чтобы не вляпаться, или вверх, чтобы не окатили. И к стене лучше было не касаться – то ли каменные, то ли просто густо оштукатуренные, они оказались щедро выбелены известкой.
– Последний поворот перед ратушей. – Князь Друцкий нашел наконец нужный проулок. Такой узкий, что всадник смог бы проехать по нему только на очень тощей кобыле. Зато здесь не было окон, и путники чувствовали себя в относительной безопасности. – Да, это здесь. Узнаю дверь с молоточком. Давай подождем, княже. Хочу узнать, тот ли это скупердяй или наказывать ныне уже некого.
– Так что случилось, дядюшка? – полюбопытствовал Зверев. – Чем провинился перед вами этот ростовщик?
– Этот негодяй украл мой заклад! И какой заклад: сабля с рукоятью вишневого дерева, персидский клинок, яхонтовое оголовье, гарда с янтарными накладками и обрамлением из драконьего зуба! Хотя бес с ней, с гардой. Клинок – настоящий табан! Даже в Москве таких булатов не куют, а уж в других местах – и подавно. Я им толедские клинки на спор одним ударом сразу три срубал, и ни зазубрины не оставалось!
– Как же ты его лишился, князь?
– Лет пятнадцать тому проиграл здесь барону Ригеру осьмнадцать талеров сверх тех трех гривен, что имел с собой в мошне. Пришлось этому кровопийце жидовскому кланяться. Взял двадцать талеров, упредил, чтобы залога моему никому не отдавал. Ибо коли и задержу с отдачей, все едино за клинком явлюсь и сверх оговоренного доплачу. И что ты думаешь? Всего на две недели с приездом припозднился – ан заклада моего уже и нет! Все, сказывает, срок ушел, заклад продан.
– Убить его за это мало!
– Это верно. Да здесь, в диких местах, русским сабли носить запрещено. Токмо это его и спасло. Я привезенные десять гривен с горя опять чуть не все тогда проиграл, потом дрался с кем-то на алебардах, потом неф старый выиграл. Итальянцы такой корабль хитрый придумали, чтобы прямо с телег его грузить. Там стена в борту открывается, и прямо в трюм мостик получившийся идет. Насилу я этот неф потом по нашим протокам к имению, в озеро провел. В Верятах на нем плавал, смердов пугая, пристань большущую построил. А он, старая лоханка, возьми, да на будущий год и утони! Этот самый борт отвалился прям посередь озера, он водички черпнул, на бок завалился, да в минуту и потоп. Насилу людишки все попрыгать успели, да за всякий хлам плавучий похвататься. Ни един не утонул. Я же и вовсе в окно комнаты своей на корме выпрыгнул, а вслед за мной стол выплыл, дубовый. Верхом на нем к берегу и выгреб. Опосля уже сам суденышки покупал. Глупо, согласись, пристань отстроить, реки-протоки вычистить, а потом токмо лодку на озере иметь. Ныне уж семь судов разных на отхожий промысел по весне от моего причала в Верятах отходят. Но таких крупных более уж не покупал. Сам удивляюсь, как тогда провести по реке исхитрился. Видать, Господь улыбнулся моей дурости.
– А правду сказывают, Юрий Семенович, будто ты в Кореле, с родичами из свенов гуляя, постоялый двор сжег?
– Нет, неправда, – отмахнулся князь. – Он сам сгорел. Мы с Тавром и Ольхеном всего лишь костер в трапезной запалили. Хозяин мясо недожаренное принес, вот мы и решили сготовить как положено, на месте, коли трактирщик не умеет.
– И чего хозяин? – тихо засмеялся Андрей.
– Воеводе нажаловался. Пришлось за новую избу ему заплатить. И пожилое за четыре дня. Глупый воевода в Кореле, совсем боярской солидарности не чует.
– Я вот что думаю, дядюшка, – вспомнив «мушкетера», поменял тему Зверев. – Какая разница, тот ростовщик ныне сидит или уж сын его? Проклятое золото они так и так заслужили. По-родственному. Вот пусть и получают.
– Глянуть бы… Глянуть на его рожу гнусную, про саблю свою напомнить. Боюсь, стражу сразу позовет. Спугну, не рискнет на сделку крупную пойти. Эх… Эй, холоп. Пахомом тебя зовут? Постучись в эту дверь, спроси, здесь ли дело свое купец Мойша Шем-Тов ведет. И можно ли к нему с большим делом подойти, о коем иные посетители слышать не должны?
– Постой, а на каком языке спрашивать нужно?
– На русском, конечно, – пожал плечами князь. – Знаю, по законам Ордена за обучение русскому языку штраф и отрезание ушей положено, а за изучение – штраф и публичная порка. Да токмо рази заставишь народ язык родной забыть, хоть пори его, хоть даже голову отрубай? Все побережье морское по-русски разговаривает. По-немецки токмо рыцари меж собой да гости иноземные.
– Так я пойду, княже? – уточнил у своего хозяина дядька.
– Ступай.
Князья с холопом Друцкого отступили обратно на слякотную улицу. Вскоре они услышали глухой металлический стук, спустя минуту – скрип открываемой двери. В городе продолжалась повседневная жизнь. Спешили куда-то смерды в серых и коричневых кафтанах, большинство – в бумажных подшлемниках с длинными наушами, в деревянных башмаках. Пару раз между кучами навоза пробрались горожанки в пышных платьях из синего и зеленого полотна с парчовыми вставками, в рогатых шапках, с которых свисали прозрачные вуали. Красотки высоко задирали юбки и тщательно выбирали место для каждого нового шага.
Вообще, у Андрея сложилось впечатление, что город населяли только смерды и нищие: простенькая домотканая одежда цвета долгой поношенности, картонные капоры, полотняные платки, серые лица. Женщин в нормальной одежде встретили – раз, два и обчелся, золотые украшения блеснули вовсе раз – на каком-то пузатом медлительном бюргере в толстых шерстяных чулках, бархатном берете и стеганке с пышными, набитыми ватой плечами. Пожалуй, московские холопы в их неизменно цветастых атласных рубахах, с серьгами да кольцами, произвели бы тут впечатление безмерно богатых дворян, а ремесленники в кафтанах с вошвами, мехами и жемчужными побрякушками – королей и императоров. Без серебряной ложки на поясе ни один кожевенник в Туле или Рязани со двора не выйдет – а тут половина баб без серег и колечек разгуливали!
– А у ростовщика серебра-то хоть пара пудов наберется? – забеспокоился Зверев.
– Нет, конечно, – хмыкнул Друцкий. – Но талеров пятьсот быть должно всяко. А коли поднатужится, то и тысячу соберет. Фунта четыре золота взять сможет.
– Ты здесь, княже? – появился из проулка Пахом. – В два часа пополудни купец ждать нас станет. Просил не задерживаться, ибо встреча у него днем в магистрате.
– Врет, – моментально отреагировал князь Друцкий. – Цену себе набивает. Но ко времени лучше успеть. Свидетели нам все же не нужны. Дурные тут места, безбожные. Покажешь серебро прилюдно – обязательно на татя уличного опосля наткнешься. Посему я вас с парой крепких холопов и провожу, и встречу.
На ушкуе из трюма подняли синюшного пленника, сняли с него ошейник, для поднятия сил дали съесть ломоть буженины, выпить кубок вина. Князь Друцкий, недовольно покрякивая, обошел его кругом:
– Нет, как был мерзавец полудохлый из поруба, так и остался. Терентий, обрей его наголо сверху и снизу, иначе с волосами не управиться. И одежу всю его – за борт. В кладовке справные порты и рубаху подберите…
Юрий Семенович ушел в носовую каюту и вскоре вернулся с бархатным колетом – плотной курткой слева зеленого, справа синего цвета, с деревянными палочками, продеваемыми вместо пуговиц в шелковые петли, с пышными рукавами, имеющими продольные разрезы, сквозь которые проглядывала атласная подкладка.
– Вот, дитя ехидны, надевай. Поношен пурпуан, изрядно поношен. Но для Колываня серенького и такой сойдет.
После исчезновения путаных патл и грязной бороды синюшный и вправду стал походить на достойного ремесленника, а в пурпуане – и вовсе на небогатого дворянина, решившего принарядиться для дальней поездки.
– Пахом, – подманил к себе холопа князь и вручил боевой топорик. – Сунь за пояс. Коли стража спросит, плотником назовешься.
– Благодарю, княже, но я лучше кистень в рукав опущу.
– Бери, бери. Коли проследят, лишним не окажется.
– Я кистенем обойдусь, – отказался от оружия Андрей.
После напутствия дядюшки он решил натянуть кожаный поддоспешник и свою верную байдану. Кольчугу пришлось прятать под плотный суконный кафтан. Пахом ограничился толстой стеганкой, набитой конским волосом и прошитой проволокой. В итоге как раз поднятый из трюма тать и оказался из всех троих самым нарядным – двое спутников выглядели его унылыми слугами.
– Полезли, глянем, что тут у тебя есть.
Приказав невольникам откинуть рогожу, князья выбрали из слитков самый маленький – килограмма на три, – приказали завернуть его в тряпку и опустить в толстый кожаный кисет. Мешочек синюшный повесил на пояс:
– Пошли?
– Да уж пора…
У привратной стражи ни топор холопа, ни странное, слишком толстое одеяние Зверева интереса не вызвали. Для них имело значение только новгородское серебро. Посему князь Сакульский пришел к ростовщику точно в назначенное время. Пахом постучался, его оглядели в окошечко, отворили толстую, в ладонь, створку из вымоченных дубовых досок.
Гостей сгорбленный служка проводил в крохотную каморку, размером вдвое меньше каюты на ушкуе, и оставил наедине со скрюченным процентщиком – горбоносым, длиннолицым, длинноволосым и гладко бритым; в толстом суконном кафтане с вытертыми локтями и, как ни странно, плечиками. Стол в комнатенке стоял тяжелый до неимоверности, сбитый из таких же досок, что и дверь; вытертая до блеска скамья была прибита к полу.
Андрей обстановку оценил: слишком тесно для драки, стол и скамью с места не своротишь, пока до хозяина доберешься – три раза в дверцу за спиной удрать успеет.
– Чем обязан визиту знатных гостей? – прищурив, словно Васька, один глаз, поинтересовался ростовщик.
– Ну, а с чем к тебе ходят, Мойша? – хмыкнул Зверев. – Серебро нам нужно. Деньги.
– Да, за этим приходит половина знатных господ, – согласился хозяин. – Посему на всех не хватает. Сколько вы хотите, каков залог положите?
– Никакого… – Андрей кивнул невольнику. Тот снял кошелек, распустил узел, вытряхнул на стол слиток и развернул тряпицу. – Вот, Мойша. Сроки у меня по платежам подходят, пора серебро отсчитывать. А монету чеканить я права пока не имею. Посему хочу обменять у тебя это золото на такие маленькие блестящие кругляшки с королевскими мордашками.
– Обналичить, стало быть, хочешь… – наклонился процентщик, принюхался к слитку.
– Понимаю, Мойша, – махнул рукой Зверев, – хлопоты это у тебя займет. Посему три процента за комиссию, так и быть, оставлю.
– А золото ли это, любезнейший? На вид, ровно глины кусок из ямы копнули.
– Думаешь, свинец покрашенный? – Зверев выдернул топорик из-за ремня у Пахома за спиной и с размаху вогнал его глубоко в столешницу. – Вот, руби. Хоть вдоль, хоть поперек. Глянешь, что внутри находится. Только сам руби. А то скажешь, я по условленному месту стукнул.
Ростовщик на топор посмотрел нехорошо – пробоина от него должна была остаться заметная, – но вслух ничего не сказал, притянул слиток ближе, ковырнул ногтем край, потом вытянул из-за пазухи палочку, похожую на свечу, мазнул по слитку, внимательно осмотрел след. Достал следующий, покрутил перед глазами, опять мазнул, снова обнюхал след. Достал третий, провел линию в стороне от предыдущих.
– Ну что, какая проба? – поинтересовался у хозяина Андрей.
Тот опять недовольно зыркнул глазами, достал, опять же из-за пазухи, короткий широкий нож, легонько тяпнул по уголку и рассмотрел разрез. Тяжело вздохнул:
– Золото… Просто золото, даже не кольца, не цепочка какая. Ну, куда оно в таком виде годится? Ювелирам отдать – так ведь каждому надобно доказывать, что не обманываю. Казна епископская не возьмет. Спрашивать станут: откель взял такое странное? Прознают, что с русскими торговал, могут и руку отрубить. Хлопотное это дело – слитки обналичивать. За сорок процентов могу взяться.
– Мне до твоих рук дела нет, – спокойно возразил Зверев. – Русское золото чище любого епископа будет. А что у них на расистской почве тараканы в мозгах бегают – за то пусть они сами и доплачивают. Пять процентов я тебе дать могу, коли уж хлопоты такие, но и хватит.
– Меньше сорока тебе никто не возьмется дать, господин. Такова обычная цена в городе.
– М-м, понятно, – кивнул Андрей. – Давай, забирай его. Спросим у других барыг, что они думают.
– Сорок процентов, это всем известно, – забеспокоился хозяин. – Это везде по городу так. И не токмо в городе.
– Ничего, мы на корабле, – утешил его Зверев.
– Ладно, дабы от хождений лишних вас избавить… Тридцать пять.
– Сколько?
– Тридцать.
– Пойдем.
– Двадцать! – сломался ростовщик. – Одна пятая мне за трудности, вам триста талеров серебром, пятьдесят золотых динаров, десять дублонов и десять соверенов.
– По совести, больше пяти процентов платить нельзя, – остановился Зверев. – Но о совести тебе, конечно же, неведомо. Хорошо, пусть будет одна десятая.
– Я добавлю еще десять соверенов, – встал процентщик. – Таково мое последнее слово.
Это был хитрый ход. Просчитать, какова доля, предложенная хозяином в отношении серебра и монет разных государств, размера и веса, Андрей в уме не мог.
– Двадцать пять соверенов, – наугад потребовал он.
– Семнадцать, – почуяв слабину, чуть-чуть уступил ростовщик.
Зверев вздохнул, скривился и кивнул:
– По рукам. Пахом, доставай мешки.
Серебра по сделке путникам полагалось почти девять кило. Золотые монетки поместились в горсти, и Андрей пересыпал их себе в кошель.
Ростовщик, тоже довольный сделкой, прибрал слиток и спрятал в опустевший сундук, который тут же запер на ключ:
– Вы заходите, господа хорошие, коли в местах наших бывать доведется. Завсегда рад видеть буду.
– И тебе успехов, Мойша, – отступил Зверев. – Прощай.
На улице все трое оказались в плотном окружении холопов Друцкого.
– Как, получилось? – поинтересовался князь.
– Такое ощущение, что мы выгребли у него все деньги, что были в доме. В следующий раз надо выбирать менялу побогаче.
– Он золото трогал?
– Разве что не облизал, – усмехнулся Андрей. – Мыслю, к следующему нашему приезду про ростовщика Шем-Това будут рассказывать много разного, но ничего хорошего. Я вот что думаю, дядюшка… Может, заберешь себе это серебро, чтобы вспоминать о сабле было не так грустно?
– Нет, Андрей Васильевич, не возьму. Плату золотом я у тебя еще спрошу. Но не здесь, не сейчас и не для себя.
Едва ступив на палубу ушкуя, князь Друцкий велел отчаливать – на случай, если про обмен золота на монеты кто-то все-таки услышал. Чего далеко ходить – процентщик же мог и продать интересную весть лихим людям за малую мзду. А потому на морском просторе было гораздо спокойнее. Даже в Балтийском море, уже не первый век как прозванном пиратским. Чуть не со времен Кнуда Могучего воевали разные страны за право плавать по этим волнам, торговать с богатой Русью. Безжалостно давили друг друга датчане и ганзейцы, германцы, англичане, русские – без колебаний топя суда конкурентов, посылая к чужим берегам флотилии боевых кораблей, осаждая города и разоряя порты. В результате Балтика стала настолько опасной для мореплавания, что русские купцы предпочитали кружной, северный путь в Европу.
Впрочем, далеко корабль от Колываня не ушел. Уже через пять часов плавания, верст через пятьдесят, ушкуй опять повернул влево и пошел вдоль извилистого берега, пока наконец не свернул в уютную бухточку.
– Это Рохана, – любезно сообщил Юрий Семенович. – Причал, коли повезет, найдем бесплатный. Рыбаки не всегда на ночлег возвертаются, а коли кавалер Хабермас у себя в замке, то они нам еще и должны останутся за проявленное к ним снисхождение и почет. Вот коней здесь, думаю, нам не найти. Деревенька маленькая, рыбацкая. Господин епископ своим смердам лишней скотины ни за что не оставит.
– Какой епископ? – не понял Андрей.
– Забыл, где находишься, княже? Лифляндия это, Лифляндия. Здесь главнее епископа никого отродясь не бывало. Гапсальский замок эзельского епископа здесь стоит. И страна эта пока называется Эзельским епископством. Ладно, отсюда пешком недалече. Быстро дойдем. Надобно токмо четверых холопов прихватить, бо меньше не справятся. Ну, повозку найдем в замке.
Зверев спорить не стал: дядюшка, как он уже мог убедиться, просто так ничего не говорил и не делал.
Вскоре корабль приткнулся к короткому, на половину его корпуса, блестящему от налипшей чешуи, причалу. Однако места, чтобы сойти на берег нескольким пешим путникам, вполне хватило.
– Пойдем… – Не приближаясь к стоящей на возвышенности, за песчаными дюнами, деревне, Юрий Семенович направился к приметной сосне с разбитой молнией макушкой. – Вот, глянь. Сказывают, в старые времена местные жители ночью вешали тут фонарь. Многие моряки принимали его за маяк острова Эзель, правили левее и разбивались аккурат на месте нынешних причалов. Жители убивали тех, кто сопротивлялся, остальных продавали в рабство, а грузы, естественно, разграбляли. Но вот однажды ночью в эту сосну ударила молния. Несчастные дикари поняли, что боги гневаются на их кровавый промысел, и раскаялись.
– И потом местные жители стали ловить рыбу, жить честным трудом и молиться Богу, – закончил за князя Друцкого эту историю Зверев.
– Нет, потом пришли крестоносцы, вырезали всех жителей, а тех, кто ухитрился уцелеть, обратили из язычества в схизматичество, заставили пахать землю, ловить рыбу, содержать епископский замок и кормить епископа вместе со всей его челядью, – невозмутимо поправил Юрий Семенович. – Что до сосны, то она показывает, где удобнее выйти на дорогу к башне Хабермаса. Или к его замку? Или к башне?
Откуда у дядюшки столько сомнений, Андрей понял, когда увидел в полукилометре впереди это странное сооружение. В полусотне саженей от дороги, за мостом через речушку шириной с Окницу, стояла самая настоящая замковая башня: из крупных валунов, высотой с семиэтажный дом, с деревянными машикулями – боевыми балконами на высоте четвертого этажа для стрельбы вниз, под ноги, на случай, если атакующие прорвутся к стенам.
У башни не хватало одного: самого замка. Создавалось впечатление, что хозяин замахнулся на строительство монументальной твердыни. Но когда был построен угол замка – деньги кончились, и пришлось ограничиться тем, что уже есть. Над зубцами башни развевался длинный стяг, дежурил караульный – и это наверняка означало, что хозяин находится дома.
– Генрих!
– Юрий!
Двери замка – или башни? – отворились задолго до того, как путники пересекли речушку, и навстречу князю Друцкому вышел с раскрытыми объятиями упитанный мужчина лет сорока в белых чулках, в длинном коричневом кафтане, подбитом горностаем – но с белоснежным и широким воротом «жабо», с бородкой, постриженной клинышком, и совершенно простоволосым. И к тому же – не бритым налысо.
– Генрих!
– Юрий!
– Генрих!
– Юрий!
Они наконец обнялись, и хозяин повел гостей за собой.
– Как это славно, князь, как славно! А я уж совсем опечалился, что этот замечательный ужин мне придется вкушать в одиночестве. И тут, словно кто под локоть меня толкнул: я выглядываю в окно – и кого я вижу!
– Ты увидел князя Андрея, владетеля имения Сакульского, мой друг. Совсем забыл тебе представить своего друга, княже, рыцаря Генриха фон Хабермаса, четвертого сына барона Ульриха Хабермаса, если не ошибаюсь.
– Мне очень приятно, князь, – остановившись на пороге, поклонился рыцарь и хлопнул в ладоши: – Торислав, прими слуг, накорми, уложи спать в теплом месте.
К кому обращался хозяин, Андрей не понял, поскольку рыцарь уже вел гостей наверх по длинной лестнице, огибающей башню изнутри. На первом этаже, судя по запаху, находились конюшни и хлев. На втором, наверное, – людская. Третий этаж они миновали, проходя вдоль запертых дверей, и только на четвертом оказались в просторной трапезной, украшенной единственным круглым столом в полторы сажени диаметром. Здесь ожидал своего конца целиком запеченный в лотке с капустой, яблоками и клюквой, весьма упитанный гусь. Даже по русским понятиям – блюдо на двоих. Как его собирался прикончить в одиночку господин кавалер, оставалось загадкой.
– Садись, князь Андрей, садись. – Хозяин торопливо поставил перед Зверевым кубок, наполнил его темным тягучим вином. – Вот, попробуй. Только вчера бочонок этого наслаждения мне доставили с берегов Рейна, от моего славного отца, дай Бог ему долгих лет жизни. Ты испей, ты насладись этим овеществленным солнцем!
Князь Сакульский кивнул, пригубил вино, оказавшееся терпким и густым, словно его кто-то выпаривал специально.
– Нет, княже, нет, – пресек хозяин попытку поставить кубок на стол и высказать мнение насчет напитка. – До конца! Ты ведь не станешь обижать моего отца?
В кубке было не меньше полулитра – но пришлось пить. Не зная здешних нравов, лучше не начинать знакомство с людьми со споров.
– Вот, – едва Андрей перевел дух, забулькал из другого кувшина фон Хабермас. – А это от моего брата, виноградники с верховьев Лабы.
Брата хозяина тоже пришлось уважить – но тут же оказалось, что старший брат тоже прислал родственнику подарок, и продолжения Зверев уже не помнил.
Проснулся он в пахнущей мятой и клевером постели, на набитом свежим сеном тюфяке. Пахом подал ему толстый шмат копченого мяса, принес напиться ледяной колодезной воды.
– Идем, княже, – с сочувствием предложил холоп. – Князь Юрий Семенович тебя уж третий раз кличет.
– Идем…
В трапезную пришлось спускаться вниз. Здесь, раздевшись до рубах и босоногие, с красными глазами, князь Друцкий и господин рыцарь трясли над столом высокий стаканчик, вырезанный из цельной белой кости. Наверное, из слоновьего бивня.
– Князь Андрей! – обрадовался фон Хабермас. – Давай, друг мой, выпьем за удачу! Ведь ты мой друг?
Второй раз Зверев проснулся уже на корабле. Ушкуй покачивался, с шумным плеском разбивая волны, – а может, это качало его хозяина, выпившего литров пять вина и заевшего это всего лишь кусочком мяса.
– Как я сюда попал?! – спросил он, усаживаясь на краю перины.
– Ой, не так громко, Андрюшенька! – взмолился Друцкий. – Ой, как это все… Долго… На телеге тебя привезли, друг мой, на телеге. И меня на телеге. От Генриха всегда привозят на телеге. О Господи, зачем ты дал ему столько родственников с виноградниками?! А еще мы играли с ним в кости, я проиграл восемь талеров из твоей казны и выиграл бочонок его отцовского вина. Интересно, почему всегда так получается, что проигрываю я ему серебро, а выигрываю всякий хлам?
– Из моей казны? – вычленил в словах дядюшки самое интересное Зверев. – Разве я брал с собой казну?
– Ты? – удивился Юрий Семенович. – Конечно же, нет! Чтобы было, на что сыграть, мы продали два куска золота из твоего запаса. За тысячу шестьсот восемьдесят девять талеров… Теперь уже тысячу шестьсот восемьдесят один.
– Да? – Андрея так качало, что он не смог даже толком порадоваться. – Кому же в этой Богом забытой дыре?
– А кому может продать дешевое золото столь преданный слуга, как мой друг? Конечно же, своему господину, епископу Эзельскому, да пребудет с ним милость его сатанинской веры…
От берегов епископства ушкуй против сильного ветра три дня пробивался на север. Небо наконец сжалилось над уставшими от зноя людьми, разорвалось грозами. К вечеру четвертых суток через сплошную пелену дождя судно осторожно пробралось между холодными скалистыми берегами к острову Стекольна. Стекольной, или Бревенчатым островом холопы именовали Стокгольм. Князь Юрий Друцкий предпочитал западное название старого шведского города, Андрею оно тоже показалось более привычным.
– Собери своих людей, князь, – предложил Юрий Семенович, когда поутру Лучемир с Риусом нашли свободный причал. – Хочу, чтобы наш визит выглядел грозным и представительным. Надеюсь, ты не пожалеешь полпуда своего сокровища для нашего общего благого дела?
– Для благого дела ничего не жалко, – пожал плечами Андрей.
– Тогда идем…
Под дождем особо представительным выглядеть невозможно: пурпуром, бархатом, самоцветами не блеснешь, нарядных туфель не наденешь – тем более на залитые нечистотами улицы европейской столицы. Черная от влаги епанча, темный кожаный или суконный плащ, высокие сапоги и плотная непромокаемая шапка – в ливень все прохожие выглядят одинаково. Зато делегация русских путников оказалась весьма многочисленной. Зверев оставил на борту только медлительного Левшия и отсыпающегося после долгой вахты Лучемира. Князь Друцкий взял вообще всех холопов – больше десятка. Продвигавшаяся по Стокгольму толпа гостей занимала улицу от стены до стены, заставляя редких горожан испуганно жаться в проемы дверей или сворачивать в узкие проулки.
От шведского города у Андрея осталось странное впечатление того, что в нем существует одна лишь улица: длинная, прямая, как проспект, но узкая, как коридор русской усадьбы – двум телегам не разъехаться. По сторонам улочки стояли двухэтажные домики-близнецы: подвальчик с лавкой, вывеска с калачом, сапогом или бычьей головой, два ряда больших, неудобных для обороны окон. Мокрые стены, черепичные крыши. Домики поднимались выше и выше, а навстречу путникам, смывая грязь, навоз и мусор, мчались потоки воды.
– Странно тут ныне, – не выдержал Друцкий. – Никак, ливня свены испугались? Никто навстречу не идет, никто не требует дороги освободить, славной дракой угрожая. Ровно не осталось тут дворян с горячей кровью. Даже юбки задрать не у кого – прячутся девки за два проулка. И лавок большая часть закрыта. Уж не новый ли город строить все подались?
– Дождь, – пожал плечами Зверев. – В такую погоду хороший хозяин… А куда мы идем, дядюшка?
– Здесь, в островном неприступном Стокгольме, осела семья Руттольфов, что еще со времен Гедимина наш род ссужает серебром и золотом. Не раз сюда что мне, что дядьям и дедам приезжать приходилось. Изредка просить, а все чаще проценты кровопийцам нашим платить, полноценное серебро от хозяйства отрывать да им в сундуки ссыпать. Думал, никогда сие не кончится. Однако же… Похоже, Господь решил повернуться лицом и к нашему роду.
В отличие от замазанных штукатуркой одинаковых домиков «главного проспекта» Стокгольма, лавка ростовщика была сложена из настоящих валунов, которые скреплялись прочным известковым раствором, замазанным поверху чем-то черным, напоминающим смолу. Она не имела видимого с улицы подвала, зато окна были сделаны узкими, глубокими. В такие человеку и не пролезть, даже если внутри никто обороны не держит. Лавка вообще представляла собой один большой, тщательно спланированный сейф, сделанный в соответствии с требованиями времени не из литой стали, а из монументального природного камня.
– Князь Юрий Друцкий с прощальным визитом, – громко пообещался Юрий Семенович, когда на его стук во входной двери отворилось небольшое окошечко.
Привратник с подозрением оглядел изрядную толпу на улице, однако окованную стальными полосами дубовую створку распахнул.
– Прошу вас наверх, в столовую комнату, – посторонился слуга, указывая на лестницу, которая плохо различалась в экономном свете масляных ламп, повешенных на крючки у стены.
Делегация почти из пятнадцати мужчин поднялась на второй этаж, вошла в комнату, разделенную широким столом. Дверь за ними закрылась – и Андрей понял, что оказался в ловушке. Дверь сзади запиралась снаружи, дверь впереди – тоже. Окна, из которых несло влажной сыростью, были узкими, а в стенах и на потолке имелись щели, сильно смахивавшие на потайные бойницы для лучников. Уйти отсюда, конечно, можно: использовать стол как таран, выбить дверь, прорваться в дом… Но все же прорываться с боем, под стрелами – не хотелось бы.
Дав время гостям взвесить свои шансы на случай возникновения непреодолимых разногласий в переговорах, из противоположной двери в сопровождении одетого в сутану мальчика вошел, тяжело дыша и переваливаясь с ноги на ногу, обрюзгший старик, похожий на перекормленного бульдога.
– Рад видеть тебя в добром здравии, князь Юрий Семенович, – неуклюже поклонился ростовщик. – Уж прости больного человека… – И он тяжело бухнулся задом на скамью. – С чем пожаловал, княже? С радостью, с бедою? Говори, Юрий Семенович. В нашем доме тебя всегда понимали. Коли хорошо все, завсегда с тобой вместе порадуемся. Коли плохо – поможем, в чем спросишь. Вижу, ныне свита у тебя изрядная. Это правильно, жутковато нынче у нас в городе. Вроде и тихо, и покойно – ан неуютно.
– Свиту я богатую собрал потому, что немалый груз от тебя забрать намерен, почтенный Альбрехт. Вот, хочу представить тебе моего родственника, князя Сакульского, мужа моей племянницы. Давай, княже.
Зверев кивнул невольникам, те развязали кошели, выложили на стол тяжелые слитки.
– Здесь больше двадцати двух фунтов чистого золота, Альбрехт. Сочти накопившиеся ныне проценты, прибавь к долгу моему и родичей моих, верни мне заклады наши, расписки долговые и закладные, а разницу, что между долгом и золотом принесенным составит, выдай мне серебром английским или германским.
Старик наклонился вперед, с тяжелым кряхтением осмотрел грубо порубленные слитки, потом выпрямился, тронул мальчика за плечо:
– Это долгая работа, князь, ты должен понимать. Найти заклады, старые свитки, поднять расходные книги и счесть остатки по долгам…
Мальчишка поднялся и выскочил за дверь.
– …Нужно взвесить и исчесть стоимость золота, отнять десятую часть, которую мы берем за обмен монет из разных стран.
– Я подожду, Альбрехт, – сел на лавку у стола Юрий Семенович. – Дольше добирался, чтобы ныне нескольких часов пугаться.
– Весы и расходные книги ныне принесут. Закладные грамоты и заклады старые сыщут за час, может и ранее.
– Хорошо, – широко раскинул руки на столе князь Друцкий. – А скажи мне, Альбрехт, отчего пустынен так город твой ныне? Раньше, бывало, без драки до твоей лавки и не дойти было. Лаялись с русскими гостями все, кому не лень. А ныне сами дорогу загодя уступают, и ни одного меча на улице я не заметил.
– Откуда мечам взяться после королевской-то коронации? – поразился ростовщик. – Али не слыхал ты, князь, о том, как у нас король Кристиан присягу у подданных принимал?
– Кристиан, король датский? – навострил уши Зверев.
– Он самый, король датский, шведский и норвежский, – кивнул хозяин. – Значит, и до Руси вести дошли?
– Нет, Альбрехт, про здешние события нам никто не сказывал, – покачал головой Юрий Семенович.
– Вот как? Нам здесь казалось, о том на каждом углу речи ведут. А коронация сия так случилась. Прибыл король наш славный Кристиан второй Ольденбургский к стенам Стокгольма, дабы у нас в нашей Сторчурке корону Шведскую принять. Однако же горожане наши, изрядно слухов недобрых о его величестве наслушавшись, заперли ворота и короля в город пускать отказались. Король же, никакой обиды не выказав, к воротам городским вышел, в глупостях юношеских покаялся, слухи все опроверг, крестом Божьим, могилой матери и честью поклялся, что притеснений никаких горожанам не причинит, что уже издал законы новые, кои бремя податей старых зело умаляют, и новые указы, что жизнь люду облегчат, замыслил. Соблазнились горожане наши посулами такими, открыли ворота королю и свите его. Въехал он честь по чести, дворянам нашим поклонился, на коронацию всех созвал, милости раздавал без счета. Нарадоваться не могли шведы новому королю своему, его милости и разумности.
Ростовщик, вспоминая недавние события, прокашлялся, покачал головой:
– Короновался наш король, затеял празднества, что несколько дней длились. И вот в один из дней созвал снова Кристиан всех дворян Стокгольма, людей знатных и уважаемых, бюргеров многих богатых. А как собрались они, загнали их всех в подвалы каменные и повязали люди из свиты королевской, да те городские, что издавна верны королю были. Король всю приглашенную знать в колдовстве обвинил, в ереси и предательстве веры Христовой. Да, само собой, к смерти разом и приговорил. Два дня костры на площадях горели, пока всех попавшихся в королевские руки на небеса вознести удалось. По всем улицам плач, беготня стояли, крики о помощи. Мало ведь отцов перебить, чтобы добро в казну переписать, надобно еще и дворню, жен, детей переловить, убрать подальше, в рабство в дальние края продать. Четыре полных корабля невольников Кристиан отсель вывез. Посему и пусто ныне стало на улицах. Ходить-то, почитай, боле некому. С тех пор, как веселье королевское окончилось, я и сам уж давно меча дворянского на поясе ни у кого не видывал.
– Четыре корабля невольников? – встрепенулся Андрей. – Куда же он их всех дел?
– Сказывали, в Любек отправил. С Ганзой у короля отношения плохие, зато с бургомистром Любецким, Юргеном Вулленвевером, дружеские, просто не разлей вода! А у вас, что, в рабах крепких нужда возникла? Так праздник сей королевский не вчера, он еще три года тому как случился!
– Странно, что не слышали. Барон Тюрго о подобных эпизодах из жизни своего правителя ни разу не помянул. Хотя как раз он, слуга Кристиана, мог считать, что король поступил совершенно правильно.
– Я вот о чем думаю, князь, – прокашлявшись, заговорил о деле ростовщик. – После тех дел у нас упадок изрядный в делах случился. Многие корабли без дела стоят, а иные и вовсе без владельцев на рейде качаются. Некоторые под залогом и не выкуплены уж давно. Что, если в счет разницы меж золотом и долгом, Юрий Семенович, я тебе неф предложу. Совсем новый, исправный, полностью снаряженный и даже с добром, что для себя прежними хозяевами приготовлено. Мыслю, потеряю я на этой сделке изрядно, но сие в счет комиссии пустить можно. Сниму судно с кошта своего – тоже изрядное избавление. Что скажешь, княже?
– Интересное предложение, – вопросительно глянул на Андрея князь Друцкий. – На хороший, трехпалубный неф, коли и трюм считать, король Кристиан невольников сотни четыре мог загнать. А то и пять.
– Не жалеючи, и все восемь втиснуть легко, – добавил ростовщик.
– Сперва посмотреть нужно, – ответил Зверев. – Потом уж решать.
– Это верно, – согласился хозяин, – обязательно нужно посмотреть. Сигерд может любого из вас проводить на пристань, к лодке и доставить на борт.
– Я съезжу, – кивнул Андрей. – Жалко, Лучемира нет. Ладно… Тришка, Риус, Васька, на вашей совести будет. Со мной ступайте.
Они спустились к входным дверям, остановились, дожидаясь слугу.
– Скажи, княже, – поинтересовался рыжий мальчишка. – А отчего король здешний горожан в колдовстве обвинял? Чего просто так не покарал, за измену? Они ведь ему ворота не открыли!
– По здешним законам, – ответил Зверев, уже разгадавший эту странность, – все добро еретика в казну переходит и тому, кто о колдуне донес. Раз король их обвинил, значит, и все добро казненных за колдовство – его стало по закону.
– А много тому, кто колдуна выдал, достается? – спросил косой Васька.
– Половина, – пожал плечами князь. – Половина – доносчику, половина – в казну.
Неф оказался посудиной, внушающей изрядное уважение. Вдвое длиннее ушкуя, вдвое выше, вдвое шире, он был судном на порядок солиднее. Если Андрей мог взять себе на борт полсотни человек и тонн двести груза, то вместительность нефа была больше почти «на ноль»: нолик в конце числа приписать следовало. Две мачты, двухэтажные надстройки, промежуточная грузовая палуба над трюмом. Настоящая плавучая усадьба! Выглядел корабль вполне крепким, без следов гниения, поломок, без свежих досок, свидетельствующих о недавнем ремонте.
В капитанской каюте, как и обещал ростовщик, сохранилась часть личных вещей: свечи, длинный парусиновый плащ, кираса и шлем, посуда, поношенный кафтан, жаровня и примитивный фитильный примус, тоже рассчитанный на использование светильного масла. Видать, не успел прибраться человек. Очень может статься, владелец и капитан сего красавца теперь уже рубили сахарный тростник где-нибудь в английских колониях. Если, конечно, их не зажарили на костре под улюлюканье пьяной стокгольмской толпы.
Вернулись к Альбрехту в отличном настроении, что сразу все прояснило Юрию Семеновичу.
– Купчую на неф на имя князя Андрея Сакульского выписывай, – указал он ростовщику. – Ему нужнее. Пусть будет в счет разницы, согласен.
– Да, – улыбнулся Зверев. – Понравилась игрушка. Пусть будет.
– Ты вот на это глянь… – Князь Друцкий с благоговением подвел руки под плотно расшитый золотом, усыпанный самоцветами, жемчугом, украшенный золотыми пластинами с разноцветной эмалью, прямоугольный кусок ткани со скругленными краями и большим, с две ладони, отверстием в середине. Поднял и замер, не отрывая от возвращенного заклада повлажневших глаз. – Оплечье еще прапра-прадеда моего, князя Торислава Светлого. Глаза у него, сказывают, совершенно белые были. А оплечье он это на коней туркестанских для дружины своей сменял. Несчетно тогда отряд его малый бед тракайцам доставил. Никто догнать его воинов не мог, как на крыльях летали. Ударят дружине князя литовского то в спину, то в бок, то на переходе застигнут, порубят ворога. Захватят, кто в дозоре или от рати далеко отошел, – и скроются. Токмо поверит Гедимин, что ушли отряды княжеские, ан Друцкий уж с другой стороны налетит. Да… Рука самого Светлого оплечья этого касалась, в нем он на стол садился, в нем под венец шел.
– Княже, князь Андрей, подпись свою в купчей поставь, – отвлек Зверева от рассказа молодой писарь ростовщика.
Князь Сакульский, еще не привыкший раздавать автографы, старательно и длинно вывел свой титул. Мальчонка присыпал чернила тонким песком, легонько подул, смел сор оправленной у сустава в серебряный держатель заячьей лапкой:
– Поздравляю, господин. Отныне это судно ваше.
– Забирайте, – взмахом руки приказал Юрий Семенович.
Холопы подняли два сундука, каждый размером со средний туристский рюкзак. Один, похоже, веса не имел совсем, но другой тянул не меньше чем на пуд. Видимо, заклады и закладные ростовщики упаковали по отдельности.
Первыми двинулись холопы помоложе и покрепче, держа руки на боевых топориках, следом четверо мужиков несли груз. Отряд замыкали князья, тоже готовые без колебаний вступить в схватку.
– На ушкуй все это я уложу, хорошо? – кивнул на сундуки Друцкий. – Неф, конечно, куда крепче… Да токмо кто еще знает, каково оно на ходу, это судно? Мыслю, Лучемира кормчим на него пересадить надобно, Левшия и Тришку в помощники. И я пять холопов дам. Старик он опытный, управится. А Риуса на ушкуе к рулю поставим. Он с дедом уж года четыре плавает, тоже глупостей натворить не должен. Вслед за нефом пусть плывет, вот и не заблудится. Пожалуй, повезло нам с этим судном. Слишком много я думы думал, как золото монетой звонкой сделать. Совсем забыл о том, на чем нам опосля товар купленный везти. Тут нам без пары нефов не обойтись будет, никак не обойтись.
– А людей для команды на три корабля нам хватит?
Князь Юрий задумался и молчал до тех пор, пока они не опустили сундуки в небольшой трюм под хозяйской каютой. Покончив с этим, дядюшка откупорил бочонок выигранного рейнского вина, налил себе и Андрею по полному кубку:
– Давай выпьем за славное, боголюбивое деяние, свершенное нами сегодня, в этот дождливый, но светлый для рода Друцких день. Сегодня мы сняли долговую удавку с шеи многих десятков наших родичей, Андрей Васильевич. Тех, кто поддержит в трудный момент, тех, кто поставит вместо тебя на службу людей или поручится перед другими знатными людьми. Тех, к кому ты всегда можешь скрыться от опалы своего государя, не боясь выдачи, кто похлопочет, чтобы тебя приняли в новой стране с почетом и уважением, а не презрением. За наше древо, за крепкие ветки его, кровными узами повязанные. Сегодня мы помогли всем, завтра придет и их черед. Давай выпьем, выпьем за родичей наших, старых и новых…
Они осушили бокалы, Юрий Семенович заткнул и убрал к стене за сундук бочонок.
– Идем, княже, надобно людей на неф снарядить.
Зверев понял, что продолжения не будет. О содержимом сундуков добрый дядюшка предпочел не упоминать. И ладно бы, коли речь шла только о закладах. Это понятно, их можно и хозяевам прежним вернуть. По-родственному. Но ведь ростовщик и сам Друцкий вели речь о закладных грамотах, долговых, рядных. Что с ними? Князь Юрий Семенович не порвал их торжественно в клочья, не сжег, не утопил в соленых холодных волнах. Нет, князь их припрятал поближе к себе, подальше от случайностей, и уничтожать явно не собирался. Так что на уме у тощего старикашки? Хочет заменить больного астматического Альбрехта в качестве главного заимодавца семьи? Так сказать, оказаться тем, кто по-хозяйски заботится о прочих младших   родственниках.
– Вот и славно все получилось, дорогой мой князь Андрей Васильевич, – вернулся к Звереву князь Друцкий, когда лодка с холопами отвалила от борта и, прыгая меж шипящих белых гребней, стала пробиваться к стоящему на рейде огромному паруснику. – Теперь можно и еще раз согреться славным бокальчиком красного вина.
– Там есть закладные на земли княжества Сакульского или иное добро, принадлежащее мне или Полине? – перебил Юрия Семеновича Андрей.
– О чем ты, княже? – удивился Друцкий.
– О закладных, дядюшка, о закладных.
– Помилуй Бог, Андрей, ты ведь их все выкупил!
– Это означает «да», дядюшка? – вопросительно приподнял брови Зверев.
– Ой, совсем запамятовал, – всплеснул руками тощий желтолицый хитрец. – Да, есть две грамоты… Там про княжество что-то… И про земли, к Великим Лукам примыкающие.
– Отцовское имение?
Юрий Семенович кашлянул:
– Ну, у меня-то они будут в сохранности, ты не…
– Дядюшка, дорогой мой… – заговорил Зверев тем же ласковым тоном, что и его спутник.
– Ась? – испуганно дернулся Друцкий.
– Мне нравится твой сын, князь Юрий Семенович, – улыбнулся Андрей. – Хороший парень. И я бы хотел, чтобы он оставался мне другом, а не кем-то еще.
– Подними край ковра-то, – сморщился с лица князь. – И люк подержи…
Он спустился в темную яму под каютой, долго звенел ключами, пока наконец не хлопнула крышка сундука. На пол каюты вылетели две грамоты. Андрей поднял их и, не читая, сунул краем в огонь масляного светильника. Старый желтый пергамент затрещал, зачадил, но князь Сакульский терпеливо дождался, пока огонь сожрет большую часть свитков, и только после этого открыл ставню и кинул обгоревшие уголки в море. Оглянулся:
– Ну же, дядюшка, не грустите! Я ведь не забираю у вас сундук целиком. Налейте еще этого темного трофейного вина и давайте выпьем за ваших внучатых племянников, молодость которых не будет омрачаться долгами их далеких предков.
– Князь Андрей Васильевич, князь Юрий Семенович, – заглянул в каюту чужой холоп. – На нефе два паруса подняли, носовой теперича подымают. Якоря уж, видать, выбраны!
– Мне-то ты о сем к чему кричишь? – недовольно осадил слугу Друцкий. – Я тебе что, причальные канаты вытягивать стану? Отваливайте и идите за Лучемиром. Он путь до Любека наизусть знает.
– В Любек, Юрий Семенович? – переспросил от окна Зверев. – По следу стокгольмских рабов?
– Торг невольничий там один из самых богатых, княже. А путь ужо совсем недалекий. Почему бы и не сходить?
Сильно кренясь под боковым ветром и зарываясь носом в волны, ушкуй, словно щенок за большой собакой, бежал в сотне саженей за спокойным и величественным нефом. Небо, что столь печально плакало над Стокгольмом, постепенно прояснялось. Если в первый день пути с него еще осыпалась противная холодная морось, то на второй оно стало просто облачным. К середине дня среди облаков даже появились синие просветы. Паруса быстро высохли, палуба тоже перестала быть скользкой. Андрей, отогреваясь, скинул ферязь, оставшись в атласной рубахе, выпущенной поверх штанов, расстегнул ворот.
– Глянь, княже, попутчик у нас какой-то объявился, – указал за корму Пахом. – Нагоняет.
Андрей оглянулся. Верстах в трех позади под четырьмя треугольными парусами на мачтах и двух на бушприте ходко двигалось странное судно размером раза в полтора больше ушкуя, с гладкими, ровными бортами и выставленными наружу шпангоутами. Хотя толстые выпирающие балки должны были здорово тормозить корабль, он тем не менее вполне успешно нагонял путников.
– Им что, моря мало? Хотят обязательно впритирку пройти? Ну-ка, позови князя Друцкого.
– Датчане, – мгновенно определил Юрий Семенович, едва увидев незнакомцев. – Наши купцы такие длинные корпуса не любят, по рекам петлять тяжело. А на Руси вся торговля, почитай, на реках. Кажись, каравелла, слыхал я про такие. Доски встык, а не внахлест на борта кладут. Дерево экономят. А они потом расползаются и текут постоянно. Сказывали, корабли эти с первого дня постоянно ремонтировать надобно. Конопатить, крепить, смолить, дырки заделывать. А в шторм борта и вовсе расползаются, и их канатами стягивают.
– Кто же их тогда покупает, страшилища такие?
– Бегают зело быстро. Глянь, нагоняет. Душегубы, видать. Пираты.
– Почему, князь? Может, просто купцы. Тоже в Любек торопятся, вот тем же путем и двигают.
– А купцы завсегда первейшими душегубами и были. Коли управы на себя не видят, обязательно серебро силой заберут, на товар менять не станут. Были бы русские – своих, может, и не тронули б. Датчане же обязательно ограбить попытаются. Не хотели бы грабить, стороной бы обошли. Море большое. Видишь, бочки на мачтах? Там обычно арбалетчики сидят. Их-то в первую очередь опасаться надобно. От них и не скрыться никуда, и не достать, проклятущих… А может, конечно, и путники мирные. Рази на глаз определишь? – внезапно изменил свое мнение Юрий Семенович. – Может, и обойдется. Захар! Щиты достань, к правому борту ставь.
– Пахом, пищали к борту вынеси, – привычно скомандовал Зверев. – Заряжены, надеюсь? Порох на полки досыпь. Бердыши раздай. Только не все, мне оставь! И броню тоже дай, у кого нет. Нечего ей зря в кладовке пылиться. Я сам оденусь.
– Они, мыслю, не на нас, они на неф нацелились, – предположил Друцкий. – На большом торговце и добыча побогаче должна быть. Луки приготовить нужно, пригодятся.
Немногочисленная команда ушкуя пришла в движение, готовясь в схватке. Щиты были поставлены к правому борту, бердыши помещены так, чтобы острые стальные кончики выглядывали наружу. Холопы облачались в куяки, колонтари и кольчуги, вешали на пояс сабли, заправляли за спину боевые топорики. Палуба заблестела от тщательно начищенного железа. Путники не скрывали, что готовы к схватке, надеясь грозным видом охладить боевой пыл преследователей. Каравелла, наоборот, выглядела тихой и мирной – никакого движения ни на палубе, ни на мачтах. Только на корме стоял одинокий рулевой, положив руки на огромный, в человеческий рост, штурвал.
– Коли просто тати, за нефом погонятся, – сказал князь Юрий Семенович, возвращаясь на носовую надстройку в драгоценном трехслойном бахтерце, пластины которого сияли позолотой. – Коли предали ростовщики – то нас захватить попытается.
Рулевой каравеллы, словно услышав его слова, крутанул руль, и стремительное судно начало быстро наваливаться на ушкуй.
– Щитами закрывайтесь! – крикнул Зверев, спрыгивая на палубу.
В бочках на мачтах пирата появились головы в гребенчатых испанских шлемах, мелькнули изогнутые дуги натянутых луков. Князь Сакульский, пригибаясь, кинулся к Пахому, распластался возле пищалей:
– Свечу давай!
– Вот и все, – выдохнул князь Друцкий, прижимаясь рядом. – Недаром сказывали, по морю Балтийскому лучше не ходить. Ныне, пока мы прячемся, они к нам уж подворачивают. Мостики абордажные перекинут – и к нам. Их там впятеро больше нашего, датчан-то. И следа нашего на волнах не останется. Море, оно тайн не выдает.
Словно в подтверждение слов старого князя, по палубе ушкуя застучали короткие, оперенные в два хвоста, стрелы. Кто-то вскрикнул от боли, корабль вильнул. Наверное, ранили кормчего. Парус, потеряв ветер, заполоскался, судно ощутимо клюнуло носом, теряя скорость.
– В общем, закон – тайга, – понял Зверев.
– Нас всех перебьют, – покачал головой Друцкий.
– Так я и поверил, – хмыкнул Андрей, подтягивая к себе пищаль и поджигая от свечи уже заправленный фитиль. Рискованно, но что поделаешь? – Пахом, вторую поджигай.
Князь отвалился на спину, вскидывая ствол, чуть оттолкнулся от борта, выскользнул на открытую палубу, навел кончик длинной пищали на бочку средней мачты и нажал на спуск.
Д-дадах!
Чем хорош дробовик – так тем, что из него целиться не нужно. Сноп картечи, расширяясь в полете, цель и сам непременно найдет. От бочки полетели щепы, послышались крики. Андрей юркнул обратно к борту – а на том месте, где он лежал, с гулким стуком выросли толстые палочки арбалетных болтов.
– Хорошо стреляют, сволочи. Пахом, пищаль! – Зверев коротко выглянул наружу. Каравелла под всеми парусами проносилась мимо потерявшего ход ушкуя. Риус, громко ругнувшись, навалился на руль – и судно повернуло пирату под корму. – Молодец, рыжий!
Князь вскинул вторую пищаль, дал выстрел в сторону задней бочки. От нее полетели крупные щепки, шлемы – потом вдруг вывалилось днище, и вниз с отчаянными воплями ухнулись сразу три арбалетчика. Бывших…
Теперь можно было больше не прятаться: передняя бочка закрывалась от ушкуя парусами, оба судна стремительно расходились в разные стороны. Риус сумел не только «потерять» в нужный момент ветер, но и «найти» его, едва понадобилось дать полный ход.
– Пахом, – задул свечу Зверев. – Давай порох. Зарядим, пока тихо.
Он не отрывал взгляда от стремительного корабля с наружными шпангоутами. А там, наконец-то, началась суета, забегали пираты, многие из которых были в кирасах и шлемах. Носовые паруса и часть треугольных сложились, потом раскрылись снова, по другую сторону мачт, и тут же наполнились ветром. Каравелла резко повернула, едва не черпнув бортом воды, снова погналась за ушкуем. Похоже, ростовщик таки продал бандитам потерянного для фирмы богатого клиента.
Дядька принес мешочек зерненого огненного зелья – мерным стаканчиком они засыпали по порции пороха в каждый ствол, прибили его пыжом, поверх отсчитали по восемнадцать свинцовых восьмимиллиметровых картечин – жребия, как называли его мастера пушечных дел. Осталось затолкать несколько гранул в запальное отверстие, подсыпать пороха на полку, и пищали снова были готовы к стрельбе. Каравелла за это время успела сократить расстояние до ушкуя с версты до трех десятков саженей.
– Захар! – развернул плечи князь Друцкий. – Лук мой где?
– Пахом, – тут же встрепенулся Андрей. – И мой тоже неси.
Картечного залпа из лука дать невозможно – но зато бьет он втрое дальше любого дробовика.
– По бочке стреляем? – предложил князь Сакульский.
– По ней, – кивнул князь Юрий Семенович, накладывая на тетиву стрелу с граненым, бронебойным наконечником.
Подобно однострунным скрипкам, запели луки, опустошая колчаны. Попасть на таком расстоянии в маленькую бочку не так просто, как из хорошей снайперской винтовки, но по крайней мере одна из трех стрел цель все-таки находила. Сотню выпустил Зверев, еще сотню – его дядюшка.
На передней мачте каравеллы, естественно, забеспокоились. Щелкнул один арбалет, другой, третий. В мачту ушкуя, в его палубу впилось по болту. И все. Арбалет – не лук, его перезаряжать долго. А в прошитой многими стрелами бочке сделать это уже через несколько минут стало, судя по всему, некому.
Впрочем, арбалетчиков на каравелле хватало и на палубе. Вскоре воздух загудел от поминутно чиркающих над надстройками стрел, и людям опять пришлось прятаться за борта. Стоять остался только рыжий мальчишка – его, как главную ценность, прикрывали щитами двое холопов. В который раз оглянувшись через плечо, он внезапно навалился на руль, рассчитывая опять уйти от преследователей. Однако на судно посыпались «кошки», которые поползли по палубе, вцепились своими когтями в борт, заставляя ушкуй наклониться, притягивая его к себе. Несколько канатов холопы перерубили, пробегая вдоль борта. Один заплатил за отвагу жизнью, получив в грудь арбалетный болт. Однако «кошек» было слишком много, избавиться ото всех не удалось. Андрей поджег от свечи фитили сразу двух пищалей, передал огонь Пахому:
– По ногам стреляй. Иначе только пару передних в кирасах убьем. Звияга! Ко мне ближе держись. Вояка ты не лучший, так что просто спину мне прикрывай.
Холоп кивнул, а Зверев коротко, чтобы не подставиться арбалетчикам, выглянул наружу. Каравелла уже наседала, до нее оставались считанные метры. В промежутках между вантами возвышались трехсаженные дощатые щиты с полуметровым стальным шипом на конце. Штурмовые мостики: шип должен вонзиться в палубу врага и удерживать его рядом, пока идет разборка между командами. Три мостика – три штурмовые команды.
– Пахом, повернись, – присел обратно Зверев. – У тебя в двух шагах за спиной один мостик опуститься должен.
Рядом грозно заорали десятки мужских глоток. По этой команде князь Сакульский вскочил, опуская через борт ствол пищали и одновременно со стуком вонзающегося в палубу шипа нажал на спуск.
Д-да-дах! Сноп картечи прошел на три ладони ниже пояса. Тяжелые свинцовые шарики, разогнанные пороховым дымом, легко пробивали мышцы, защищенные только чулками и парусиновыми штанами, ломали кости, рвали сухожилия, превращали в месиво живую плоть. Андрей еще не успел увидеть вражеских лиц – а половина пиратов из штурмового отряда уже каталась по палубе каравеллы, вопя от боли. Мостик наглухо заволокло белым дымом. Зверев схватил вторую пищаль, пальнул из нее вперед, где по переднему мостику бандиты бежали на выставившего рогатину Юрия Семеновича. Картечь, словно ладошка великана, смахнула четверых пиратов. Самых опасных, в кирасах.
Теперь настало время думать о себе: Зверев бросил бесполезный ствол, сцапал длинным хватом бердыш, рубанул дым перед собой – тоже понизу. Оружие пару раз дрогнуло: похоже, кого-то зацепило. Стук, недовольная ругань – из дыма наконец выскочил бородач в кирасе, в испанском широкополом шлеме, с длинным прямым мячом, и тут же сделал выпад. Андрей поставленным вертикально бердышом отвел удар в сторону, подтоком пробил его ступню, заставив вскрикнуть и на миг потерять внимание, обратным движением резанул поперек лица. Новый спрыгнувший противник оказался бездоспешным – Зверев принял его клинок на бердыш, останавливая, сделал шаг назад, уходя из зоны досягаемости короткого оружия, и прямым уколом пронзил грудь.
Свежий морской ветерок развеял дым, и стало видно, что через мостик рвется не так уж много народа: человек пять, не больше. Причем все – бездоспешные. Тех, чью грудь прикрывали кирасы и кто шел в первых рядах, защитники ушкуя уже выбили – спасибо пищалям.
Андрей довольно захохотал:
– Бей спиногрызов! – и ринулся вперед.
Пират попытался ударить его в грудь – широкий стальной полумесяц легко отбил удар. Андрей сделал шаг навстречу, нанося удар подтоком в солнечное плетение, и тут же широким взмахом пропорол бок идущему следом, в полусажени, бандиту, еще не ожидавшему нападения. Отпихнул первого:
– Звияга, добей!
Зверев прыгнул на мостик, оказавшись лицом к лицу с каким-то бородачом, прижал бердыш к его животу, рванул в сторону. Тот выпучил глаза, осел, роняя оружие. Прорезать толстую, почти двухмиллиметровую сталь байданы мечу оказалось не по силам. Выпад двумя руками вперед – пират оказался шустрым, пригнулся, выпростал вперед широкий клинок. Андрей повернулся боком, инстинктивно втягивая живот, и удар прошел вскользь, только звякнуло железо по железу. Князь с силой ударил противника по затылку, проталкивая мимо себя, – и его принял на саблю Звияга, до крови прикусивший губу. Появилось место для широкого замаха – Андрей им немедленно воспользовался, чтобы нанести удар по мальчишке лет двадцати, соблазнившемуся веселой пиратской жизнью. Тот выставил перед собой меч – но парировать тяжелый длинный топор не смог и опрокинулся от сильного удара на спину. Встать снова Зверев ему уже не дал, пригвоздив к палубе – палубе каравеллы!
С коротким залихватским посвистом сверху обрушился какой-то трюкач с ножом в зубах, в полете перехватил оружие в руку, резанул Андрея по горлу. Вернее, попытался резануть – князь Сакульский чуть повернулся, приподнял плечо, подставляя под удар прочную кольчугу, и снизу вверх дернул бердыш, вскрывая трюкачу брюшную стенку. Затем двинулся к корме, двумя взмахами разрубил спины двух пиратов, лезущих на чужое судно. Третий почуял неладное, обернулся, резко присел, отдавая на смерть вместо себя своего товарища, скользнул в сторону и затанцевал, поминутно меняя позицию и раз за разом нанося стремительные уколы. Зверев парировал выпады относительно легко, но сам достать верткого противника никак не мог – бердыш неожиданно оказался слишком тяжел для быстрой схватки.
– Все равно никуда не денешься, – сквозь зубы пообещал князь. – В угол загоню, там не попрыгаешь.
– Ты доживи сперва до угла, русский, – задорно ответил бандит.
Справа появился Звияга, рубанул пирата саблей – как топором, из-за головы. Тот вскинул клинок, дал сабле соскользнуть в сторону, рубанул сбоку. Холоп вскрикнул от боли, уронил оружие – но князь Сакульский уже наносил прямой укол. Ловкий пират успел поставить на его пути свой клинок – но у него просто не хватило силы отвести тяжелый бердыш, направляемый в цель двумя руками. Топор вошел в тело на глубину локтя, почти разделив его на две части, и вертлявый боец бессильно обмяк.
– Звияга?!
– Живой я, княже…
– Живой, мужик? – прозвучал над ухом усталый голос Пахома.
– Плечо… – поморщился холоп.
Андрей повернулся в сторону носа. Там абордажная команда смогла прорваться на ушкуй и занять почти всю надстройку над хозяйской каютой – но их было всего семеро бездоспешных бойцов против пяти одетых в кольчуги холопов. Никаких шансов. Князь опустил бердыш, наскоро осмотрел руку Звияги:
– Ерунда. Кость цела, мясо нарастет. Через три месяца как новенькая будет. Нужно только мох болотный примотать, чтобы кровь не текла и заражения не случилось. У нас есть мох, Пахом?
– Все сделаю, княже.
На ушкуе дрались уже четверо против пяти. На глазах Андрея старый князь подставил свою бронированную грудь под скользящий удар меча, а затем красиво рассек пирата от левой ключицы до правого нижнего ребра. Три к пяти. Дело подходило к концу. Холопы обходили душегубов и уже не столько дрались, сколько играли, как кот с мышью. Двое встали по бокам от пирата и по очереди пытались его уколоть. Пару минут тот парировал удары, перекидывая меч из стороны в сторону, но в конце концов выдохся и опустил клинок, позволив срубить себе голову. Другого иссекли легкими поверхностными разрезами, и он свалился от слабости. Лишь князь убил врага красиво, с изяществом, заставив раскрыться ложным выпадом, а потом коротко и точно пробив сердце. А затем с достоинством взошел на палубу захваченного корабля, презрительно пнул одного из ползающих по палубе душегубов в кирасе.
– Захар, разденьте их и выбросьте за борт.
– Зачем это, князь? – не понял Зверев. – Может, сдать властям в Любеке? Пусть они разбираются.
– Ну да, Андрей Васильевич, зачем искать беду на свою голову? Мы русские, они – датчане. Германцы вполне могут поверить им и повесить нас за пиратство. Так что давай соблюдать старинное правило: прав всегда тот, кто жив остался. Давай, Захар, работайте.
Бандитов в кирасах было больше двух десятков. Особенно при поддержке арбалетчиков, они и вправду разделались бы с десятком русских путников быстро и легко. Однако именно их первыми свалили картечные залпы. В итоге арбалетчикам пришлось не стрелять, а драться на мечах, морякам – не работать со снастями, а лезть в общую свалку. Три десятка слабых бойцов против десятка воинов, одетых в броню. Пиратам просто здорово не повезло…
– Трюмы пустые, – продолжил осмотр каравеллы князь Друцкий. – Понятно, грузиться они собирались нашим товаром. Постой, здесь крышка не закреплена. Интересно, почему? Ну-ка, помоги, княже…
Вдвоем они приподняли сбитую из досок крышку заднего трюма, сдвинули в сторону. Юрий Семенович заглянул внутрь:
– Эй, кто там в углу прячется? Я тебя вижу! Вылезай, не то стрелу пущу!
– Let unbind my hands, then I’ll get out.
– Чего молвишь? Громче сказывай, не понимаю!
– Вы русские? – перешел на понятную речь незнакомец. – Я связан и голоден. Я пленник. Буду очень благодарен, если поможете.
– Нужна лестница, – оглянулся по сторонам Зверев. – Трюм глубокий.
– Там, в углу, висела веревочная. Слева от вас.
– Ага, вижу… – Андрей спустился вниз, разрезал несчастному путы. – Пойдем наверх, тут дышать нечем.
– С большой радостью… – Пленник пиратов поднялся, добрел, покачиваясь, до лестницы, но подняться вслед за Зверевым не смог. – Damn it! Руки не слушаются. Затекли, даже не чувствую. Если позволите, я выберусь чуть попозже.
На приведение обоих кораблей в порядок ушло часа два. Обыскать трупы и раненых, выкинуть за борт. Сполоснуть палубу, пока кровь не запеклась, собрать броню и оружие, самим одеться полегче, без железа и поддоспешников. К окончанию хлопот из трюма, подобно призраку, явилось бледное видение: коротковолосый, с недельной небритостью на лице, тощий человек в белой сорочке с кружавчиками на груди, в суконных панталонах до колен и серых, замызганных гольфиках.
– Свят, свят, свят, – закрестились, глядя на это явление, холопы.
– Нет, – покачал головой незнакомец, – мое имя Мэтью Ро, сын сэра Ро, адмирала королевского флота. Старший помощник на торговой каракке «Флейта». Неделю назад мы были атакованы этими негодяями и захвачены. Капитан погиб, команда перебита, а за меня, узнав имя моего отца, негодяи решили потребовать выкуп. Простите мою слабость, они не кормили и не поили меня уже два дня.
По-русски англичанин говорил достаточно уверенно, хотя и глотал некоторые гласные.
– Потерпи еще часок, кавалер. Холопы найдут, куда здесь сложены припасы, и вы все вместе перекусите.
– На каравелле они лежат перед первым трюмом. Там, внизу, находится кухня.
– Коли ты все знаешь, можешь утолить голод сам, – пожал плечами князь Друцкий.
– Постой, – вскинул руку Зверев. – Если ты был старшим помощником, то ты должен знать, как управлять всей этой шаландой.
– Да, это нетрудно. Правда, мне кажется, у вас для нее слишком мало людей.
– Возьмем ушкуй на буксир, а людей переведем сюда, – предложил дядюшке Андрей. – Боюсь, Риусу с каравеллой не управиться. И кстати, наш верный Лучемир уже скрылся за горизонтом. Рыжий сможет довести нас до Любека сам?
– Я могу поискать в капитанской каюте, господа, – вызвался англичанин. – Там должны быть карты, лоции, навигационные инструменты…
– Мы шли из Стокгольма в Любек двое суток, – повернулся к нему Андрей. – Все, что нам нужно, – это определить нужный курс и снова пойти по нему. Расстояния тут маленькие, завтра в любом случае выйдем к берегу, там и разберемся, как к столице Ганзы лучше довернуть.
– Но людей для каравеллы у вас все равно мало, господа.
– А мы в Индию на ней не собираемся, мистер Ро, – кивнул англичанину Андрей. – Одни сутки как-нибудь управимся, а потом продадим по сходной цене и выберем что-нибудь попроще и побольше.
– Могу я узнать, с какой целью, господин… э-э?..
– Князь Андрей Сакульский к вашим услугам, – поклонился Зверев. – А это мой дядюшка, князь Юрий Друцкий. Мы бы хотели перевезти примерно полторы тысячи людей на расстояние около пятисот морских миль.
– Я бы посоветовал каракку. Прекрасное судно, вместительное, весьма ходкое и не столь сложное в управлении, как эта шлюпка. Однако, даже если идти без другого груза, втиснуть больше тысячи человек, хоть и на очень большой… Думаю, их потребуется два.
– У нас есть неф, – кивнул за борт Юрий Семенович. – Если добавить к нему самую большую каракку, что есть в Любеке, то места должно хватить. Ступайте, подкрепитесь, кавалер. Мы просим вас принять под командование это судно. А я, княже, вернусь на ушкуй. И Риус пусть там у руля останется. Буксир буксиром, а управлять кораблем всегда надобно. Мало ли чего?
После англичанина на еду потянуло и всех остальных. Пока бывший пленник изучал найденные книги и карты, щекотя себе за ухом гусиным пером, победители подкрепились, распив с дозволения Друцкого один на всех бочонок с кислым испанским вином и до упора набив животы копчеными колбасками. Затем поспускали паруса на обоих кораблях, влекомых по воле стихии, завели с кормы каравеллы на ушкуй два каната, после чего выбили из палубы абордажные мостики. Корабли, покачиваясь, начали расходиться.
– Я считаю, господин князь, – наконец решился англичанин, – дабы соотнестись с возможностями команды, мы поднимем только два паруса. Наиболее удобный курс из Стокгольма к Любеку – зюйд-вест-вест. На него и ляжем.
Невероятно, но вскоре после рассвета два связанных канатами корабля вышли точнехонько к гавани Любека, сразу узнанной капитаном Мэтью Ро по остроконечным шпилям соборов, похожим друг на друга, как близнецы: зеленая игла на красной квадратной подставке. Андрей же без труда опознал покачивающийся на рейде неф, выбросивший в море три якоря.
– Сможешь встать рядом с ним? – указал на свое недавнее приобретение князь Сакульский.
– Безусловно, – кивнул англичанин, и через десять минут все три русских корабля закачались на рейде в полусотне саженей друг от друга.
В то время как холопы обменивались с друзьями на нефе приветственными криками, Мэтью Ро тронул Зверева за рукав и указал на судно, что отдыхало на рейде в полумиле от них:
– Смотрите, князь. Это и есть каракка.
Каракка на вид казалась раза в полтора больше нефа и отличалась тем, что ее нос сидел над волнами заметно ниже кормы. Она напоминала собаку, что припала к земле перед прыжком и переминается нетерпеливо задними лапами. К тому же кормовая надстройка на ней выступала далеко за пределы кормы, нависая над морем. Причем надстройка эта ничем не уступала в размерах дому, что стоял в усадьбе Лисьиных. Передняя надстройка тоже имелась, но была довольно скромной: с особняк «нового русского» где-нибудь на Рублевке. Укрытия на мачтах являли собой не бочки, как на маленькой каравелле, а действительно боевые площадки, способные вместить по два десятка человек каждая.
– Четыре мачты, – тоном заправского маклера добавил англичанин, – две палубы, высокие трюмы. Их можно быстро разгородить на несколько ярусов. Команда такого корабля имеет сто моряков, а матросов он может взять до семисот человек за раз. На кухне внизу сложена самая настоящая печь, каменная, и она способна прокормить всех этих людей горячей пищей. А при необходимости – вдвое больше… Как это по-русски… Населения?
– Интересно, – усмехнулся Зверев. – А чем, по-вашему, отличаются моряки от матросов, если говорить по-русски?
– Ну, князь, моряки – это те, что поднимают и опускают паруса, занимаются грузом, корпусом и такелажем, – согнул пальцы на одной руке англичанин и перевел взгляд на другую: – Матросы же занимаются оружием, а при столкновении ведут бой, высаживаются на чужой корабль. Я что-то неверно сказал, князь?
– Все верно. – Андрей понял, что попал впросак, считая «моряк» и «матрос» словами-синонимами. – Просто у нас в княжестве моряков называют корабельщиками.
– Ко-ра-бьель-шиками, – старательно повторил Мэтью Ро.
– Корабельщиками… – вздохнул Зверев, занимаясь невеселой математикой.
Чтобы вести ушкуй – нужно не меньше пяти человек. Еще сто требуется на каракку, и хотя бы три десятка – на неф. У него же в наличии всего двадцать пять человек, даже считая Звиягу и двух раненых холопов князя Друцкого.
– Для управления этим большим кораблем нужен опыт и многие знания.
– И многие люди, – добавил Андрей.
– О, как раз с экипажами сложности быть не должно, – небрежно отмахнулся сын адмирала. – Ведь вы, как я понимаю, намерены перевозить невольников? Почему бы не заставить их поработать с парусами?
– Они же ничего в этом не смыслят!
– Ну и что, князь? Поверьте, это неважно. Вы знаете, как у нас, в славной Британии, набирают моряков для королевского флота? Королевские вербовщики просто выходят на дорогу в стороне от глаз и больших поселков, выбирают среди прохожих парня покрепче, кидаются на него, вяжут и доставляют на борт корабля. И ничего, уже через пару дней этакий деревенский увалень прекрасно таскает фалы и поднимает гроты. Судя по тому, как вы управились с негодяями на этой каравелле, вашим воинам вполне по силам удержать в повиновении сотню безоружных бездельников. А уж заставить их выполнять правильно свою работу – это забота капитана.
– Если я правильно тебя понял, Мэтью, – задумчиво произнес князь Сакульский, – именно ты и есть тот капитан, что способен превратить рабов в команду?
– Я не раз бывал в Любеке и могу свести вас с честным торговцем старыми и не очень кораблями. Советую, князь, не говорить о том, что вы нуждаетесь в большом корабле. Лучше посетуйте, что каравелла для вас слишком мала. Торговец сам предложит забрать у вас это судно и выбрать у него другое. С некоторой доплатой, разумеется. Тогда торговец наверняка закроет глаза на то, что у вас нет купчей на эту лоханку. Продать ее иным путем, полагаю, не получится вовсе.
– Откуда такая любезность, мистер Ро? Ты готов принять на себя чуть не все наши хлопоты?
– Взгляните на меня, князь. После двух лет плавания старшим помощником на большом торговом корабле мне придется вернуться домой босым и нищим. Отец опять станет меня высмеивать, старшие братья – считать неудачником. Я вижу, князь, что вы затеяли очень трудную авантюру, almost impracticable. Большой риск, большой труд, большие сложности всегда означают и большую плату. Думаю, две сотни дукатов за десять дней я смогу получить.
– Дукаты, дукаты… – начал рыться в памяти Зверев.
– Ну… Флорины… Цехины… – попытался подсказать англичанин. – Ну, один талер оценивают в три дуката.
– То есть шестьдесят талеров?
– Семьдесят! – возмутился англичанин.
– Хорошо, семьдесят, – кивнул Андрей. – Но не за десять дней, а по прибытии в первый русский порт.
– Согласен, – улыбнулся Мэтью Ро. – Полагаю, за десять дней мы управимся.
– Князь, Андрей Васильевич! – послышался с воды голос князя Друцкого. – Князь, где вы?
– Я здесь, – подошел к борту Зверев.
– Я предлагаю причалить в порту одним ушкуем, чтобы не платить за стоянку остальных кораблей.
– Можно не платить вообще, – высказал свое мнение англичанин. – На каравелле есть шлюпка. Ее можно спустить на воду и высадиться на ней.
Предложение было принято. Только когда в лодке заняли места восемь гребцов, стало понятно, сколь мала команда ушкуя для управления каравеллой – на палубе остались только Тришка и Звияга. Забрав князя Друцкого, корабельщики погребли к берегу. Андрей по дороге рассказал о предложении спасенного англичанина, и Юрий Семенович воспринял его с удовлетворением:
– В большом деле нельзя обойтись без непредвиденных расходов. Я согласен. Но раз уж все складывается столь удачно, то вы, князь, займитесь кораблями, а я навещу невольничий рынок, узнаю, каковы ныне цены. Захар, ты со мной пойдешь. Остальные следите за лодкой. А то знаем мы здешнюю публику…
– Пахом, с нами. Остальные… – Из остальных, принадлежащих Звереву, в лодке оставался только косой Васька. – Остальным ждать.
Лодка заплыла в пределы города и сбросила скорость в поисках места для причала. По сторонам величаво отодвигались назад снежно-белые и красные дома.
– Капитан сказывал, – негромко сообщил англичанин, – что в Любеке еще три сотни лет назад, устав от пожаров, горожане решили дома строить токмо из обожженного кирпича. Посему ничего деревянного тут более нет.
Любек оказался еще одной Венецией, обнаруженной Зверевым за время своих последних поездок. Построенный в устье реки Травы, за время своего величия он успел расползтись по многим островам. Высокие дома отражались в тихих речных водах, их разделяли широкие мощеные улицы, почти не загаженные мусором и нечистотами. Может быть, это не жилые дома, а всего лишь склады? Во всяком случае, пахло здесь не европейским городом, а самым настоящим заливным лугом, недавно освободившимся от половодья.
– Вон, перед баржой свободное место, – вытянул руку Мэтью. – Набережная низкая, выберемся.
Гости причалили, скромно забросив веревку на причальный канат низко, чуть не вровень со шлюпкой осевшей баржи.
– Я на торг в первую руку пойду, опосля к ратуше. Вы, коли ранее обернетесь, лодку назад сюда пришлите. Ждать меня не ждите. Кто знает, сколько времени хлопоты займут? Опосля сам возвернусь.
Они раскланялись с дядюшкой, после чего, уводя Андрея по мощеной и вроде даже вымытой улице, Мэтью Ро громко зашептал:
– Вы ничего не говорите, князь Андрей. Русских здесь считают наивными богатыми дурачками, обманывать которых достойно и легко. Посему говорить стану я, и торговаться тоже. Вы лишь кивайте головой, когда я на вас укажу. Можете считать, сотню талеров я для вас сохраню уже сегодня.
Дальнейшие события остались для Зверева понятны от силы наполовину. Англичанин, ничуть не смущаясь своего драного вида, решительно шагнул в одну из контор, что выходили на улицу тяжелыми резными дверьми, пару минут пообщался внизу с клерком, похожим на церковного послушника, затем прошел в дом, вместе с князем поднялся на второй этаж и затеял оживленный разговор с чисто бритым бюргером, одетым в серый пыльный парик, длинный камзол и парчовые панталоны с кружевными чулочками. Разговаривали они, опять же, по-английски. Звереву оставалось только сидеть в кресле, закинув ногу на ногу, и гадать: ждет Пахом внизу или плюнул на все и отправился к лодке? Он ведь холопу ни слова не сказал.
Мэтью Ро размахивал руками, мотал головой, иногда вскакивал и направлялся к дверям, чтобы потом вернуться к столу и, нависая над собеседником, угрожающе что-то обещать, затем опять садился, опять вскакивал… Наконец он повернулся к Андрею:
– Вы сможете заплатить четыре с половиной тысячи дукатов?
– Полторы тысячи талеров? – Зверев потер подбородок. Ушкуй, казавшийся большим мореходным судном, обошелся всего в сотню. Но и каракка, что он видел на рейде, превышала новгородский кораблик во много, много раз. Князь Сакульский недовольно поморщился, но кивнул: – Да, я заплачу.
– Тогда сделка почти закончена. Мистер Вильянди хотел бы осмотреть каравеллу, после чего готов послать вестника за нужной нам караккой. Она, к сожалению, находится не здесь, а в Киле. Но уже завтра успеет перейти сюда. Я осмотрю его судно, и можно будет подписать обе купчии.
Пахом, разумеется, ожидал внизу, напротив служки, глядя ему в переносицу и ласково поглаживая остроконечный обух. За десять минут они добрались до лодки – и тут вдруг перед князем упали на колени люди Юрия Семеновича:
– Прости, княже, недоглядели!
– О чем?
– Холоп твой пропал, княже.
– Как пропал?
– Выбрались мы ноги маненько размять. Хватились – ан его и нет нигде. Этого, мальчонки. Косой который.
– Как он мог пропасть? – Зверев удивленно глянул на дядьку, тот пожал плечами:
– Не ведаю, чего в умишке косоглазом творится. Не иначе, помутилось что-то.
– Он что думает, мы тут за ним по всему городу бегать станем? Дурак косоглазый, ни языка не знает, ни места.
– Отчего же, пресветлый князь, – неожиданно вмешался торговец. – С русским языком его тут многие поймут.
– Ладно, сейчас не до того, – закончил Андрей дискуссию. – В шлюпку садитесь. Дела важнее.
С полчаса они добирались из города до рейда, еще часа полтора мистер Вильянди лазил по трюмам, палубам и даже мачтам каравеллы. Затем он о чем-то пообщался с Мэтью Ро, после чего англичанин развел руками:
– Он должен проверить, нет ли в сыскных грамотах запросов по поводу нашего корабля. Он видит, что она взята с боя. Я клялся, что сам сидел в трюме, а вы – мои освободители и ныне честные владельцы, но он боится претензий от прежних хозяев. Если таковых нет, он готов подписать купчую прямо сегодня.
– Хорошо, пусть проверит, – согласился Андрей, и они все вместе опять забрались в лодку.
Спустя еще полчаса шлюп причалил к прежнему месту. Правда, теперь в проулке дежурил караул из шести пикинеров в кирасах и дворянина в кафтане, похожем на длинную венгерку с шелковыми стягивающими шнурами на груди и опоясанного ремнем с прямым полуторным мечом. Рядом с ними крутился Васька.
– А вот и косой. – Пахом первым выбрался на набережную и притянул к себе лодку за пеньковый линь. – Где тебя носит, олух царя небесного?
Мальчишка попятился к дому, а когда на мостовую выбрался Андрей, внезапно выскочил вперед:
– Это он, он, он! Все это он, я знаю!
– Князь Сакульский? Я прошу сдать оружие и следовать за мной.
– В чем дело, боярин?
Васька шмыгнул за спины караульных, Пахом двинулся к нему, но трое пикинеров тут же опустили оружие, а еще трое подступили к лодке, чтобы не дать холопам вылезти из нее на берег и помочь князю. Ситуация складывалась не самая приятная. Двое (те, кто в лодке, – не помощники) практически безоружных и бездоспешных людей против семерых, шестеро из которых в какой-никакой, а в броне. И потом, что будет, если они сейчас, прямо на улице, перебьют местный караул? Забудет про это Любек или организует погоню и истребление по полной программе? Зверев больше склонялся ко второму варианту – не забудут и не спустят.
– Стой, Пахом! – Он расстегнул ремень и кинул ему пояс с ножами, ложкой и кошельком, вытряхнул кистень. – Я уверен, это какая-то ошибка. Скоро вернусь. Ты, главное, князя Друцкого упреди. А ты, Мэтью, продолжай сделку. Ничего не отменяется, каракка нам нужна.
– Оружие мне! – кинулся к Пахому дворянин, но тот моментально перекинул ремень в лодку.
– Какое оружие, боярин? – остановил за плечо начальника караула Зверев. – Там был только кошелек. А я не стану дарить серебро тому, кто хватает меня на улице. Отваливайте, ребята.
– Ничего, – скрипнул зубами дворянин. – В магистрате ты засмеешься иным голосом. Специально приду послушать. Взять его, ребята! К ратуше повели!
Пикинеры развернулись, выставили копья уже в сторону Зверева и, легонько покалывая его остриями, погнали по улице. Васька, опасливо оглядываясь в сторону оставшегося на набережной Пахома, забежал вперед.
– Ты тут чего делаешь, дурак косой? – поинтересовался Андрей.
– Обмануть хотел, княже? Себе все присвоить? – зло выкрикнул Васька, втянув голову в плечи и глядя одним глазом на хозяина, а другим – на стены домов. – А вот не будет такого! Там, почитай, десять пудов золота! Золота! А ты три шапки серебра всего отсыпать хотел. А теперь я половину получу! Половину! Половину!
– Кто же тебе столько золота отдаст, идиот? В яме выгребной утопят, и не вспомнит никто.
– Дадут половину, дадут! – чуть не подпрыгнул от возмущения холоп. – Мне батюшка здешний обещал! И на бумаге записано!
– Откуда здесь батюшка, кретин безумный? Здесь только ксендзы-схизматики да лютеране-еретики… Ой! – Зверева ощутимо укололи пиками сразу двое караульных. Он открыл было рот, дабы обложить их от души, но в последний момент передумал. Лишних дырок на шкуре ему пока не требовалось. И вообще, не следовало торопить события. Если Пахом успеет сообщить дядюшке о неприятностях до того, как на судно за золотом явится стража, – они пятака медного от князя не выцарапают. А пока…
Пока оставалось любоваться красотами старого Любека. Посмотрите налево – видите кирху двенадцатого века из красного кирпича; посмотрите направо – видите храм корабельщиков одиннадцатого века из красного кирпича; посмотрите прямо – видите ратушу тринадцатого века из красного кирпича. Интересно, а почему здесь все шпили одинаковыми делают? Хотя бы на круглые им фантазии не хватает?
Они миновали низкий полуовальный лаз, похожий на вход в подвал, – и Андрея внезапно толкнули в него. Да так лихо, что он потерял равновесие и растянулся на полу.
– Ходить не умеешь?! – Удар древком копья по затылку, и князь потерял сознание.
Пришел он в себя уже в камере – настолько тесной, что сесть и вытянуть ноги было невозможно. Особенно, если учесть присутствие соседей: трех покрытых лохмотьями скелетов, один из которых уже рассыпался на составляющие, а два других выглядели пока ничего, бодренько. Далеко над головой голубело небо. Стенки были в высоту этак этажей с семь, причем гладкие – не вылезти. Если ты только не птица ворон вроде тех, что сидели наверху на краю «колодца» и с интересом рассматривали нового постояльца.
– Вот засранцы, – со вздохом посетовал Зверев. – Надо же такое придумать: чтобы и в тюрьме сидел, и без крыши над головой!
Особого беспокойства он не испытывал. Руки не связаны, заклинания на отпирание замков он еще помнил. Дождется темноты да выйдет отсюда без всяких приключений. Днем рисковать не стоит: в тюрьме наверняка хватает лишних людей, которые уходят на ночь по домам, а сейчас могут увидеть постороннего и наделать ненужного шума.
– Интересно, мне воды дадут, или по распорядку дождя ждать полагается? Еще метлу надо попросить, подмести тут немного. Хотя как раз метлы, пожалуй, не дадут. Побоятся, что улечу.
Время медленно тянулось, не желая приближать минуты освобождения. Казалось, он сидит уже несколько часов – а небо оставалось по-прежнему светлым, словно на дворе стоял ясный полдень. Андрей так расслабился, что, когда отворилась дверь, он просто вытянул в нее ноги и с наслаждением произнес:
– Ну, наконец-то, у меня все затекло.
Однако за ноги его вдруг грубо выволокли из камеры, опять стукнули по голове – на этот раз не до потери сознания, – и потащили по темному коридору. Сотня саженей – и он оказался в просторной комнате с высокими готическими окнами. Здесь командовал плечистый, обнаженный по пояс мужчина в кожаных штанах, заправленных в черные сапоги, круглолицый, усатый, с бритым подбородком. Глянув на прибывшего, он коротко указал:
– На кресло, – и отвернулся к камину, выражая полную уверенность в том, что приказ будет выполнен.
Зверева усадили в прочное, сработанное из толстых брусьев кресло, прижали руки к подлокотникам, крепко примотали. Предплечья тут же заныли:
– Что у вас тут, шипы, что ли? – недовольно пробормотал он.
– А ты думал, тебе соломки подстелют? – хмыкнул у камина мужчина.
Андрей обвел комнату взглядом и понял, что соломкой тут не пахнет. Несколько жаровен, сколоченное из досок колесо, развешанные на стене, в кожаных карманчиках, щипцы самой разнообразной формы, деревянные, с железной скобой, наручники и тисочки за ними… Утешало лишь то, что жаровни не горели, – видимо, на сегодня пыток не планировалось.
Время скакнуло с места и понеслось во весь опор. Зверев предпочел бы теперь просто посидеть, и чтобы ничего не происходило как можно дольше, – но появились какие-то щекастые рожи в широких балахонах, в париках и клоунских беретах, засуетились, расселись впятером за длинным столом. Тот, кому досталось самое высокое кресло, стукнул молотком:
– Объявляю следствие открытым… – Он вдруг наклонился, произнес несколько слов на другом языке. Ему отозвался мужичок на краю стола, внешне неотличимый от всех прочих, поклонился, взялся за перо и начал быстро заполнять верхний лист довольно толстой бумажной стопки.
– Дайте мне донос, пригласите свидетеля.
В комнату завели присмиревшего косого Ваську, тискающего в руках свою шапку, уже похожую на обычную тряпку.
– Василий Друцкий, с ваших слов записано, что сей чародей на ваших глазах варил зелья колдовские, разговаривал с мертвыми и накладывал заклинания, запирающие дороги от путников… – непрерывным речитативом пробормотал главный. – Записано верно, господин Друцкий, вы подтверждаете свои слова?
– Да, боярин, – кивнул холоп. – Своими глазами все видел, колдун он. И знахарь деревенский сие подтвердил, и за то князь его батогами бил.
– Кого вы слушаете?! – громко возмутился Зверев. – Он же сам упырь! По ночам кровь у людей пьет. Гляньте, зубы у него какие отросли. Только зазевайтесь – глотку перегрызет. Еще и Друцким назвался!
Щекастые рожи синхронно повернулись к мальчишке, тот испуганно закрыл рот ладонью, отрицательно замотал головой. Судьи принялись что-то обсуждать на своем языке. Минут за пять пришли к общему выводу, сообщили его полуголому. Тот кивнул, позвал из-за двери помощников. Те начали отвязывать Андрея от кресла. Но не успел князь обрадоваться, как его вдруг уложили на пол лицом вниз, содрали сапоги и штаны. Потом, поднимая, вытряхнули из ферязи и рубахи, опять ткнули носом в грязный пол. Вокруг затопали шаги, кто-то закашлялся.
– Обращаю внимание трибунала на наличие под левой лопаткой подозреваемого печати сатаны – трех крупных родинок, расположенных рядом, как от прикосновения трезубца, – перешел на русский язык главный следователь.
Андрея опять подхватили, посадили в кресло, примотали руки.
– Можете гулять, теперь это надолго, – разрешил полуголый, присел перед креслом и начал что-то там делать, стуча досками.
На столе тем временем появились какие-то книги, большие медные распятия. Следователи что-то обсуждали – но опять не по-русски. Наконец один, сидевший рядом с главным, взял распятие, обошел стол, прижал крест Андрею ко лбу:
– Именем Господа нашего, Иисуса Христа, призываю тебя покаяться в принятии печати антихристовой, в занятии гнусными богопротивными жертвоприношениями, в сатанинских службах и в колдовстве.
– Чья бы корова мычала, – хмыкнул Зверев. – Еретики, бога на Мамонну променявшие, мне тут про Христа рассказывать станут!
– Он не кается, – с сожалением развел руками следователь и вернулся за стол.
Его сменил перед креслом полуголый усач, показал пленнику длинный, с половину локтя, деревянный клин, опустил вниз, взмахнул молотом, вгоняя его куда-то перед креслом…
От неожиданной и страшной боли у Андрея перехватило дыхание, перед глазами запрыгали розовые пятна. Он дернулся, пытаясь освободиться, – но это оказалось невозможно. Палач тем временем нанес еще два сильных удара, уводя боль за пределы возможного, – и только теперь у князя вырвался яростный крик боли.
Когда-то в детстве Андрей прищемил дверью палец. И это было больно. Сейчас в такую же ловушку попали обе ноги ниже колена.
– Признаешь ли ты вину свою в колдовстве богопротивном, грешник, или продолжаешь упорствовать в мерзости своей.
Зверев не мог ответить ничего, поскольку помимо воли продолжал кричать от боли. Палач принес от стены еще клинышек, показал его с довольной улыбкой, опустил, взмахнул молотом: удар, удар, удар…
– Признаю-у-у!!! – Один Бог знает, какой силы воли стоило Звереву сохранить среди терзающей тело муки хоть какие-то проблески сознания. – Признаю, признаю!!! – вопил он изо всех сил. – Дайте бумагу, я начертаю знак, которым отметил чумные места! Чумное зелье, принесенное в город! Я отметил чуму знаками!
Щекастые рожи зашевелились, крайний подсеменил к Андрею, сунул ему в пальцы перо, поднес бумагу. Князь только дернул пальцами, уронив жирную кляксу.
– Развяжи ему руку, – потребовал следователь.
– А вдруг буянить начнет?
– Как он забуянит в испанских-то сапогах?
Полуголый пожал плечами, начал распутывать веревку. Когда рука оказалась на свободе, Андрей с облегчением заговорил, водя пером над листом, словно готовясь начертать изображение:
– Тебе, Среча тихая, ночи царица, покоя владычица, поклон свой пришлю, о чести спрошу…
– Ну, рисуй, – потребовал следователь.
– Да он же колдует! – сообразил палач.
Но было уже поздно: взмах руки завершил заклинание, способное убаюкать даже воду, и все присутствующие вмиг уснули, кто где был. Одни – на столе, другие – и вовсе на полу.
Андрей, тихо скуля от боли, распутал вторую руку, наклонился вперед… Лучше бы он своих ног не видел вовсе! Из-под ногтей сочилась кровь, ступни посинели, под коленями набухала опухоль. Встать, добраться до ножа он пока не мог – пришлось, постанывая и повизгивая, раскачивать клинья, вытягивать их. Наконец голени освободились – но ступить на ногу он все равно не мог! И боль ничуть не отпускала.
Предвкушая очередную вспышку острой боли, Зверев качнулся вперед, упал, подполз к мирно посапывающему палачу. Смочил палец в своей крови, начертал тому крест на лбу, другой – на ямочке жизни, что меж ключицами, третий крест поставил на животе. Наклонился к самому лицу, прочитал заклинание Мары: заклятие смерти, вырывающее у человека душу, – и тотчас приник к губам несчастного, всасывая выскальзывающую из тела жизнь. Откинулся на спину. Чувствовал себя он бодрее – но резь в ногах не проходила.
– Ладно… Вы хотели поймать колдуна? Так вам это удалось… – Андрей добрался до следователя, все еще сжимающего листок бумаги, высосал жизненную силу у него, поднялся на ноги, дошел до стола и убил еще одного щекастого искателя истины. Теперь он мог уверенно ходить, чувствовал себя бодрым и сильным – но от проклятой боли было не избавиться. Никак.
Андрей оставил остальных следователей, собрал свою одежду, кое-как облачился. Остановился возле безмятежно раскинувшегося холопа.
– Ну что, дурак косоглазый, блеск золота мозги выел? Жил бы ты на серебре богачом. Потянулся к лишнему – получишь то, чего другим пожелал…
Он вытянул из кожаного карманчика инструмент, похожий на шило, сделал всем умершим по два укола над артерией, потом мазнул губы мальчишки кровью, подтащил его лицом на шею палача. Одного из следователей выволок на середину пола, вложил в руку крест, вытянул его в направлении «вампира». Картина получилась изумительная: инквизитор пал, останавливая упыря во время кровавого пиршества.
– Теперь выкручивайся, если сможешь.
Он отворил дверь, вышел в темный холодный коридор. Тащили его сюда слева – значит, поворачивать нужно направо. Каждый шаг отдавал мучительной болью. Но не останешься же тут, пока заживет?! Приходилось терпеть, прихрамывая на обе ноги.
Саженей через пятьдесят коридор повернул – и Андрей наткнулся на паренька в кирасе, с мечом на боку.
– Слава Богу! Скажи, где тут выход?
– Впереди… – растерянно ответил караульный. – Напротив окна лестница будет. Она как раз… А ты кто?
– Колдун, – потеряв от боли всякое желание врать и оправдываться, ответил Зверев. – Поймали ваши магистраторы. Стали спрашивать. Я оказался настоящий, вызвал троллей, и их сейчас жрут. Потом к вам выскочат. Хочешь, беги, выручай. Или, может, на тебя здесь мертвецов осенних напустить? Их по камерам полно…
У парня с каждым словом глаза раскрывались все сильнее и сильнее, а при последнем предложении он утробно икнул и сполз по стене, закатив зрачки.
– Вот те раз, – удивился Зверев и двинулся по указанному пути. Еще один караульный стоял на улице, за дверью. Но он никаких вопросов задавать не стал. Раз на своих ногах вышел человек – стало быть, не арестант.
Почуяв, как ветер несет с моря порывы свежести, князь Сакульский повернул, ускорил шаг. Чтобы выйти на набережную, у него ушло всего четверть часа. Он увидел водный простор, заставленный кораблями рейд. Однако среди судов не оказалось ни ушкуя, ни нефа. Была каравелла – но купчую на нее Мэтью Ро наверняка уже подписал.
Солнце стояло еще высоко, но больные ноги не располагали к долгим прогулкам. Андрей похромал вдоль заставленной причалами набережной, нашел каменный трехэтажный склад, вокруг которого не царила суета, отпер заклятием дверь, изнутри, помимо засова, поджал ее стоящей у стены метлой, вбив древко в щель снизу, побрел среди бочек, мешков, плотно увязанных кип. Обнаружил уложенные высокой кипой тюки с тканями, забрался на самый верх и развалился на тонком английском сукне, с наслаждением вытянув чуть не в голос плачущие ноги.
– Надо же было так попасться! А еще колдун называется. Прошлое он видеть может, будущее видеть может. А то, что с самим через пару дней случится, – и не заподозрил. Какого лешего тогда свечи с жиром мертвецов с собой вожу? Зачем заговоры Лютобора столько месяцев зубрил?
Покой приносил телу хоть какой-то отдых – но выспаться ночью боль так и не позволила. Посему выбрался из своего убежища Зверев на рассвете, когда добрая половина Любека еще продолжала почивать в своих постелях. С осторожностью ступая, двинулся вдоль набережной вверх по Траве, вспоминая место, куда причаливала лодка, и поглядывая, нет ли впереди на улицах городских караулов.
Опасности удалось обойти, и где-то через час после рассвета Зверев постучал в дверь лавки торговца подержанными парусниками. Открыл служка.
– Хозяин здесь?
Клерк непонимающе пожал плечами, помотал головой.
– Ты чего, по-русски не понимаешь?
– Руссич… Найн…
– Я подожду. – Князь отодвинул слугу в сторону, вошел, уселся на лавку, откинувшись к стене. Клерк потоптался, махнул рукой и вернулся к себе за стол.
Ждать пришлось почти до полудня. Наконец дверь отворилась, появился торговец, раскрасневшийся и явно веселый.
– День добрый, господин хороший, – поздоровался, не поднимаясь с лавки, Андрей. – Я хотел поинтересоваться, какова судьба моей каракки? Ты обещал, что сегодня она прибудет в Любек.
– Вы здесь, светлейший князь? – подпрыгнули брови на лице хозяина. – Откуда?
– Я же сразу предупредил, что это всего лишь недоразумение. Меня отпустили еще вчера, но я поленился возвращаться на судно. Отдохнул на постоялом дворе, а утром пришел сюда, за караккой. Ведь наш договор остается в силе?
– Что там случилось?! – недовольно спросили с улицы. – Мне тут что, с холопами ждать?
– Ой, простите! – Торговец протиснулся между столом служки и лавкой, освобождая проход.
В контору поднялись Мэтью Ро и дядюшка Юрий Семенович.
– А каракка пришла, – торопливо закивал хозяин. – На рейде она. Капитан ваш осмотрел ужо, принял без замечаний… Ох, страх какой, – перекрестился он. – А по городу, светлейший князь, сказывали, вчера в магистрате настоящего оборотня споймали. По доносу иноземца взяли, начали спрос вести, а он перекинулся, да всех вокруг жрать начал. Насилу ему пасть железом заковали. Ныне после полудня на площади прилюдно сожгут. А я уж подумал, прости Господи… – Торговец стал креститься, но даже это делал как-то криво, задом наперед.
– И ты подумал, что это я? – деланно рассмеялся Зверев. – Ерунда какая. Сам подумай, ну, разве похож я на колдуна или уж, прости Господи, на упыря-оборотня?
Он тоже перекрестился, только правильно, достал и поцеловал нательный крестик, который вчерашние мучители почему-то не стали снимать с его шеи. Может, решили «не заметить»?
– Это вы, князь Андрей? – настала очередь выражать удивление англичанину.
– Разумеется. Честному человеку опасаться правосудия незачем.
– Вы это серьезно, князь?
– Рад видеть тебя, Андрей Васильевич. – Тощие капитан и князь Друцкий легко разместились там, где не мог развернуться упитанный бюргер. – Я купчую на каракку на себя велел выписать.
«Правильно…» – одними веками подтвердил Зверев.
– Ох, душно здесь, – потер горло князь Юрий Семенович. – Давай выйдем на воздух.
На улице, в стороне от чужих ушей, дядюшка быстро отчитался:
– Я, как Пахом меня упредил, ушкую велел сразу в Данию идти, в бухте Оденса якорь бросить. Неф людей с него заберет и вернется. Тут все рядом, страны крохотные. Послезавтра всяко вернется.
– Мне бы лучше на глаза прохожим не показываться, княже.
– Захар тебя в харчевню проводит, в коей мы комнаты сняли. Третьего дня людей на неф погрузим да и уйдем отсюда. Я ведь Вулленвеверу уж и задаток дал. За тысячу человек, как одна копеечка.
– Тысячу? – не поверил своим ушам князь Сакульский. – И он обещался их привезти?
– Если желает получить полтора пуда золота, друг мой, он это сделает. Полтора пуда, Андрей Васильевич, – и для Любека куш, который не видывала даже городская казна.
– Как же вам это удалось, дядюшка?
– Я прошелся по торгу, Андрюша, – довольный собой, Друцкий начал откровенно фамильярничать. – Прикинул, сколько нынче выставлено невольников, сколько за них запрашивают. Получилось, что сегодня немногим больше тысячи рабов здесь купить можно. Но ты сам понимаешь, коли я куплю всех у одного торговца, а опосля перейду к другому, то цены уже раза в полтора подрастут. А к третьему-четвертому могут и втрое-вчетверо вырасти. И тогда я иду в магистрат, требую доложить о себе бургомистру. Это вроде воеводы нашего али наместника. Прихожу и предлагаю ему цену, на одну пятую больше, нежели на торгу просят. Нам – выгода сплошная. За превращение золота в монеты десятую часть отдать надобно, да цены вырастут – тоже убыток. А так я Юргену Вулленвеверу сразу мешок с сотней талеров на стол кинул, да и сказал, что полтора пуда золота за тысячу рабов плачу. Пятая часть ему за хлопоты пойдет, прочее он может торговцам отдать, когда властью своей товар изымет. Дабы те тоже не в убытке остались и недовольства не проявили. Полтора пуда золота! У него аж дыхание перехватило. Чего там, у меня и у самого перехватило, как я первый раз твою добычу увидел. В общем, взял бургомистр Юрген задаток да поклялся, что весь товар к четвертому дню в порту города нас ждать будет. Он – товар дает, я – золото. Тут обмана быть не может.
– Если только он, как ростовщик стокгольмский, нас бандитам не сдаст. Уж очень удобно: сперва золото получить, а опосля товар назад вернуть.
– А без сего риска по морю Варяжскому плавать вовсе невозможно, – развел руками князь Друцкий. – Раз отбились, авось и дальше нас Господь не оставит.
– Тысячу рабов… Может, часть посадить на каракку?
– Твой англичанин, Андрей Васильевич, сказывал, работу на ней поперва сделать надобно. Задаток истребовал.
– А, помню, трюм разгородить…
– Князь Юрий, – появился в дверях лавки капитан. – Купчая готова. Потребны подпись ваша и серебро.
– Да, иду…

За край Земли

Следующие пять дней князь Сакульский лежал. Сперва лежал в комнате пропахшего селедкой и дешевым пивом трактира, потом – в просторной каюте нефа, за кормой которого, прямо под окном, плескалось море. Пахом не отходил от своего воспитанника ни на шаг, поминутно хватаясь за саблю, словно кто-то на корабле мог угрожать его господину. Сам приносил еду, вино, сам поправлял постель, открывал или закрывал окно, когда воздух становился слишком свежим.
– Ты бы, чем меня караулить, – наконец не выдержал Зверев, – лучше бы сундук мой с ушкуя привез. А то самому мне туда перебираться тяжело будет.
– Зачем тебе, княже? Разве тут чего не хватает?
– Нужно, Пахом. Не хочу дважды наступать на одни и те же грабли. Очень нужно. Прямо сейчас.
– Дык, не вернулся еще ушкуй.
– Откуда?
– Из Любека. Людей он наших и невольников часть за караккой повез. На два корабля сразу нас не хватает.
– Где же мы?
– У острова Фюн, в бухте Оденса. Князь Юрий Семенович сказывал, ты короля датского увидеть хотел.
– Хотел, – приподнялся на локтях князь Сакульский. – А разве столица Дании не Копенгаген?
– Про столицу не ведаю, княже, а король здешний на острове этом живет. Сказывают, зело покушений на себя боится, а потому живет на отдельном острове. Посередь острова озеро повелел выкопать, а на озере из тысячи дубов корабль огромный построил и плавает постоянно по кругу, дабы никто чужой добраться до него не мог.
Зверев только хмыкнул. Организатору стокгольмского «праздника», пожалуй, было кого бояться. Особенно если такие веселья он устраивал неоднократно.
– Ладно. Доставь сюда сундук, как только ушкуй вернется в бухту.
– Сделаю, княже.
Ждать пришлось до вечера. Как вернулся ушкуй, Андрей не видел, но незадолго до сумерек Пахом и Звияга внесли и поставили возле стены заветный сундук.
– Как рука? – кивнул холопу князь.
– Смотря какая, – вполне бодро улыбнулся тот. – Одна работает, вторая шевелится.
– Скоро сравняются. Пахом, мне нужны жаровня, какое-нибудь корыто и ведро воды. Можно прямо из-за борта.
– Слушаю, княже… – Слуги вышли, а Зверев поднялся, прошелся по каюте от стены до стены. Ноги болели, но уже терпимо, морщиться при каждом шаге не заставляли. Он открыл сундук, достал туесок с воском, подаренный старым волхвом, отковырнул кусочек величиной с грецкий орех, ножом несколько раз поскоблил себя по носу – Лютобор утверждал, что это самое сальное место на всем теле, – вытер клинок о воск. Чтобы узнать судьбу, много жира не нужно. Главное не количество, а умение чародея.
– Жаровня, княже. За корытом Звияга в передний трюм побежал. Там всякие хозяйственные комнаты. Угли зажечь?
– Да, Пахом.
Андрей бросил воск в оловянный кубок, поставил его в жаровню рядом с углями, на стол установил глиняную трубочку, оторвал с изнанки рубахи льняную нить, опустил с края внутрь. Дождавшись, пока воск растопится, князь его тщательно перемешал, разводя крупицу собственного сала во всем объеме. Затем аккуратно, через край, вылил воск в трубку.
Тем временем Звияга принес корыто:
– Прости, княже, одной рукой из-за борта ведра не вытянуть.
– Хорошо, ступай. Пахом, ты зачерпнешь?
Вскоре вода уже плескалась в корыте.
– Тебе, я думаю, лучше уйти, – предложил дядьке Андрей.
– Дозволь остаться, княже. Все едино понимаю, неладное ты затеял. Хоть своими глазами увижу. Зело много страстей люди про кудесников сказывают.
– Врут. Ничего особенного в этом нет.
Князь прочитал заклятие ночной богини, прислонил корыто с застывшей водой к стене. Снял со стола трубку, выдавил получившуюся свечу, зажег от жаровни и поставил перед зеркалом, наговаривая заклинание богини смерти:
– Покажи мне, Мара, что сегодня меня ждет…
Отражение в водяном зеркале не изменилось, но Зверев знал, что это обманка. Он просил показать себя – вот он себя и видит. Но достаточно привстать и глянуть через верх, в будущее…
Замелькали картинки. Вот он верхом… Скудные палаты какого-то дворца… Опять корабль, море… Полыхнуло пламя! Андрей присел, вглядываясь в изображение: вот он отчаянно рубится бердышом с наседающими в кирасах бритыми чужаками, вот и Пахом, тоже в кирасе…
Зверев присел, «отматывая» картинку назад, посмотрел снова: на неф накатывает корабль, похожий на большую каракку. Палуба врага забита многими десятками воинов. Может, даже сотнями. Каракка, как обмолвился англичанин, матросов принимает до семисот бойцов. Абордажные мостики зловеще выросли над бортом, «кошки» с канатами цепляют неф за толстые многослойные борта. По палубе испуганно мечутся считанные защитники: Пахом, сам Андрей, Тришка, несколько холопов Друцкого. У штурвала невозмутимо возвышается седовласый Лучемир, рядом с ним – рыжий мальчишка.
– Пр-р-роклятье! – Зверев провел рукой над корытом, и вода выплеснулась на пол.
– Что это было, княже?
– Наше будущее, Пахом. Наше с тобой будущее. Дня через четыре. – Князь Сакульский отошел к распахнутому окну, потер, нахмурившись, виски. – Этого и следовало ожидать. Кто нас отсюда с таким прибытком выпустит? В Стокгольме про нас стукнули, в Любеке же половина города видела, как сотни невольников на неф заталкивали, в каждом углу вповалку лежат, ступить некуда. Хорошо, баб и детей больше половины. Мужики уже давно бы взбунтовались.
– Князь Юрий Семенович обещал, кто послушный будет, с семьями не разлучать. А кто бузить начнет, по раздельности продать. Детей отдельно, баб отдельно, мужей в третью сторону. Вот и опасаются.
– Не выпустят, не выпустят… – как заклинание, продолжал твердить Зверев.
– Как же они сами плавают, княже?
– А так и плавают, Пахом. У каждого по сотне матросов с мечами да десятки арбалетчиков на мачтах! Наши купцы, сказывают, как на закат плыть, на ладью по сорок воинов судовой рати набирают. А корабельщиков у них всего два десятка. Так и плавают, что, чуть зазеваешься, на судовой рати сэкономишь – враз тебя на дно морское, корюшку кормить отправят. Корюшка весной из моря ох какая жирная возвращается! У нас же два десятка воинов на три корабля. Невольникам оружия не дашь – очень им надо за нас животы класть. Проклятье! Для ушкуя этого еще хватит: кому надо ради такой маленькой добычи с двумя десятками воинов насмерть грызться. Но неф и каракка…
– Мы погибнем?
– Не дождетесь… – Андрей прикусил губу, потом распорядился: – Пока мы с князем к королю ездим, купи цепей прочных. Таких, чтобы топором и мечом не разрубить было. Две, длиной по десять сажен. И «кошки» пусть с концам приклепают прочные. Еще тебе смола потребуется, хворост, масло осветительное. Хотя тут любое сойдет. Вырубишь на левом борту два проема вровень с палубой. Англичанину от моего имени скажешь, чтобы ночью тайно всех невольников…

* * *

Остров Фюн оказался землей довольно крупной, по площади вдвое больше имения Лисьиных, а потому пересекать его пешком пришлось бы довольно долго. К счастью, в харчевне города Оденс удалось взять под залог двух потрепанных жизнью кобылок, и они бодрой трусцою понесли путников к центру острова, к таинственному озеру, по которому якобы плавал королевский корабль из тысячи дубовых бревен.
Каково же было разочарование Андрея, когда через два часа пути вместо плавучего дворца он увидел впереди темно-коричневый трехэтажный кирпичный замок, с круглыми башнями, выпирающими на каждом из углов. К тому же замок недостроенный: правая часть стены заметно не дотягивала до высоты левой, кровля отсутствовала вовсе, сбоку выпирала длинная балка, подпертая посередине еще двумя и с блоком на конце – стрела средневекового строительного крана.
Мнение о замке резко изменилось, когда путники подъехали ближе. Оказалось, что стены его поднимаются прямо из воды вполне приличного озерца – с половину версты от берега до берега. Замок стоял не на острове, нет, – он возвышался прямо посреди пруда!
– Ничего себе ровчик откопали, – присвистнул, спешиваясь, Андрей. – И как же теперь туда постучаться? До дверей разве из лука добить можно.
– Со строителями переплывем. Вон, кирпичи на берегу свалены. Кирпичи – не шерсть, много за один раз не нагрузишь. Стало быть, постоянно возить должны.
Однако на подходе к груде колотых кирпичей князей остановил лощеный дворянин в белых чулках, в зеленом кафтане с длинными, до колен, фалдами, в такой же зеленой шляпе с распушенным, похожим на страусиное, пером и пышным бантом на уровне ворота. За спиной щеголя покачивали пиками человек пятнадцать караула – в кирасах и узких касках, похожих на разрезанное пополам куриное яйцо.
Он заговорил по-своему, и Андрею пришлось служивого перебить:
– Передай, боярин, что князь Друцкий и князь Сакульский прибыли к нему с визитом.
– Русские? – перешел на нормальный язык дворянин. – Почему же вы решили, что наш великий король станет тратить на вас свое время.
– Передай, у нас есть рекомендация. От барона Ральфа Тюрго.
– От барона? Королю? – насмешливо скривился начальник караула. – А от золотаря деревенского у вас рекомендаций нет?
– Что?! – Князь Друцкий хватанул рукой воздух там, где должна была находиться рукоять сабли.
– Оставьте, князь, – положил ему руку на плечо Зверев. – Нам нужен король, а не тушка дохлого грубияна.
– Что-о?! – схватился за меч датчанин.
– Да-да, любезный, я уверен в твоей храбрости против безоружных путников, – кивнул Андрей, поднимая правую руку к уху и зажимая под локтем грузик неизменного своего кистеня. – А теперь засунь свое мнение себе… в ухо и пошли доложить королю, что появились русские князья с вестью от барона Тюрго. Или королевская служба для тебя ничего не значит?
После минуты мучительного колебания дворянин отступил, спустился к берегу под кучей камней. Вскоре оттуда отчалила двухвесельная лодка. Вернулась она только через час – но со слугой в ливрее и в парике:
– Его величество ждет вас, господа князья!
Король Кристиан принял гостей в обширной зале с пыльным полом, сбитым из неструганых досок, с окнами без створок, из мебели имевшей только трон на небольшом возвышении, за спинкой которого висел гобелен с вытканным рыцарским поединком, да незамысловатый комод, сиротливо прижавшийся к стене. Оно и понятно – строительство. Неуютно, но безопасно. Чужому сюда уж никак не забрести. Павел Первый, помнится, тоже в недостроенный замок поторопился переехать. Также опасался покушений. Как вскоре выяснилось – правильно опасался.
Никаких придворных в зале не присутствовало: разговор предполагался о делах, о которых посторонним лучше было не слышать.
– Неужели это ты тот самый князь Андрей, урожденный Лисьин, о влиянии которого рассказывал мой вездесущий Ральф? – покачал головой король Дании. – Не слишком ли ты молод для какого-либо влияния?
Сам король выглядел лет на пятьдесят, на одутловатых щеках, подпираемых воротом-жабо, горел нездоровый румянец. Тело скрывалось под стеганым пурпуаном с пышными рукавами и такими пышными штанами до колен. На груди холодно блестело сапфирами золотое колье в две ладони диаметром. Но голове косо сидел бархатный берет с белым гусиным пером.
– Князь Андрей дважды спасал новому государю жизнь во время покушений, – вступился за родственника Юрий Семенович. – Коли царь кому и верит без сомнений, то токмо ему.
– Да, такое не забывают, – согласился Кристиан. – Хорошо, я буду краток. Я хочу, князь, чтобы Русь оставила свои домогательства на рыбацкие и зверевые банки на заливе перед Невой. Что ни месяц, жалобы о драках да членовредительстве до меня доходят. Ты, князь, должен позаботиться о том, чтобы рубежи наши восточные новгородскими ушкуйниками не тревожились и царь Московский на смуту, что у нас творится, не зарился, вниманием наши земли обходил. Так лучше сделай, чтобы он на востоке в войну большую ввязался и ему не до наших, балтийских, дел стало. Пока наши еретики супротив Римской церкви то тут, то там бунты поднимают, изрядно рубежи стран древних перемениться успеют. И лаптей русских нам тут не надобно. Пусть медведей в лесах ловит, а к нам не суется.
– Я тебе, что, слуга, ваше величество, чтобы приказы мне давать, как смерду закупному?! – с трудом сдерживая ярость, прошипел князь Сакульский. – Я тебе крест на верность целовал? Я тебе в службе клялся?
– Деньги ты от меня получил, расписку написал. Стало быть, службой мне теперь истинно обязан.
– Я расписку писал в том, что дружбу Руси с Данией беречь стану, вражды с нашей стороны не допущу. За старания такие ты, король, устами посланника своего, барона Тюрго, обещался невольников мне продать и путь им ко мне на Русь открыть. Дабы никто уходу людей препятствий не чинил! Между дружбой и службой ты, король датский, разницу понимаешь?
– Дерзок ты, малец, ох, дерзок, – распрямился на троне Кристиан. – Видать, не учен, как с сильными разговаривать надлежит. Ладно, дам тебе намек на будущее понятный. Как мыслишь, что государь твой, царь Иван, сделает, коли расписка твоя к нему в руки попадет? Расписка в получении серебра от посланника короля датского? Изменников никто не любит, ни на востоке, ни на западе. Клещи палача и испанские сапоги заставят тебя рассказать о своих предательствах так много, что ты и сам не подозреваешь! Тебе ясно, мальчишка? Либо честная служба мне – либо жаровня и иглы под ногти в подвалах московских подземелий!
– А ты знаешь, что такое два пуда золота, король? Это три тысячи рабов на рынках твоей прекрасной Дании или тридцать тысяч отборных головорезов сроком на целый год. Я вез золото тебе, король. Тебе, чтобы заплатить им за обещанных мне невольников. Но коли так, я могу развернуться и набрать себе в Германии и Ганзе наемников для одного доброго дела. Чтобы взять и разорить до основания Умио или Эвле, хватит и трех месяцев. Что скажет мой царь, когда я вручу ему ключи от покоренных городов, а ты пришлешь потасканную бумажку? Он скажет, что эта глупая подделка придумана из мести! Как считаешь, король Дании, Норвегии и Швеции?
– Я предупреждал, – припомнил довольный дядюшка. – Юный князь умеет добиваться влияния.
– Четыре дня, – холодно произнес Зверев. – Если тебе нужен друг при русском престоле, через четыре дня на причале должны стоять полторы тысячи невольников для посадки на мои корабли. Я подарю тебе за это два пуда золота. Вдвое больше, чем они стоят на торгу любой европейской державы. Пусть это скрасит твою обиду, ваше величество. Я даю слово, что в этом случае стану делать все, чтобы сохранять мир между нашими державами. Ты сможешь быть уверен за свои восточные рубежи до тех пор, пока я существую в этой вселенной. Если ты захочешь мирно забыть о нашей встрече, то пусть ко мне на каракку доставят мою расписку. Если же за четыре дня я не получу никакого ответа, то буду считать, что ты ищешь вражды.
– А как ты сможешь что-то считать, мальчишка, если сейчас я призову сюда стражу, вам со стариком привяжут на шею по добротному обожженному кирпичу и выкинут прямо в это окно?
– В этом случае, ваше величество, – раскланялся князь Друцкий, – не будет никакого друга при московском троне. Не будет никакого золота, ибо мои слуги скорее выкинут его в море, чем отдадут чужакам. Но будет очень, очень большая обида в душе молодого и горячего царя. Может статься, ему даже захочется отомстить. Война с Данией наверняка улучшит его отношения с вечно недовольным Новгородом. Они сумеют использовать новообретенные глубокие порты.
– Приятно было увидеться, ваше величество, – поклонился и Андрей. – Очень жаль, но мы вынуждены вас покинуть.
Дела…
Они молчали до тех пор, пока слуга не перевез их на берег озера, не провел мимо презрительно отвернувшегося дворянина и не подержал стремя, помогая подняться в седло.
– Что скажешь, дядюшка? – подобрав поводья, поинтересовался князь Сакульский.
– Я не знаю правителя, в казне которого хватает золота, – ответил Юрий Семенович и кинул слуге монетку. – Золота мало всегда. Два пуда, за которые можно отдать половину цены… Ради этого можно затеять даже маленькую войну.
Старый князь оказался прав. На четвертый день конные воины в стеганках начали сгонять к пристани Оденса воющую от ужаса толпу. Их гнали и небольшими группками по три-четыре женщины с цепляющимися за юбки детьми, и толпами в сотню человек – уже вместе с мужчинами, со стариками. Плач, крики, завернутые в платки младенцы на руках. Андрей ощутил в душе острую боль, как от вонзившегося между ребер стилета. Он впервые подумал о том, что совершает не самый лучший поступок в своей жизни. Что виновник этого кошмара – он, только он и никто больше! Не виновато ни проклятое золото, ни безлюдье его княжества, ни войны Реформации, ни датский король. Если бы он не затевал этой авантюры – то ничего подобного он бы не увидел. Конечно, этих несчастных невольников все равно кто-то гнал бы на рынок, кто-то продавал, кто-то покупал, – но он, Андрей Зверев, не приложил бы к этому своих рук. Но изменить что-либо князь Сакульский все равно уже не мог.
– Мэтью, ты видишь? – поторопил он англичанина. – Они идут к нам. Давай причаливай! Всех, кто с детьми, прячь в трюмы. Там не будет ветра и сырости. Прикажи, чтобы всех кормили только горячим! И начинали прямо сегодня.
– Мужчин лучше загнать под замок, князь Андрей. Как бы не взбунтовались. А бабы на палубе – и нам спокойнее, и команде веселее.
– Я не хочу, чтобы за время этого путешествия кто-то умер, Мэтью Ро, – отрезал Зверев. – Ты понимаешь меня, капитан? Сперва безопасность детей, потом опасность бунта.
– Вы платите, князь, – пожал плечами англичанин, – ваше добро. Но, спасая десяток младенцев, вы рискуете потерять судно и весь груз.
– Я не хочу терять младенцев. Поднимай паруса, иди к причалу.
В то время как невольники шли и шли по трапу в темные недра огромного корабля, с борта маленького ушкуя, похожего рядом с караккой на выпавший за борт бочонок, трое бледных невольников выгрузили сундук и замерли рядом. Андрей подвел к обитому железом ящику графа Латье, назвавшегося посланником короля, подал знак бывшим душегубам. Те откинули крышку, подняли тряпки, прикрывающие рубленые слитки. Тот осмотрел плату, кивнул – и дальше сундук понесли уже закованные в кирасы датские воины.
Зверев развязал кошелек, достал три серебряные монеты.
– Ловите, – кинул он по одной каждому пленнику. – Это талеры. Больше, чем здешний пахарь зарабатывает за несколько лет. Вполне достаточно, чтобы начать новую жизнь. Надеюсь, полученный урок отбил у вас желание богатеть на чужом горе. – Он помолчал и закончил: – Если вы еще не поняли, то это все. Моя торговля закончена, наш уговор – тоже. Вы свободны.
Бедолаги, видимо ожидая подвоха, продолжали стоять на месте. Андрей махнул рукой, прыгнул на ушкуй:
– Лучемир, правь к нефу. Для нас самое главное еще впереди.
Погрузка длилась до позднего вечера. Сколько именно датчане загнали на борт невольников, Андрей не знал – да и королевские воины, судя по всему, не очень заботились этим вопросом. Детей, родителей, стариков, мужчин и женщин никто не разделял, учитывались малыши или нет, с какого возраста – разговора не было. Просто на пристань перестали пригонять новые кучки невольников, и англичанин, немного выждав, убрал трап и отошел на середину бухты. К удивлению Зверева, он даже не особо просел в воду и со стороны казался полупустым. Даже неф, который последние четыре дня тщательно готовили в дорогу, и тот сидел в волнах куда глубже.
Выходить на ночь глядя в наполненное мелкими островами и скалами море путники не рискнули. Только на рассвете неф поднял паруса и, волоча за собой легко прыгающий на волнах ушкуй, выкатился из бухты. Следом, как и было указано англичанину, выбрала якоря каракка, развернула прямые паруса на двух передних мачтах, косые – на двух задних, резво помчалась следом, нагнав неф уже верст через пять, и заняла место слева, чуть позади. Дабы не выскакивать вперед хозяина, Мэтью Ро подобрал нижние прямые паруса. Корабли шли под крепким боковым ветром красиво и уверенно, делая не меньше десяти узлов. Чертовски удачная скорость! Ведь по лоции, что просматривал в каюте капитана Андрей, остров Фюн отделяла от пролива Каттегат примерно сотня миль. Там, в проливе, для возвращения в Балтийское море нужно было повернуть направо и одолеть узкий, миль десять, и длинный, с полста миль, пролив Эрисунн. По уму, пиратам следовало дожидаться добычи или перед проливом, или за ним. Еще существовал южный путь, вдоль континента, – но тем, кто решил караулить эти воды, не светило совершенно ничего. А вот сторожам Эрисунна, да еще с северной стороны…
В общем, было очень хорошо, что в самые опасные места корабли попадут, когда на море опустится темнота.
– Эй, Лучемир, – окликнул рулевого Андрей. – Сказываешь, дорогу домой завсегда найти сможешь?
– А как же, Юрий Семенович. Я здешние воды наизусть знаю.
– Риус, чего мы тогда берега держимся? В море правь, в открытое море. Не хочу, чтобы нас лишние глаза заметили. В море!
Первые три часа выполнить это требование было трудно – то и дело справа и слева вырастали из-за горизонта новые и новые острова, но затем земля стала напоминать о себе все реже. После полудня море стало и вовсе чистым.
– Лучемир, – подошел к старику князь. – Давай, братец… Севернее принимай. Севернее.
Старый кормчий без комментариев крутанул руль, пару раз глянул на небо, вернул штурвал в прежнее положение, наметив новый курс. Час, другой – каракка неожиданно отпустила рифы на первой грот-мачте, нагнала неф, подошла ближе, на полсотни саженей.
– Неверно идем!!! – заорал с борта англичанин. – Море там, там! Балтика там! Компас, компас смотрите!
– За мной иди! – махнул ему Зверев.
– Неверно, князь! Не туда!
– За мной! Просто иди за мной!
Мэтью демонстративно пожал плечами и оттолкнулся от борта. Парус забрали на рифы, каракка вернулась в прежнее положение. Впереди показалась каравелла – при виде двух огромных кораблей она резко вильнула вправо. Спустя пару часов им встретился тяжело нагруженный неф, на палубе которого тут же выстроилась команда, грозно продемонстрировав многочисленные копья и арбалеты. Первыми стрелять не стали, хотя часть бойцов торопливо полезли на мачты, и корабли разошлись правыми бортами, стремительно и безболезненно. Больше ни встречных, ни попутных судов им не встретилось, а часа через три начало смеркаться.
– Пахом, фонарь на корму повесь. Как бы каракка не потерялась.
– Князь Юрий Семенович не позволит, княже.
– В темноте могут просто потерять, без злого умысла… Эх, как бы кто из торговцев не настучал пиратам, что нас на пути встретил. Ганзейцы ганзейцам или датчане датчанам могут и пособить в добром деле ограбления иностранцев. Ладно, не топить же всех встречных без разбору? Особенно когда нечем…
Андрея беспокоило, что тихоходный неф каракка нагонит всегда. Легко. А видел он в зеркале как раз каракку… Однако ночь длинна. Коли Лучемира его чутье не подведет, не даст на скалы или остров налететь – за ночь полста миль нарезать килем можно. А там – поворот на запад. Широченным проливом Скагеракк выкатиться в Северное море, и по широкой дуге на восток – туда, где на лоции капитана Мэтью Ро указан край света, украшенный огнедышащими драконами и причудливо перевитыми морскими змеями.
Ночью Андрей почти не сомкнул глаз – но первые лучи солнца показали, что каракка никуда не потерялась, скользит по волнам на двести саженей левее и чуть-чуть позади.
– Все так хорошо и спокойно, что даже не верится, – пробормотал Зверев. – Лучемир, поворачивай к закату. Мне кажется, пора.
Точность его управления получалась плюс-минус лапоть. Но ведь он не в игольное ушко метился, а в пролив полсотни верст шириной. Трудно промахнуться.
Еще час, и глазастый Риус вдруг подпрыгнул, указывая вперед рукой:
– Земля!!! Земля! Деда, земля два пальца слева.
– В двух пальцах и минуем, – недовольно буркнул кормчий.
Князь Сакульский сбежал по лесенке с кормовой надстройки, прошел на нос, где паруса не закрывали обзор, остановился над площадкой гальюна. Наклонился вперед, словно это могло приблизить его к горизонту. И правда, впереди темнела какая-то полоска, медленно смещавшаяся к левому борту. А еще…
– Проклятье, парусник!
Темная точка, что находилась справа, на краю горизонта, на глазах распускала паруса, превращаясь в белоснежную птицу. Две мачты с прямыми парусами, две с косыми – каракка!
– Или ночью обогнала и у поворота дожидалась, или с самого начала бандит догадался, что мы на север уйдем. Куда еще деваться богатому торгашу без судовой рати?
Парусник направился им наперерез – и Андрей бегом кинулся назад, на палубу:
– Началось, мужики! Началось, к бою! Кирасы всем надеть, щиты за спину закинуть! Про арбалетчиков наверху не забывайте, про арбалетчиков! Рыжий, ты все помнишь?
– Да, княже! Сделаем!
Пиратская каракка сперва устремилась русским кораблям точно в борт, из-за этого немного промахнулась, отстав примерно на полверсты, и теперь быстро исправляла положение, нагоняя неф под всеми парусами справа сзади. Все в точности так, как и предсказало зеркало Велеса.
Князь Сакульский, застегнув ремни на плечах и сбоку, подхватил бердыш, решительно рубанул им воздух, перешел на левый борт и махнул рукой англичанину:
– Вперед! Вперед уходите! Вас не догонят!
Парусник с невольниками уронил нижние прямые паруса и стал медленно сдвигаться к носу тяжелого нефа.
– Вот и все, – решительно выдохнул Зверев. – Теперь нам остается только драться.
И он, решительно впечатывая шаг, сбежал на палубу:
– Пахом, свечи готовы?!
– Горят, княже! Ох, и повеселимся мы сейчас.
– Повеселимся, дядька. Да рассказать о том будет, мыслю, некому. Семьсот рыл на каракке… Ну, разве кто поверит?
Пиратский парусник накатывался, не думая снижать скорости. На палубе, готовые к штурму, толпились одетые в кирасы и кольчуги бандиты. Последнее обстоятельство разозлило Андрея больше всего:
– Неужто и наши тут отметились?
Послышался неровный стук – арбалетчики метились в рулевого.
– Риус, щитом закройтесь! – крикнул ему князь, а свой диск перекинул за спину. – Остальные под борт! Нас и так мало!
Холопы почти все уже скукожились возле «кошек», прикованных к сложенным петлями цепям. Зверев присел возле дядьки, поправил щит, чтобы легче перебросить вперед.
Еще немного, еще чуть-чуть…
Крики пиратов раздавались уже совсем рядом, казалось – над ухом.
– Рано, рано… – прошептал Андрей.
С каракки на неф полетели «кошки», заскользили по палубе, отколупывая от нее крупные щепки.
– Пахо-ом!!! – Князь вскочил, выбрасывая вперед одновременно щит и бердыш, закрывая холопа от арбалетчиков.
Натужно крякнув, дядька с полузамаха метнул вперед свою «кошку», что легко одолела пару саженей и брякнулась на каракку. Андрея что-то таки стукнуло по спине, но смотреть было некогда – они вместе с еще одним холопом бегом кинулись через палубу, подхватили слеги, поверх которых лежали сети с набранными на Фюне валунами, рванули их вверх. Спина от натуги заныла сильнее, чем ноги, – но слеги поддались, и сети через прорубленные борта рухнули наружу. Арбалетный болт ударил холопа в центр щита, пробив и дерево, и железо, несколько стрел стукнули в палубу рядом с Андреем, Пахом, вскрикнув, упал. Но почти тонна камней, ухнувшая в воду, резко натянула цепь, рывком сократив расстояние между судами до нуля. Шипы штурмовых мостиков начали один за другим с размаху впиваться в палубу.
– Я цел! – Пахом, оставляя кровавый след, на четвереньках пробежал до люка, спрыгнул на вторую палубу.
Андрей бросил взгляд влево – вторая цепь тоже натянулась, как тетива; вправо – на корме было пусто, – и решительно повернулся навстречу пиратам.
Те растекались по палубе, как зачерпнутая при глубоком крене вода. Вроде и много, но до люка, который защищал князь, докатились всего двое. Первый с ходу попытался уколоть его пикой в лицо – Андрей подбил древко вверх, поворачивая бердыш и делая шаг навстречу, коротко ткнул его подтоком в бедро, отступил вправо. Пират, набегавший слева, налетел на древко пики, споткнулся – и тут же получил тяжелый удар лезвием длинного топора под основание шлема. Князь резко махнул бердышом в правую сторону, заставив попятиться наседающих с той стороны бандитов, сам отступил влево, подбил плашмя выставленную слишком далеко вперед пику, рубанул ее владельца поперек лица.
– Дайте я! – взревел лохматый черноволосый и чернобородый мужик в разорванной на груди рубахе, с полуторным мечом и кинулся вперед, держа оружие двумя руками.
– Берсерк, что ли? – Андрей прикрыл лицо широким лезвием бердыша, держа его чуть наискось. Пират тут же попался в ловушку, длинным выпадом попытавшись уколоть князя в живот. Легкое движение ратовища влево, отводящее клинок, одновременно лезвие вниз – и оно аккуратно раскололо хвастуну самое темечко. Правда, положение получилось неудобным, и пришлось отступить на шаг, чтобы перехватить оружие удобным средним хватом.
Справа напрыгнул еще доброволец, уколол – князь, держа бердыш вертикально, отвел выпад; слева – опять отвел, закашлялся от пыхнувшего из люка дыма, но нижний удар все равно не упустил, прижав вражеский меч к палубе, а потом резко рубанув снизу вверх. Лезвие ударило пирата по кирасе, скрежетнуло, скользя выше, и разрубило подбородок, распоров лицо до левого глаза.
Бандиты приостановились, образовав вокруг опасного противника почтительный полукруг, но через считанные секунды вперед полезли пикинеры, теперь сразу шестеро. Князь пытался отвести одно острие – с другой стороны в кирасу упиралось другое. Отпихивал его – два других тыкались в лицо. Оставалось только одно: пятиться, не давая нанизать себя на огромную булавку. Пять шагов – он ощутил спиной борт, попытался оттолкнуть лезущее к горлу острие, отклонился назад и перекувырнулся в море.
Кираса не дала ощутить удара спиной о воду, но она же свинцовой тяжестью поволокла его вниз, в черную глубину. Зверев отпустил бердыш, выдернул нож. Рывком от плеча вверх срезал правый ремень, левый. Опустил руку вниз, полоснул себя по боку, еще раз, еще – но клинок, похоже, попадал по пряжке. Грудь с каждой секундой стискивало сильнее и сильнее, как испанским сапогом. Отчаявшись, он ткнул ножом себя в левый бок, ощутил резкую холодную боль, однако железо соскользнуло, помчалось в глубину без него – а князь отчаянно заработал ногами и руками. Еще, еще – но вокруг продолжала колыхаться непроглядная темнота. На миг он испугался, что перепутал направление и сам себя заталкивает в глубину, – но тут впереди появилось светлое пятно, стало расширяться в стороны, и он, уже не в силах удержать в легких воздух, выпуская серебристые пузыри, вылетел на поверхность.
Несколько первых вдохов показались самыми сладкими в жизни, он не видел и не чувствовал ничего, кроме них. Потом мысли чуть прояснились, он закрутился, нашел взглядом сцепленные корабли. Неф горел задумчиво и печально. Пламя еще не залезло наверх – туда, где бегали с оружием люди, – но на нижней палубе оно захватило все свободное пространство, факелами вырываясь наружу через многочисленные окна – или как там они на парусниках называются? Такие же факелы должны были лизать деревянные борта каракки по ту сторону корпуса, пролезать в ее окна, расползаться по стенам и потолкам.
– Танки железные, и те горят, – пробормотал Андрей. – А уж парусники…
В воду пока еще никто не прыгал – но скоро это должно было начаться, и Зверев поплыл в сторону, подальше. Через минуту князь наткнулся на щит, выбрался на него грудью и добавил хода, работая ногами и подгребая руками. Лето на дворе, вода теплая. Можно плыть, плыть и плыть…

* * *

– Должен сказать, князь, вы опять плывете неверным курсом.
Громкий голос заставил Андрея резко вскинуть лицо – он потерял равновесие, перевернулся, оказался под щитом, но тут же выправился, вынырнул и поднял голову. Рядом неспешно проползал похожий на крепостную стену Новгорода огромный борт каракки.
– Проклятье… Кажется, я заснул.
– За вами тянется кровавый след, князь Андрей. Вы сможете удержать веревку, или мне спустить паука?
– Удержу.
Через мгновение рядом упала петля. Зверев продел в нее руку, пару раз обмотал вокруг запястья – и через секунду легко и просто взлетел наверх. Ему помогли перевалить через борт, заботливые руки тут же начали раздевать.
– Почему ты вернулся, Мэтью? Я же сказал уходить!
– Когда я увидел, князь Андрей, как ваш неф полыхнул рядом с караккой, то понял, что опасаться совершенно нечего. Разве только поблизости появится другой корсар. Поэтому спустил паруса и стал дожидаться вашего шлюпа. Он рыскал возле пожарища, словно кого-то искал. Я понял, кого, и вернулся, чтобы помочь… Князь, да вы… У вас рана на боку, в спине, на бедре! Вы весь истекаете. В каюту, князь. Не беспокойтесь за шлюп, я возьму его на буксир, и мы под всеми парусами…
– Нет, капитан! – вскинул руку Андрей. – Ни в коем случае! Через Балтийское море для нас хода нет. Сожрут. Старика с ушкуя к штурвалу поставьте, он дорогу знает…

* * *

Второй раз князь Сакульский пришел в себя, когда ему в рот неловко попытались налить вина. Он закашлялся, открыл глаза:
– Пахом, ты жив?!
– А что мне сделается, княже? Это ты, сердешный, два дня глаз не открывал. А я как в трюме хворост запалил, наверх вылез, глянул… В ноге стрела, встать не могу, оружие на палубе обронил. Какой из меня боец? Ну, срезал кирасу, щит за борт кинул и сам вывалился. Отплыл немного, а потом меня рыжий подобрал.
– Рыжий?! – испугался Андрей. – А Лучемир, Лучемир что?
– У штурвала наверху стоит, с англичанином ругается.
– А чего ты тогда про Риуса мне сказываешь?
– Дык, рази этот слепой пень меня увидит? Мальчишка нашел, кто ж еще! – Пахом вздохнул. – А Тришку не нашли. И еще пятерых холопов. Видать, не свезло… Англичанин сказывал, коли кто из корсаров за нами еще и гнался, то, найдя на волнах головешки и несколько сотен трупов, наверняка передумали. Такой дорогой приз никому не надобен. Зачем мертвым добыча? Ты это… вина попей, княже. Для крови полезно. И мясца поешь. А то бледный, ровно призрака увидел. Кушай.
Три дня Зверев наслаждался покоем и ожидал, когда затянутся на его княжеской шкуре новые дыры – так, чтобы от резкого движения не разошлись. Но в его каюту все-таки ворвался возмущенный капитан и принялся тыкать пальцем в пергаментные страницы лоции:
– Ваш глупый старик убьет нас всех! Вы посмотрите, куда он нас ведет… Вот, вот, князь, посмотрите. Сюда. В море, в открытое море! Мы сгинем там все во льдах и пустоте! Я пытаюсь ему указать, но он не слушает, да еще холопы ваши мешают. Тут кто капитан, кто князь? Кто ведет судно?
– Успокойся, Мэтью… – Андрей откинул одеяло, натянул на себя поверх повязки чистую рубаху, опоясался. – Пойдем, глянем.
– Вот, вот, – забегая вперед, тыкал пальцем в карту англичанин. – Мы должны были выгрузиться в Норвегии. Ибо дальше есть земля – но она мертвая, ледяная. Ни городов, ни портов. А потом и вовсе одно море!
Князь Сакульский, кивая, глянул на компас. Тот показывал, что север находится где-то за спиной. Значит, каракка идет на юг. Кольский полуостров, получается, остался позади, и они уже пересекают Белое море.
– Два дня еще потерпи, Мэтью, – высказал свое решение Андрей. – А там посмотрим.
Но двух дней ждать не пришлось, уже через пару часов на носу закричали:
– Земля!
И вскоре парусник миновал узость меж поросшими лесом островами.
На Мэтью Ро было страшно смотреть. У него отвалилась челюсть, округлились глаза, он смотрел в лоцию, по сторонам и бормотал то и дело: «Land!» Еще больший шок он испытал, когда новым днем каракка, скользнув между низкими островами, промчалась под всеми парусами в широкое устье Северной Двины и легко прошла под бревенчатыми стенами Михайлов-Архангельского монастыря.
– Вы видите, князь? – забывшись, схватил Зверева за рукав англичанин. – Это город! Это земля! Мы открыли землю! Новую землю!
– Очнись, Мэтью, – покачал головой Андрей. – Здесь люди живут. И уже не первый век. Это Россия, Русь. Мы приехали домой. И в порту ты получишь свои законные семьдесят талеров. Следите за парусами, капитан. Боюсь, Лучемир в них запутается. Слишком много, и все разные.
– Русь? Московия? Мимо Норвегии? – Голова англичанина усиленно работала, но усвоить этой истины никак не могла. – Русь? За краем земли?
Подойти к холмогорским причалам каракка не смогла – стала цеплять брюхом дно еще на русле, – и Лучемир приказал отдать якоря. Парусник вытянулся носом против течения, и на берегу начала стремительно собираться толпа: такой громадины здесь еще не видали.
Князья Друцкий и Сакульский приплыли на берег в первой лодке и сразу разошлись. Андрей двинулся по постоялым дворам: скотину покупать, к иной провизии прицениваться. Прокормить две с половиной тысячи человек – это не шутка. Тут целая отара и два погреба припасов за раз требуются. Кто столько еды без предупреждения запасать станет? Дядюшка же остался на берегу: искал лодочников, чтобы людей с парусника на берег перевезти, а заодно разведывал, нет ли ладей, что согласятся живой груз на Ладожское озеро доставить. Морскому паруснику на русских реках делать было нечего.
У Андрея дело двигалось быстро: те хозяева, у кого имелась на дворе скотина, нежданному заказу только радовались. Соглашались и приготовить, и в указанное место на берег принести – только задаток давай. Но после посещения седьмого двора его нашел Риус:
– Княже, Андрей Васильевич! Воевода здешний князя Друцкого за измену в поруб посадил. И этого… англичанина, тоже.
– Вот… – Зверев сплюнул. – Давай, веди. Где тут изба губная? Нет… Сперва саблю мне принеси с ушкуя, ферязь новую… Пахому скажи, он знает.
В воеводскую резиденцию он ворвался решительно, как человек, которому должны подчиняться, а не указывать. Трое холопов, одетых в дорогие кафтаны, с саблями и плетьми, ломились следом, готовые поддержать господина.
– Кто тут воевода?! Ты, что ли? – остановился Зверев перед боярином в возрасте, с длинной ухоженной бородой, подернутой проседью, со шрамом на лице, оставшемся в память о какой-то сече. – Я князь Андрей, Сакульский по праву владения, урожденный боярин Лисьин! Побратим дьяка Ивана Кошкина и личный друг государя нашего, Иоанна Васильевича, что перстень вот этот с его руки подтверждает! Кто ты такой, что самоуправство здесь творишь?! Почему достойного князя из древнего рода Друцких в поруб сажаешь и изменой хулишь? Почто кормчего моего взял? Ныне же побратиму своему в Разбойный приказ о такой измене грамоту отошлю, на дыбе за нее отвечать станешь!
– Ах, вот оно что! Хозяин иноземцу появился, – поднялся навстречу боярин и стукнул кулаком по столу. – Это ты меня Разбойным приказом пугать вздумал? Это ты меня хулить хочешь? Молоко на губах не обсохло, а уж родом чужим похваляться удумал! А кто сюда англичанина на корабле своем приволок? – указал пальцем в сторону реки воевода. – Предки наши причалы сии строили, путь во все концы света торили, тайну русел удобных берегли. Пять веков, пять веков тайна сия за семью печатями хранится, никто, окромя купцов русских, ее не ведает! Пять веков! А ты, князь, разом решил на весь свет о ней разбрехать, сам же схизматикам поганым пальцем ткнуть?! Хочешь, чтобы у нас, на морях Белом да Северном, такое же паскудство, что на Балтике, творилось?! Чтобы тати шлялись всякие да иноземцы лживые? Чтобы монополия русская на торговлю свою сгинула и всякая шваль сюда налезла? Так вот не бывать этому! – Боярин опять стукнул кулаком об стол. – Исстари заведено иноземцев, в порты наши забредших, смерти немедля предавать. Дабы разбойников да купцов чужих на землю русскую навести не могли. На сем стоим, и закон сей неколебим до века. Ныне же грамоты наместнику новгородскому и в Разбойный приказ отсылаю о напасти случившейся. Немедля! Ужо написаны. А посему вот тебе мое слово, князь Андрей, урожденный Лисьин. Коли не хочешь за измену свою ответить, до вечера голову иноземца мне сюда принеси. Либо голова англичанина твоего у меня в сундуке лежать будет, либо ты сам в Разбойный приказ в цепях поедешь. А там, что побратим твой придумает, не моего ума дело. Я свой долг исполню полностью. Терентий, сюда иди, возьми ключ от поруба. Отдашь изменников наших гостю вот этому. Он до вечера суд княжеский чинить станет. А после заката – ужо мы свой учиним.
– Пойдем, княже, – позвал Андрея сгорбленный холоп. – Здесь, во дворе, они дожидаются. Токмо подпорку уберу…
Спустя полчаса пленники и их освободитель сидели за столом постоялого двора.
– Не ожидал, не ожидал, князь Андрей, – неторопливо обрезая маленьким ножиком кусок паровой белорыбицы, восхищался Юрий Семенович. – У тебя талант вразумлять тюремщиков. В Любеке за один день на воле оказался. Здесь за един час свободу нам добыл. А я уж до снега готовился в порубе бока отлеживать. Не ожидал.
Зверев же смотрел на жадно поглощающего неведомый деликатес, тощего сына английского адмирала и лихорадочно пытался найти хоть какой-то выход из сложившейся ситуации… Мало того, что англичанин – так еще и адмиральский сын! Вот уж воистину – прямо британскому адмиралтейству тайну подарить. Хорошо, хоть об этом воевода прознать не успел.
– Ты мне нравишься, капитан Мэтью Ро, – перебив дядюшку, сказал князь Сакульский. – Жаль с тобой расставаться. Не хочу. Чего ты забыл в своей туманной угрюмой Англии? Оставайся здесь, у меня при дворе. Положу тебе жалованье вдвое больше капитанского, жену подберем ладную да ласковую, дом построю большой и светлый. Живи. Живи, Мэтью!
Извечная дилемма: человеческая жизнь против многовековой важнейшей коммерческой тайны, дружба и симпатия против государственных интересов. И чего бы ни требовала совесть, мораль, справедливость – но государственные интересы неизменно оберегала неумолимая смертная казнь.
– Оставайся, Мэтью…
«Оставайся, и князь Сакульский сможет поклясться, что подаренная тебе тайна никогда не покинет пределов Руси. И тебе не нужно будет умирать. Ты станешь веселым и счастливым кормчим, иногда будешь стоять у штурвала ушкуя, но куда больше времени – отдыхать в уютном домике, ожидая, не нужно ли ныне поехать куда княжеской чете, или они заняты другими хлопотами. Оставайся…»
– Нет, князь, – замотал головой англичанин. – Мне не терпится рассказать отцу о своем открытии. Представляю, какие у него будут глаза, когда я скажу, что знаю новый путь в Московию! Что нам не нужно прорываться через Балтийское море и торговаться с датчанами и Ганзой…
– Что ты сказал?! – Андрей так хлопнул ладонью по столу, что подпрыгнули и англичанин, и князь Друцкий. – Ты считаешь меня плохим и недостойным правителем?
– Нет, князь, – растерянно пробормотал сын адмирала. – Я ничего такого не говорил.
– Ты обвиняешь меня во лжи?! – резко поднялся Зверев, выдернул саблю и плашмя хлопнул ею по столу. – Эй, Риус! Дай капитану свой клинок. Во двор, Мэтью! Такие оскорбления смываются только кровью.
Человек может остаться на новом месте только добровольно. Если держать его силой, страхом, обманом – он все равно сбежит. Оставаться добровольно англичанин не захотел.
Во дворе холопы торопливо растащили телеги, убрали к стене ясли, турнули из лужи разомлевшего хряка.
– Простите, князь, я не хотел вас обидеть. Если вас устроят мои извинения, я готов принести их в любом виде.
– Зачем столько слов? Это всего лишь поединок, Мэтью. Неужели у вас в Англии не бывает дуэлей? Ты умрешь – и я успокоюсь. Ты убьешь меня – и меня перестанут мучить муки совести. Все честно.
– Я не хочу вас убивать, князь.
– И я тебя, Мэтью. Но мы мужчины, воины. Нам положено убивать друг друга во имя славы и по долгу службы. Давай сделаем это красиво.
– Как скажете, князь… – Англичанин наконец взял у рыжего мальчишки саблю и вышел в центр двора. – Постараюсь удовлетворить ваши желания.
Они скрестили клинки – и Андрей вдруг понял, что напоролся на очень сильного противника. Мэтью Ро атаковал его быстро, решительно, хорошо отработанными приемами. Почти все его выпады основывались на глубоком переносе клинка – пытаясь парировать, Зверев лишь открывался, и от ран его спасало только поспешное отступление. Пробежав за считанные секунды весь двор, он запрыгнул на телегу с бочками, по ней перескочил мимо англичанина обратно на середину вытоптанной площадки, взмахнул клинком, собираясь для новой стычки. Совесть от предчувствия близкой смерти моментально уснула. Теперь князь думал только об одном: о схватке.
Сын адмирала развернулся. Левая рука заброшена за спину, на лице написано абсолютное спокойствие, клинок – в полусогнутой руке перед собой. Он засеменил ногами, подбираясь ближе, резко выбросил руку. Андрей попытался подбить его клинок вверх – но Мэтью еле заметным движением кисти подкинул кончик оружия, сабля князя проскочила перед ним, и он благополучно закончил выпад. Зверев еле успел отпрыгнуть, чтобы не получить клинок в горло.
Англичанин тут же пододвинулся, снова выбросил руку. Андрей попытался отбить саблю влево – она описала понизу петлю и оказалась перед его открытой грудью, устремляясь в самое сердце. И опять князь чудом отпрянул в последний момент, отойдя к свиной луже, а сын адмирала сделал новый выпад и… Андрей вдруг сделал шаг не назад, а вперед, к наклонившемуся в глубоком выпаде противнику, отгораживаясь от его сабли своей, поставленной клинком вниз. На миг они встретились глазами – и князь рванул клинок вперед и вверх, поперек груди недавнего капитана. Шагнул мимо него, поднялся на крыльцо, вошел в дом и упал в трапезной на лавку, кинув на стол окровавленный клинок.
– Хозяин, хлебного вина мне неси. Много. И человека в губную избу пошли, за воеводой. Воевода ждет…

* * *

Поединок стал последней каплей, после которой князь Сакульский окончательно утратил интерес к своему предприятию. Он шел вместе с набитыми людьми ушкуем и ладьями через Выгозеро и Повенецкий залив, Онегу и Свирь, покупал еду, требовал делать остановки для отдыха запертых в трюмах людей – но никакой радости от успеха, от близкого окончания пути он не испытывал. Душа его дрогнула только тогда, когда ладьи вошли в устье Вьюна и стали одна за другой с шелестом врезаться в песчаный берег затона. Но дрогнула не оттого, что сделал он, – а от зрелища огромного водяного колеса, которое стояло недалеко от журчащего, прыгающего вниз по камням ручейка. И еще оттого, что за колесом выглядывала над лесом луковка церкви с позолоченным православным крестом.
Усталые невольники выбирались на берег, рассаживались в траве, ходили взад и вперед, пользуясь возможностью размяться. Корабельщики привычно шарили в кустах в поисках сухих веток, раскладывали костры.
– Андрей, Андрюша! Вернулся!
По тропинке, забыв об огромном животе, бежала княгиня – Зверев кинулся навстречу, обнял:
– Что же ты делаешь? Что не бережешь себя? Девки где?
– Вернулся, вернулся, родный мой… Как ты? Цел? Как хлопоты твои?
– Разве не видишь? Привез людей, как и обещал. А ты как? Откуда все это? Церковь, мельничное колесо?
– Как же? Ты сам сказывал, что сделать хочешь. Ты мне серебро оставил, я мастеров выписала, на Валаам сплавала… Освятили уже храм, действует.
– Потрясающе! Когда успела?
– Скучала больно, искала, куда руки с тоски приложить. Да идем же, идем… Баньку стопим с дороги, стол накроем… – Женщина крепко прижалась к его груди.
Князь постоял немного, удерживая жену рядом, потом отпустил объятия:
– Ступай, я сейчас догоню.
– Нет, – вцепилась Полина ему в руку. – Никуда больше не отпущу.
– Да здесь я, здесь…
Андрей немного вернулся назад по тропе, остановился, прокашлялся и заговорил:
– Слушайте меня все! Отныне здесь будет ваш дом, ваши поля, а я, князь Сакульский, стану вашим господином. Знаю, многие из вас боятся перемен и, верно, думают: а не сбежать ли им назад? Так вот, слушайте и запоминайте. Отныне вы живете на Руси и только по ее законам. На Руси не делят людей на животных и хозяев. На Руси все люди равны. И хотя я ваш хозяин, вы можете жаловаться на меня в суд земский и воеводский. И судить нас станут, как равных пред Богом и имеющих равную душу. Мой суд можете признавать лишь до тех пор, пока сочтете его справедливым. На Руси нет рабов. Да, я заплатил за вас деньги. Но если вы трудом своим скопите этот заклад и вернете его мне, то станете вольными людьми и сможете идти, куда пожелаете. Людей без долгов даже царь русский не имеет права удерживать против их желания. И последнее. Русская земля святая, и она не рождает рабов. Даже если вы не сможете отдать заклады, продадите себя с головой, будете все в долгах – дети, родившиеся у вас, все равно станут считаться свободными. И будут таковыми, пока сами не продадутся в холопы, не пойдут на службу, не сядут на землю или не наберут долгов. Запомните это, смертные. Свобода тем, кто рождается, равный суд для всех, запрет на торговлю теми, кто не продавался сам. Даже вами, как только вы вспашете первую борозду. Такова Русь. Подумайте над этим, если вдруг захотите ее покинуть. А теперь все – наверх. Пахать этим летом поздно, но построить до зимы дома, поделить пашни, решить, сколько нужно подъемных на скотину, плуги, грабли и прочее добро, да накосить сена до холодов еще успеете.
Люди, неуверенно переглядываясь, начали подниматься от заводи к деревне. Криков, плача среди переселенцев слышно не было, и у Андрея наконец отлегло от сердца.
– Ну что, Пахом, – припомнил он давний спор, – оказывается, можно и проклятым золотом добро совершить?
– Сатана – это отец лжи, княже, – покачал головой холоп. – Его невозможно обмануть. Его невозможно обхитрить. Он всегда останется в выигрыше.
– И что он смог выиграть у меня? Ну, ответь, Пахом!
– Оглянись сам, княже. Ты оставил жене честное злато и серебро. На них она построила храм, который будет служить людям. Она построила мельницу, что станет служить людям. А что сделал своим золотом ты?
– Разве не видишь? Я привел людей на пустующие пашни.
– Да, княже. Многие века люди воюют, чтобы отнять чужую землю, чтобы осесть на ней, жить, плодиться и размножаться. Вспомни, что ты делал последние дни. Сколько сил потратил, сколько рисковал, сколько крови пролил, сколько раз переступал через свою совесть. И чего ты добился этими муками? Ты своими руками отдал русскую землю иноземцам. Людям иной крови, иной веры, иного семени. Сам привез их, и сам отдал.
– Пройдет пара поколений, Пахом, и они станут такими же русскими людьми, как ты и я, детьми этой земли.
– Не знаю, княже. Я не знаю, что будет потом. Но сейчас ты уже отдал русскую землю чужакам, и в этом уголке Руси уже нет места, чтобы поселиться русскому человеку. Разве это не выигрыш Сатаны? Пусть маленький. Но из малых побед складываются большие.
– Ты считаешь, пусть лучше земля пустует? А так – уже в следующем году заколосятся пашни, смерды начнут платить оброк.
– Платить… Помнишь, княже, для кого прибыток важнее души?
– Перестань, Пахом. Сколько ни заботься о душе, но жить на что-то нужно. Есть, пить, воинов для битвы снаряжать.
– Отец лжи умеет казаться победителем в любом споре, князь. Но прав ли он на самом деле? Прости, князь, моего умишки не хватает, чтобы ответить на все вопросы. Сказывают, верно отвечать умеет лишь душа. Но как спросить ее?

Эпилог

– Барон Тюрго! – изумленно вскинул руки Андрей. – Вот уж кого не ожидал увидеть, так не ожидал. Какими судьбами в моем княжестве? Только не нужно сказок о случайностях. Случайно забрести в мое имение никак невозможно.
– И не подумаю, князь. Мой повелитель, как я уж сказывал, ищет вашей дружбы, князь. Минул год, как мы не виделись, и лишние двести талеров, надеюсь, вам не помешают?
– Король Кристиан решил одарить меня снова? – Зверев усмехнулся. – Вот уж не ожидал…
– Какой король Кристиан? – поморщившись, отвернул голову гость. – Забудьте этого безумца! Вы представляете, в очередном порыве бешенства он приказал согнать почти всех жителей острова Фюн в порт и продал первому проезжему торговцу в рабство! Это оказалось последней каплей, народ Дании восстал. Народ Швеции, едва Стокгольм достигло известие о бунте, объявил о выходе из унии, и Дании трех королевств больше не существует. Зато есть королевство Швеция, на трон которого ступил король Густав Ваза, сын Эриха Юхансона, убитого во время Стокгольмской кровавой бани. Именно от его имени я и хочу…
– Постой, дорогой барон, – поднял палец князь Сакульский. – Так что там случилось с добрым королем Кристианом?
– Кристианом? – запнулся Ральф Тюрго. – А, этот безумец… Вы представляете, у него оказалась армия. Набрал на какие-то деньги наемников. Но что еще страннее – ему в поддержку выступил бургомистр Любека Юрген Вулленвевер, тоже сумевший нанять несколько тысяч пикинеров. Они соединились, вступили в битву с восставшими и оказались разгромлены. Их взяли в плен. Кристиан ныне заключен в замок Сенерборг навечно, а Юрген Вулленвевер за измену был подвергнут пытке и казнен на главной площади Любека. Сказывали, он тоже ухитрился кого-то продать в рабство. Кажется, тамошних католиков. Он ведь зело рьяно боролся против Римской церкви! Но оказался слаб. На этот раз победил Рим.